Work Text:
— А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?
— Всех, — ответил арестант, — злых людей нет на свете.
Солнце в самом зените, а под ним — Иешуа в пылающем венце из солнечных лучей. Он здесь страдающий, искренний, живой, и из его живой крови вырастают белые цветы. Вокруг зеленеют ветви деревьев, он весь пронизан ярким солнцем, оно проходит сквозь него, смешивается с алыми лентами крови и создает прекрасные цветы у его ног. Он сам как вечное солнце: полный силы, полный любви и своею кротостью и дарами он питает и возрождает этот мир. Поит и кормит его, наполняет, заботится о нем. Он испытывает страшную земную боль, его тело искажено, вывернуто, изломанно, подобно ветвям дерева, он живет как смертный, и все равно в его тихой кротости и силе, в его тесном единстве с миром сквозит мелодия вечной жизни, песня света и любви всего сущего. Божественный образ.
Он тот, кто может взять на себя груз и пронести его до конца, тот, кто, принимая страшную боль, не опрокидывает в ярости эту непомерную чашу, но молча пьет и являет миру чудо. Он сам как солнце для окружающих.
— Имей в виду, что он перед смертью сказал, что он никого не винит, — Пилат значительно поднял палец, лицо Пилата дергалось. — И сам он непременно взял бы что-нибудь. Ты жесток, а тот жестоким не был.
Левий Матвей не такой. Он жалок и слаб в своем страдании. Он полон противоречий, страхов. Но в его силах подвинуть остальные вещи и взять перо (и оно пронизанное золотым солнечным светом оживает в его руке) и написать историю Иеуша, и этого достаточно. Ведь рукописи не горят.
И история будет жить сквозь века и передаваться дальше. И в этой связи времен можно увидеть, что это работа и про Мастера, который тоже однажды берет в руку перо и посвящает ему свою жизнь. И потом поэт Иван Бездомный перенимает его рукописи... и все повторяется. Для меня эта работа и вообще про священный негаснущий огонь познания, слова, истории, образа, которому творческие люди посвящают свои жизни. Про служение свету и высшему началу посредством пера и слова. Человек жалок, темен, слаб, и все же в его глазах ярко горят блики того же вечного солнца, что светит с небес, и в его руке золотое перо.
Луна в ночь, когда свита Воланда покидает город, тоже светит ярко. Посреди диких пустошей, в ее сиянии никто из свиты Воланда больше не гримасничает, не шутит, вообще не говорит — с каждым происходит превращение, и каждый всецело поглощен этим.
На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробьевы горы под именем Коровьева-Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотою цепью повода, темно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом. Он уперся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он не интересовался землею под собою, он думал о чем-то своем, летя рядом с Воландом.
— Почему он так изменился? — спросила тихо Маргарита под свист ветра у Воланда.
— Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, — ответил Воланд, поворачивая к Маргарите свое лицо с тихо горящим глазом, — его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого прошутить немного больше и дольше, нежели он предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся счеты. Рыцарь свой счет оплатил и закрыл!
Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота, содрала с него шерсть и расшвыряла ее клочья по болотам. Тот, кто был котом, потешавшим князя тьмы, теперь оказался худеньким юношей, демоном-пажом, лучшим шутом, какой существовал когда-либо в мире. Теперь притих и он и летел беззвучно, подставив свое молодое лицо под свет, льющийся от луны.
У Коровьева видны шутовские бубенцы в волосах, хотя на лице и нет улыбки. Смеющаяся рожица застыла на щите — как герб, которому он верен, ведь этот рыцарь шутил в наказание много столетий. А сейчас его лицо обретает прежние серьезные, задумчивые черты, чары спадают с него. Рядом с ним его закадычный друг — кот Бегемот. Но и он уже не веселый и дерзкий громадный черный котище, а нежный хрупкий юноша-паж со светлыми кудрями, с румянцем на юных щеках. И он тоже не хулиганит, а смотрит неотрывно, внимательно и с тоской на свет луны, в котором проявляется его однажды спрятанная в облике кота тонкая душа поэта и первого среди всех шута.
Сбоку всех летел, блистая сталью доспехов, Азазелло. Луна изменила и его лицо. Исчез бесследно нелепый безобразный клык, и кривоглазие оказалось фальшивым. Оба глаза Азазелло были одинаковые, пустые и черные, а лицо белое и холодное. Теперь Азазелло летел в своем настоящем виде, как демон безводной пустыни, демон-убийца.
Азазелло не меняет обличия, он пребывает таким всегда. Его плечи покрыты черным плащом без гербов. Рыцарь смерти, он складывает к ее ногам все дары этого мира. Его черный меч остер и разит, никогда не зная осечек. Его глаза полны черной тьмы, ему не нужно видеть. Вокруг него плотный алый туман заслоняет небосвод, он всегда сопровождает его, как завеса тайны, в которую он пропускает всех уходящих из этого мира.
.. И, наконец, Воланд летел тоже в своем настоящем обличье, Маргарита не могла бы сказать, из чего сделан повод его коня, и думала, что возможно, что это лунные цепочки и самый конь — только глыба мрака, и грива этого коня — туча, а шпоры всадника — белые пятна звезд.
..в верхних этажах громад зажигалось изломанное ослепительное солнце. Глаз Воланда горел так же, как одно из таких окон, хотя Воланд был спиною к закату.
Воланд — замыкает процессию. Он глава, и он наделен невероятными силами. Он повернут к заходящему солнцу спиной, он сам как черная дыра, как антисвет, в котором зияет бесконечная чистая тьма, и все же на его темном лице глаза пылают, отражая солнце. Он часть той вечной силы, которой напитан мир, и он блестяще исполняет свою роль, руководя буйными потоками, что вечно сметают, как бури и ураганы все старое и отжившее вокруг, ломают все, что можно сломать. Он служит через разрушение и хаос, но тому же вечному порядку, и потому перед просьбой Левия, хоть и скрепя сердце, но склоняется, а Иешуа подвластен. Все они часть единого бытия, одной большой колоды жизни.