Work Text:
— Глаза-то красить зачем? И так большие!
— А, ты ничего не понимаешь! Дай сюда тушь. Да не эту, а вон ту. И подводку давай. Что ты мне суешь, это карандаш для губ! Марикита, где у вас подводка для глаз?
— Это на мужском лице кажется, что большие, — объяснял Рокэ минуту спустя, кропотливо обводя правый глаз. — А на женском должны быть еще больше. И если хочешь знать, у морисков в Багряных землях все подряд глаза чернят сурьмой, мужчины даже чаще, чем женщины. Потому что, — он взялся за левый глаз, — мужчины чаще бывают за городом, в пустыне, а когда в воздухе все время пыль и песок, краска глаза отчасти защищает.
— А это, наверное, красиво, когда у мужчин глаза накрашены... — вздохнула Марикита, любуясь плодами его трудов.
— Хм... да, пожалуй, — кивнул Рокэ, вспоминая свои поездки к морисским родичам. — Во всяком случае, я еще не встречал мужчин, которым бы это было не к лицу... Куда опять тушь подевалась?
***
А начиналось-то все с безобидного на первый взгляд разговора в коридоре отеля. По пути к лифту Рокэ перехватили трое знакомых ребятишек.
— Дядя Росио, а дядя Росио, — с ходу начала племянница Лола, — а ты кэналлийскую кадриль помнишь?
— Естественно.
— А станцевать бы могли? — спросил тощий, скуластый Мигель, который, кажется, увивался за Лолой, кажется, с переменным успехом.
Рокэ только плечами пожал. Кадриль он не любил: он всегда предпочитал такие танцы, где вы вдвоем с партнершей — ну, или с несколькими партнерами, — делаете что хотите. Вдохновенно импровизируете. А «кадриль а-кэналли» — сложный постановочный танец на восемь пар, где шестнадцать человек выплетают замысловатый единый узор, и не приведи Создатель кому-то из вас сбиться, сделать лишний шаг в змейке или развернуться не в ту сторону при перемене партнеров. Своего рода танцевальная головоломка. Потому ее и танцуют так редко. Но при дворе соберано ее, разумеется, время от времени танцевали, по большим праздникам, и все отпрыски соберано, разумеется, ее разучивали. Спросить у Рокэ, помнит ли он кэналлийскую кадриль, было все равно, что спросить, помнит ли он азбуку или таблицу умножения.
Лола, Мигель и еще один парнишка помладше, которого Рокэ знал в лицо, но не по имени, о чем-то оживленно и яростно зашептались. До Рокэ долетали только отдельные фразы, вроде «Нет, ну все равно!», «Это слишком сложно...» и «Ну а другой выход у тебя есть?!»
Наконец Лола обернулась к нему и сказала:
— Ну хорошо. А за женщину станцевать ты бы смог?
— За женщину?..
Лолита раздраженно фыркнула.
— Мы привезли в Олларию кадриль. Ставили. Готовились. Костюмы шили. И тут эта коза!..
— Ну Лола!
— Ну что Лола? Я уже двадцать четыре года Лола! И тут эта Пепита взяла и подвернула ногу! В окошко она прыгала, видите ли! Кавалер ее ловил, видите ли! И промахнулся. Коза!!!
— Она-то здесь при чем? Он промахнулся, он и козел.
— А она коза, потому что положилась на незнакомого парня, да еще и талигойца к тому же! Еще бы не коза! Они нашли друг друга! С чего она взяла, что какой-то олларский пентюх ее поймает? Вот теперь у нее растяжение, доктор велел три дня на ногу не наступать. Ну ты понимаешь?
Рокэ кивнул. Чего ж тут непонятного? Шестнадцать человек приехали в Олларию, на этот дурацкий фестиваль, чтобы станцевать эту дурацкую кадриль, и уедут несолоно хлебавши, потому что одна там коза подвернула ногу. И это вообще-то не его дело, но...
— Да нет, — вмешался парнишка без имени, — ну ты, Лол, совсем уже. Одно дело — знать мужскую партию, а другое дело — за женщину станцевать.
— Можно подумать, я ни разу не танцевал за женщину! — хмыкнул Рокэ.
— Это в смысле? — удивился парнишка без имени.
— Это же кэналлийская кадриль! — объяснил Рокэ. — Там вечно партнеров не хватает. За кого надо, за того и танцуешь. Это ты еще с плюшевым медведем не танцевал вместо партнерши!
Он обвел взглядом своих собеседников.
— Ну, чего стоим-то? Пошли! Мне же еще одеться нужно будет.
И он стремительно зашагал в сторону помещений, отведенных под гримерки и раздевалки. «А я же вам говорила! — послышалось за спиной. — А вы — «не согласится, не согласится!» Что я его, не знаю, что ли? Дядю Росио — его на слабо брать надо!»
Рокэ только криво усмехнулся себе под нос. Лола, конечно, приходилась ему племянницей, но на самом деле разницы между ними было всего восемь лет, и она привыкла им помыкать еще с тех пор, как сама она была щекастой избалованной крохой в пышном платьице, а Росио — тощим большеглазым младшеклассником, впервые нашедшим себе кого-то, кого можно опекать и защищать. За минувшие годы малыш Росио превратился в Рокэ и отрастил себе стальные мышцы, ядовитую ухмылку и непрошибаемую броню против любых хитрых уловок, но их отношения с Лолитой принципиально не изменились. В сущности, ей достаточно было просто попросить. Но ладно, так и быть: нравится племяннице думать, будто им можно управлять, как мерином в упряжке — пусть себе думает. Тем забавнее будет, если этот фокус попытается повторить кто-нибудь еще.
***
И вот теперь Рокэ сидел в гримерной и привычно наводил красоту. Тональник под цвет кожи — насилу еще нашли такой светлый, — белила, румяна, тени... И отражение в зеркале постепенно преображалось: из ехидного мужика немного за тридцать в красотку лет на десять моложе. Не менее, впрочем, ехидную. Ладно, остальное придется делать мимикой... Немного потренировавшись, он наконец поймал нужное выражение лица. Вместо «не влезай — убьет!» «ну как бы пробуйте». Ничего, со сцены сойдет. В бытность унаром Рокэ не раз доводилось играть девиц в школьных спектаклях, и сейчас он без особого труда вошел в привычный образ. Не женщина как она есть — это другое, — а женщина, какими их представляют мужчины. Что получилось — это он сразу понял по изменившемуся отношению парней. Парнишка Хоакино, только что болтавший с ним, как ни в чем не бывало, внезапно пропустил его вперед, да еще и дверь придержал. Когда понял, что сделал, сам смутился страшно, а Рокэ только повел глазами и кокетливо взмахнул веером. Играешь — играй на все деньги!
Платье бедняжки Пепиты село, как на него и шили. Пепита, рыдавшая в три ручья с тех пор, как заботливая Лола ей объяснила, КАК она всех подвела, теперь, когда дело, по-видимому, выправилось, только слегка всхлипывала и шмыгала носом, помогая Рокэ одеваться.
— Не застегнется!
— Да ладно, застегнется!
— Не застегнется, я тебе говорю!
Застегнулось как миленькое. Корсаж взялся затягивать кузен Хулио, девицы подступиться не рискнули. Зато уж советов надавали с три короба!
— Ты коленкой, коленкой упрись...
— Вдвоем надо, в одиночку тут не справиться...
Хотя на самом деле и корсаж затянулся легко. Благо, пышных боков, которые можно утягивать до бесконечности и еще чуть-чуть, у Рокэ не наблюдалось: сразу начинались мышцы и ребра, которые особо не утянешь. Закончив тянуть и завязав шнурки, Хулио, не сдержавшись, от души хлопнул Рокэ по спине, словно не корсаж затягивал, а подпругу на жеребце. Рокэ в ответ окрысился не хуже того жеребца. Хулио выругался и отдернул руку. «Да ты хуже, чем твой Эль Ниньо!» Рокэ только ухмыльнулся злорадно. Заодно выяснилось, что у Рокэ талия тоньше, чем у Пепиты. Нарочно рулетку брали мерить. Потом еще минут пятнадцать галдели, выясняя, то ли у Рокэ талия тоньше, то ли у девицы толще. Пока в дверь гримерки не сунулся распорядитель и не напомнил, что их выход через десять минут.
Ни о каких репетициях, разумеется, и речи не было: и некогда, да и негде — вы представляете, сколько места нужно под полный сет кадрили а-кэналли? Вышли так и станцевали нормально. Кадриль — танец бальный, придворный, и лучше всего смотрится сверху, откуда-нибудь с галереи. Ну или с камер под потолком. Когда широкие юбки кружащихся дорит распускаются причудливыми лилиями и стройные доры в черных, шитых серебром одеяниях прищелкивают каблуками. Нормально сплясали, для Олларии и подавно сойдет, а что потом соберано скажет — другой разговор. Рокэ под конец не удержался — выскочил из круга, шепнул пару слов музыкантам-кэналлийцам, и те грянули фанданго. Потому что после торжественной кадрили просто необходимо было размяться и оторваться. И публике, кстати, фанданго тоже понравилось больше кадрили.
Потом, конечно, стоило бы уже пойти и переодеться, но они как-то засиделись: пели, и пили, и снова пели, и Рокэ под конец опустился до того, что спел вместе с девицами Лолину любимую «Три красавицы небес», где «Лолита» незатейливо рифмовалось с bonita, а нищий отдавал последние гроши за букет прекрасных роз. А тут вдруг, откуда ни возьмись, объявился братец Рубен и напомнил, что у них впереди еще выставка «местных пород лошадей», и что, конечно, лучше, если кэналлийских морисков станет показывать красивая дорита в национальном костюме, а не какой-то невнятный коновод от устроителей.
— Особенно если эта дорита — ты, Росио! А то твой Эль Ниньо одного коновода уже сожрал, и они теперь с ним дело иметь отказываются. Так что встал и пошел, одна нога здесь, другая там!
И надо было бы, конечно, отказаться или хотя бы немного поломаться для виду, но внутри Рокэ уже бултыхалось с полторы бутылки доброго кэналлийского, сопротивляться было лень, и вообще, снявши голову — по волосам не плачут. Тем более, что Эль Ниньо в самом деле был его, и это был тот еще подарочек. Полное имя этого жеребца помнил только сам Рокэ и племенные книги, а в обиходе его звали попросту «Эль Ниньо», и совпадение этого имени с небезызвестным природным явлением было отнюдь не случайным. Рокэ в своем вороном души не чаял именно за то, за что все остальные его ненавидели: за мерзкий норов, непредсказуемость и незаурядный ум — который, как обычно и бывает с лошадьми, оборачивался находчивостью в изобретении всяческих пакостей. Здесь, в Олларии, едва прибыв сюда вчера вечером, Малыш уже успел доставить немало хлопот — это если пересказать цензурными словами то, что говорили по этому поводу конюха. На самом деле там было развернутое высказывание на причудливой смеси кэналлийского с талигойским, где упоминались четверо Абвениев, Ракан и сам Эль Ниньо, которые вступали между собой в самые немыслимые сношения. Если же изложить события коротко и цензурно, то где-то примерно к четырем утра мориск отдохнул с дороги, отоспался, соскучился, высунул голову из денника и отодвинул задвижку на своей двери, а заодно и на нескольких соседних. После чего отправился гулять по конюшне, перепробовал мюсли из нескольких мешков, выбрал самые вкусные, сожрал полмешка, устал, зашел в пустой денник и лег почивать на боку, прямо на голом бетонном полу. Проснувшиеся поутру дежурные конюха разогнали беглецов по местам (что отчасти осложнялось тем, что лошадки были не местные, поэтому никто не помнил, кто где стоит, да и нормальных табличек на денниках не было), после чего кто-то из конюхов заглянул в пустующий денник, обнаружил там лошадь, не подающую признаков жизни, и умчался прочь, оглашая конюшню бессвязными воплями на тему «Там у вас мертвая лошадь!!!» К тому времени, как на конюшню сбежались все, кто мог, включая, собственно, самого Рокэ, Эль Ниньо как раз проснулся и вышел посмотреть, что случилось и отчего все так кричат. Нельзя не отметить, что с полмешка мюслей и лежания на холодном бетоне этому засранцу ровным счетом ничего не сделалось!
В общем, Рокэ чувствовал себя немного виноватым, и поэтому пошел и честно два часа работал коноводом, в положенный черед показывая лучших потомков Роньяски. И даже на высказывания ведущего вроде «Что может быть лучше красивой лошадки? Только красивая девушка! А что может быть лучше красивой девушки? Красивая девушка с красивой лошадкой!» не кривился и не скалился, а мило улыбался, будто бы так и надо. А что Эль Ниньо у него в руках при этом вставал на дыбы, так это просто конь норовистый.
Заодно Рокэ обнаружил, что юный Ричард Окделл, герцог надорский, своих лошадок тоже показывал лично. Окделл привез в Олларию свое национальное достояние, лошадей породы «надорская упряжная» (судя по всему, потомков несчастных линарцев, которые каким-то чудом попали в тамошнюю глушь и смешались с местным поголовьем). «Надорские упряжные» были представлены мерином и кобылой, крупными и сонными, с хвостами, обрубленными под корень, и мелким вредным жеребом желтой масти. Желтый тоже успел прославиться сегодня, почище Эль Ниньо. Вообще он был задирист не по росту, «всех кобыл покрою, всех жеребцов побью» — это сразу бросалось в глаза, потому что он был разукрашен характерными отметинами (ни кобылы, ни жеребцы такого не приветствуют). Но когда Эль Ниньо стал выпускать лошадей из денников, с мориском желтый благоразумно связываться не стал. Вместо этого он вышел из конюшни и отправился приключаться. Каким-то образом забрел на пандус шикарного модернового отеля, где селили королевских гостей, поднялся по этому пандусу на третий этаж, перепробовал на зуб все искусственные растения, стоявшие в кадках вдоль галереи, отыскал среди них единственную живую пальму и объел ее на ту высоту, куда мог дотянуться, опершись передними копытами на край кадки. После чего пошел и навалил кучу прямо под окнами люксового номера герцогини Придд. Потом уперся в край галереи третьего этажа и остался стоять в задумчивости, видимо, решая, как жить дальше. А герцогине поутру приснилось, что она снова девочка, в родовом имении, на ферме, в порядке трудового воспитания помогает работникам убирать навоз. Герцогиня проснулась с криками «Нет! Никогда больше!» Скандал вышел страшный, герцог Окделл долго извинялся, хотя он-то как раз был виноват меньше всех. Не он же, в конце концов, навалил эту злосчастную кучу.
Кстати, на выводке желтый надорец тоже учудил: ухитрился свалить от своего владельца, перемахнул хлипкую оградку и пошел попрошайничать к публике, с видом «Есть что? А если найду?!» Конечно, ничего бы он им не сделал — не бык же, в конце концов, — но королева Катарина картинно потеряла сознание. Тут Рокэ плюнул на образ прелестной дориты, вскочил на Эль Ниньо, подъехал и засранца перехватил. После чего Окделл долго благодарил и извинялся еще и перед ним. Пришлось хлопать глазками и делать вид, будто все это вышло совершенно случайно.
Вернувшись, наконец, к временным денникам, Рокэ случайно увидел свое лицо в зеркале коневозки и понял, что выходить из образа прелестной дориты нужно срочно. У него отрастала щетина. Это было его личное проклятие. Белая кожа, черные волосы, и сколько ты ни брейся с утра, а к обеду опять щеки синие. Достаточно кому-нибудь сфоткать его крупным планом, и... Рокэ поспешно закутался в мантилью, благословляя традиционный кэналлийский наряд, позволяющий даме прятать лицо на свое усмотрение, завел Эль Ниньо в денник и только собрался улизнуть, как — не было печали! — у денников объявился Окделл со своим желтым недоразумением. Причем разыскивал Окделл именно его. Точнее, таинственную незнакомку, которая спасла ему если не жизнь, то репутацию точно.
— Куда же вы, эрэа? — говорил Окделл, торопясь за стремительно шагающим Рокэ. На каблуках Рокэ ходил быстро, но у кошкина надорца ноги, как назло, были длинные. И вдобавок еще эти танцевальные туфли, которыми с ним поделилась Марикита! Нужный размер нашелся без труда — над Росио еще в унарские годы потешались из-за того, что у него, мол, ножка девичья, и потребовалось несколько серьезных драк, чтобы доказать, что кулаки у него отнюдь не девичьи. Но эти туфли на высоком каблуке, поначалу показавшиеся такими удобными, теперь отчаянно жали и терли ноги. Рокэ еще спросил у Лолы — мол, неужели женский тридцать девятый какой-то другой, чем мужской? Лола только рассмеялась и сказала, что женщинам эти туфли тоже жмут. И продемонстрировала собственные ноги: сама она, покончив с танцами, немедленно переобулась в неказистые, но удобные балетки. — Куда вы, дорита? Я должен вас поблагодарить!
Будь Рокэ самим собой, послал бы он сейчас Окделла с его благодарностями так далеко, что в неделю не доскачешь. Но теперь приходилось держать лицо. Нельзя же выходить из образа! Поэтому он понадежнее заслонился веером — Окделл так и пялился ему в лицо! Никакая мантилья не поможет! — и нежно пропел:
— Считайте, что поблагодарили! Право же, герцог, вы мне ничем не обязаны.
— Постойте, дорита! — Окделл забежал вперед и преградил ему путь — как назло, в самом узком месте дорожки. — Я вижу, что с вами что-то не так! Отчего вы закрываете лицо? Вы от кого-то прячетесь? Вам угрожают? Я... — и с этими словами мальчишка — пресвятые Абвении! — ухватился за рукоять старомодного кинжала, висевшего в ножнах у него на поясе. — Я готов вас защитить!
Мужество и выдержка, Рокэ! Мужество и выдержка! Он изо всех сил стиснул зубы, поспешно вспоминая все актерские приемы, позволяющие не заржать на сцене. Окделл же, видя, что он молчит, окончательно уверился в собственной правоте и с жаром продолжал:
— Хотите, я увезу вас в Надор, и там вас никто не найдет? Я понимаю, эти ваши кэналлийские нравы... я вижу, что вас заставляют скрывать лицо, не позволяют говорить с чужими... уверяю вас, так не везде! У нас в Надоре все по-другому! Вы могли бы жить свободно, общаться с кем хотите, выйти замуж за кого вам угодно! Я...
Тут мальчишка так побагровел, что даже каменному литтену сделалось бы очевидно, что «кто угодно» — это он. Рокэ понял, что еще немного — и просто лопнет от смеха. Из последних сил он взял себя в руки и сдавленным голосом проговорил:
— Юноша! Я ценю ваше благородство и щедрость...
(Держись, Рокэ, держись! Ты на сцене, это пьеса Дидериха!.. — тут ему, совершенно некстати, вспомнилось, как кто-то из однокорытников на генеральной репетиции вздумал пошутить и вместо «И правда громче шпор звенит везде за мною!» продекламировал «И яйца громче шпор звенят везде за мною!», чем едва не сорвал всю репетицию напрочь).
— Я ценю вашу щедрость и благородство, но, поверьте, я совершенно не нуждаюсь ни в помощи, ни в защите!
(А тяжко все-таки быть женщиной, а? Вот прицепится такой... рыцарь печального образа, и послать не получается, и обидеть не моги...)
— Уверяю вас, герцог, у меня есть свои причины скрывать свое лицо и имя, и это совершенно не связано ни с какими угрозами, и уж тем более с нашими кэналлийскими обычаями!
(Малый, отцепись уже, а, ради вашего святого Алана? Отличные у нас обычаи, ничем не хуже ваших!)
Тут Рокэ, для пущей убедительности, красиво взмахнул рукой. Веер вылетел из руки и пропал где-то в колючей зеленой изгороди. Галантный Окделл немедленно полез его доставать, и Рокэ, воспользовавшись случаем, наконец-то смылся. Ему давно было пора переодеться: впереди еще ждал официальный королевский прием, кошки б его драли.
***
Полтора часа спустя Рокэ, умытый, заново выбритый, причесанный и переодетый в парадный костюм, честно отстояв церемонию королевского приветствия, уныло бродил по залу с бокалом каких-то «Слез» («Крови» тут не подавали, или же ему не удалось ее найти) и прикидывал, когда будет уместно, наконец, сбежать. Торжественных приемов он не выносил даже дома, а тут все было скучней на порядок. Кроме того, Рокэ переживал из-за веера, который ему одолжила Лола, а он в ходе тактического отступления оставил на растерзание Окделлу. Веер, по правде сказать, был грошовый, в любом магазинчике Алвасете таких навалом; но Рокэ хорошо знал свою ненаглядную племянницу. Как пить дать, окажется, что это был не просто веер, а какой-то особенный веер, чей-нибудь подарок или сувенир, что второго такого нет и не будет, и что утрата именно этого веера нанесла Лолите незаживающую рану.
— Я прошу прощения, — сказали вдруг за спиной. — Это ведь ваше? Вы... ну... потеряли...
Рокэ развернулся на месте — и уперся взглядом в чужую бутоньерку. Над ним возвышался Окделл. Молодой Вепрь, по идее, все еще продолжал расти — и не хотелось даже думать, каким он будет, когда вырастет. Его достойнейший папаша, погибший во цвете лет самым благородным и самым идиотским образом, какой только можно придумать в наше время, всегда казался Рокэ чем-то вроде ожившей скалы. Ричард до скалы еще не дорос, но уже тянул на приличный такой валун. Там, в королевском парке, когда они разговаривали полтора часа назад, это не так сильно бросалось в глаза, потому что, во-первых, Рокэ был все же на каблуках, а во-вторых, над эрэа Окделл так не нависал.
— Что вы хотели, юноша? — резко и сухо осведомился он. Еще не хватало — сознаться, что там, в парке, и в самом деле был именно он!
— Вот, ваше... это же были вы? — и кошкин надорец сунул ему под нос злополучный веер. — Я его нашел, но вы... вы так стремительно исчезли...
Рокэ смотрел на Окделла молча, не говоря ни «да», ни «нет». Уши у юнца мало-помалу становились малиновыми. Или, как раньше говорили, «пунцовыми». Интересно, «пунцовый» — это какой?
— С чего вы взяли, юноша, что эта вещь может иметь ко мне какое-то отношение? — тоном Рокэ запросто можно было заморозить все Померанцевое море в самый разгар Летних Ветров. — Вы, возможно, не заметили, но она женская!
— А я... а вы... — промямлил мальчишка. Давайте-давайте, юноша, сейчас я вам зубы-то заговорю, вы не то что про веер думать забудете, а не вспомните, на каком вы свете! — А у вас тушь не отмылась! — выпалил он наконец.
И вот тут Рокэ сплоховал. Вместо того, чтобы продолжать, как ни в чем не бывало, гнуть свою линию, он машинально поднял руку и провел пальцем по глазам. Мгновенная слабость — но, разумеется, он себя выдал с головой.
— Это не тушь, — сухо ответил он. Если надорский герцог думает, будто Рокэ Алва сейчас начнет оправдываться... — Это просто ресницы. Мои собственные.
Окделл покраснел еще сильнее. Будь он лет на пятнадцать постарше, Рокэ бы побоялся, что собеседника хватит удар — но вчерашнему унару такое не грозит. Даже полезно. Будет знать, как лезть без спросу не в свое дело! Окделл покраснел еще сильнее, вложил ему в руку веер, тотчас же отдернул свою руку, как будто обжегшись, и тихо сказал:
— Вы чудесно танцуете. И вы... вам в самом деле очень идет женский наряд. И мне бы так... я бы очень хотел увидеть вас снова. Простите, я сказал глупость, про ваши обычаи и все вот это, но я... Я был бы очень рад видеть вас у нас в Надоре.
Он вскинул голову и отступил на шаг — так, будто не приглашал, а наоборот, бросал вызов. А Рокэ поймал себя на том, что сам краснеет. И внезапно подумал, что шалость с кадрилью удалась даже лучше, чем он сам мог рассчитывать.
Он посмотрел Окделлу в глаза и сказал:
— Юноша, а вам не хочется отсюда сбежать? Или у вас были ракановские планы по части интриг и светской болтовни?
Окделл вздохнул.
— По правде говоря, хочется ужасно! Но...
Рокэ не стал слушать, что он там бормочет. Он уже понял, что за пределами дидериховских сцен красноречием юноша не отличается. Ловко снял с пробегающего мимо подноса два бокала игристых «Слез», всучил один Окделлу, подхватил растерявшегося юнца под свободную руку — и потащил в угол, за колонну. Потайную дверь, ведущую в уютные и тихие служебные коридоры, Рокэ нашел еще в бытность теньентом.
***
— И между прочим, — говорил Рокэ, полулежа в шезлонге на одном из многочисленных дворцовых балкончиков, — вашего пони могли бы вышколить и получше. Эта наглая скотина...
— Да как вы смеете! — возмутился Окделл, тщетно пытаясь сесть прямо. К сожалению, висячие кресла-качели пригодны для многого, но только не для того, чтобы восседать прямо и царственно. Особенно если ты молодой человек ростом в шесть с лишним бье, и в этом кресле колени у тебя задираются куда-то к ушам. — Это не пони! Это наша национальная гордость... в смысле, лошадь... наша национальная...
— Не так уж велика ваша национальная гордость! — не сдержался Рокэ. — Сидите-сидите, я пошутил! — поспешно добавил он, видя, что собеседник вот-вот восстанет из кресла на реактивной тяге. — Просто в наших краях принято любую лошадь ниже пятнадцати ладоней называть «пони».
— А в наших краях — нет! — грозно отпарировал Окделл. — Надорская упряжная — это лошадь! И я вам... я вам докажу! Пойдемте!
Он наконец воздвигся из своего кресла и протянул Рокэ руку, приглашая следовать за собой. И Рокэ эту руку принял, хотя прекрасно поднялся бы и так. «Вот ночью в деннике я еще ни разу не целовался!» — думал он, сбегая по лестнице следом за Окделлом. Шалость, несомненно, удалась.
