Work Text:
Дань Хэн шел по цветочному полю. В калейдоскоп цвета смешивались самые разные виды растений, обволакивая его своим ярким сладким ароматом. На горизонте виднелась черная полоса леса, словно ограничивая это пространство своими владениями от внешнего мира. В небе мерцала дорога из миллионов и миллиардов звезд, уходящая далеко за горизонт и еще тысячи звёзд отдельными пятнами краски распластались по темному полотну. Легкий, ночной ветер трепал его волосы и воротник, не забегая при этом под одежду.
Дань Хэн бы даже сказал, что именно таким образом ощущалась свобода, если бы данное место не являлось тюрьмой для разума того, за кем он сюда пришел. Наверное, осознавать это было еще хуже — что его внутренний мир такой… красивый, спокойный. Умиротворенный. Потрепанный тысячей битв усталый разум жаждал именно этого.
Он шел вперед. Его цель — один конкретный человек и Дань Хэн не знал, где его искать и сколько должно пройти времени до того, как он сможет его найти. Но это и не важно. Пусть так. Он не остановится. В этот раз точно не.
Келус дернулся.
— Что это? — кивнул он на столп света в небе, что разрезал тьму на кусочки.
Сакура нахмурилась.
— Это… Это знак. К тому, что о́ни наконец получил свои тысячи смертей, — мрачно закончила она.
Все смотрели в небо. Группа людей прекрасно понимала, что это означает — они опоздали. Их план не удался, они слишком долго возились, а вот его план — черт, это и планом-то назвать сложно, скорее очередной суицидальный акт самопожертвования — а вот его план сработал. Лаконично прост, и в этом была вся его отвратительность — умереть самому требуемые демоном тысячи раз взамен местных жителей; ведь Элио послал сюда именно его, а не кого-то другого. Дань Хэну хотелось блевать.
Местный антураж не отдавал должное раздраю в его душе, оттого происходящее ощущалось как очередная над ним насмешка; но он шел. Цветы продолжали ластиться у него под пальцами, нежными шелковыми бутонами ведомо опускаясь вниз и поднимаясь обратно, как только невесомое касание чужих рук с ними расставалось. Листва на редких кустарниках пела мелодию под аккомпанемент ветра, разнося ее до слуха своих редких слушателей, а звезды продолжали бесстрастно наблюдать за этим кусочком рая.
Надо было дожать тогда. Настоять, остаться, возразить. Предотвратить. Дань Хэн пытался гнать эти уничижительные мысли из головы, ускоряя шаг, разрывая расстояние между ним и Келусом с остальными, как ощущалось, уже больше, чем на километр. Неважно. Кажется, они что-то кричали ему вдогонку. Неважно. Нужно как можно скорее оказаться там, как можно скорее помочь, если иного выбора просто не предоставили — если это — все, что он сейчас может, все, на что способен.
О́ни действительно выбрался из своей тюрьмы и он действительно готов сотрудничать. Но где…
Где Блэ… Где Инсин. Где он.
— Он отдыхает, — ответил демон. — Этот человек был готов уничтожить свою душу и разум ради своей цели, я уважаю такое. Поэтому я в качестве исключения поступил милостиво и дал ему поспать. Цените это.
И вот, наконец, спустя сотни тысяч шагов и миллионы сердцебиений Дань Хэн увидел впереди силуэт. Он стоял посреди цветочного великолепия в точно такой же позе, как и тогда, дождливой, практически безоблачной ночью, когда Дань Хэн только впервые увидел его на Эдо — он глядел вверх, на звезды. Черные кончики его волос развевались вслед за ветром, обволакивая и ограждая от всего вокруг, словно шелк. Поза такая спокойная и… Беззащитная. От понимания этого щемануло в сердце на контрастах.
Дань Хэн замедлил шаг, восстанавливая дыхание и сердечный ритм. Почему-то не хотелось нарушать его идиллию созерцания своей спешкой, словно бы подобное было грехом. Дань Хэн медленно прошел вперед, к нему со спины, пока не выровнялся с ним рядом. Инсин, казалось, не намеревался обращать на него внимания.
— Здравствуй, — разорвал тишину Дань Хэн.
Мужчина обернулся на его зов, неспеша, даже словно заторможенно, будто бы только сейчас осознал его присутствие. Он оглядел его с ног до головы нечитающим цепким взглядом… Лилово-синих глаз. Дань Хэн замер, пропуская вздох, когда увидел эти глаза воочию, впервые за сотни лет вымученных снов-воспоминаний, когда осознал на себе их взгляд, когда почувствовал его.
— Привет, — бесстрастно ответил ему мужчина, продолжая изучать.
— Я… Я пришел за тобой. Пойдем отсюда, я могу вывести тебя обратно.
Тишина, разрушаемая лишь ветром и шелестом зелени повисла на долгие мгновения, изучающим взглядом отражаясь в глазах напротив. Дань Хэн почувствовал, как эта тишина бежит по его коже сотнями фантомных насекомых и стекает горячим маслом по его воротнику, причиняя дискомфорт. Он уже хотел было сказать что-то еще, лишь бы только уничтожить нависший над ними купол тишины, который не разрывал даже теплый ветер, шелестящий растительность, но не успел, потому что его опередили.
— Кто ты такой?
А?
Что? Дань Хэн внимательно вгляделся в лицо напротив, пытаясь отыскать хоть намек на жестокую шутку, издевку, но не находил его — бесстрастно и спокойно на него все еще продолжал смотреть этот человек, и даже нотки замешательства прорывались сквозь его старавшийся быть бесстрастным и спокойным взгляд.
А. Точно. Кажется, та женщина — Кафка, упоминала о чем-то подобном.
Дань Хэн тяжело выдохнул, переводя взгляд на бескрайнее ночное цветочное поле, освещаемое лишь только сиянием далеких звезд.
Как будто подобного следовало ожидать.
Только сейчас, всматриваясь в эту цветочную гладь он понял, что не встретил по дороге ни одного ликориса. Эта мысль созрела где-то на периферии его сознания, но для чего — Дань Хэн так и не осознал. Вместо этого он прознес, немного подумав:
— Неважно, кто я. Важно — то, что я пришел за тобой.
Инсин вернул взгляд обратно, в небо, не задумываясь подставляя свою шею ветру.
— Пришел за мной… — прошептал он, вглядываясь в ночное небо. Дань Хэн перевел взгляд обратно на него. — И куда же мы пойдем?
— Обратно. Домой.
— М-м-м… А что там, дома? Разве там будет лучше, чем здесь?
Дань Хэн жадно разглядывал чужое спокойное лицо.
Колыбельная о́ни опасна, — прошептала Сакура, когда они отошли немного в сторону. — Она — это последний рубеж уничтожения чужой воли. Если мечника не удалось сломить в бою, то демон уничтожает его в своей колыбельной, стирая полностью личность и поглощая безвольное тело. Я бы поторопилась.
— Дань Хэн, все точно в порядке? — взволнованно спросил Келус. — Может, пойду я? Ты выглядишь очень неважно.
— Все в порядке.
— Я надеюсь, ты понимаешь, воин, — начал демон. — Что успех зависит не от тебя, а от чужого желания. Я проявил милосердие и даровал изможденной душе отдых, которого она так желала. И если та не захочет уходить, то даже если ты подведешь этого человека прямиком к выходу, пересечь его он не сможет. И ты застрянешь там вместе с ним.
— Я понимаю.
Боковым зрением Дань Хэн увидел, как боль отразилась на лице Келуса.
— Здесь так красиво и спокойно, — продолжил Инсин. — Тихо. И эти прекрасные звезды… Они завораживают.
В его голосе не было ни обиды, ни злости. Лишь только шепот самому себе, доносимый ветром до ведома его идиллии.
Дань Хэн сглотнул.
— Там, снаружи, есть миллионы таких мест. Небо не ограничивается только этим кусочком, оно бескрайнее. И звезд тоже — бесконечное множество. Ты можешь путешествовать по мирам и наблюдать пейзаж из звезд со всех уголков мира. И они будут намного лучше этих. Потому что они будут настоящими.
Дань Хэн видел, что Келус и Сакура сидели с Блэ… с Инсином где-то возле ассоциации самураев. Такой великолепной безлунной ночью грех не насладиться, но у них троих уже вёлся какой-то свой разговор, а потому Дань Хэн не стал к ним подходить. Но он присел с другой стороны здания, чтобы слышать, о чем они ведут беседу.
— Нечасто у меня выдаются такие спокойные деньки, — довольно протянула Сакура. — Спасибо вам, мальчики. И Дань Хэну тоже, надо будет при случае поблагодарить его.
— Так ты же уже благодарила? — спросил Келус.
— Ну, это за другое. Я готова благодарить вас хоть сто раз на дню, правда. Первопроходцы нам очень помогли.
— Аха-ха, ну раз ты настаиваешь…
— М-м-м? Инсин, а ты чего притих?
— …М?
— Смотришь на небо?
— …Да. Люблю наблюдать за звездами.
— Какие-то приятные воспоминания?
— …Не совсем.
— Не расскажешь?
— Мне теперь тоже интересно, — встрял Келус.
Инсин немного замешкался перед ответом, но тем не менее, начал рассказывать:
— …Был в моей жизни период, когда приходилось жить под фальшивым небом. Звезды на этом небе — всего лишь однотипная проекция настоящего неба, куда ни взгляни — заранее знаешь, что увидишь. Это очень угнетало… Хотя это был явно не самый худший период моей жизни. Когда я увидел местное звездное небо, то почему-то вспомнил, как по нему скучал.
— Ого, как по-философски! — воскликнула Сакура.
Послышался вздох.
— Наверное, я пойду спать. Спокойной ночи.
— Ладно, я не буду настаивать. Отдыхай.
— Спокойной ночи! — послышалось вдогонку от Келуса.
А Дань Хэн, сидящий все это время с другой стороны стены у темного угла, вдруг вспомнил два силуэта, любующихся звездным небом на огромном корабле, бороздившим космос; и как один сказал другому в пьяном бреду, что он устал постоянно смотреть в фальшивое небо, и как другой его не понимал, но отчаянно желал понять — в ответ тот ничего не ответил на чужое возмущение, лишь продолжал смотреть на обладателя, ни разу не удостоив взглядом ночное небо.
— То, что ты видишь сейчас — это всего лишь иллюзия.
Инсин вздохнул. Зажмурил глаза. Снова раскрыл их. Дань Хэн следил за каждым его действием, за каждым движением, отмечая рябь на чужой душе, которая распространялась по ней эхом, словно бы камень потревожил гладь воды молчавшего до этого вечность озера.
— Я не помню, кто ты такой, — начал мужчина, не отрывая взгляда от неба. — Я не помню, кто такой я. Я даже не помню своего собственного имени. Но помню, что там, в реальности — была только боль.
Он повернулся к нему лицом.
— Я знаю, что это не по-настоящему. Чувствую. Но разве это важно? Если в действительности все намного хуже, то всё-таки я предпочел бы остаться здесь.
Дань Хэн раздосадованно повернулся к нему всем телом. Блэйд всегда у него ассоциировался со страстью — дикий танец со смертью на острие окровавленного меча, огнем отражавшийся в безумном взгляде; Блэйд, назвавшийся для местных жителей Эдо своим настоящим именем ассоциировался с пустой первой страницей новой повести — о чем она будет, еще не ясно, но уже видно, что начинается другая история после горы смятых бумаг, перепачканных в чернилах — неудавшиеся попытки. Сейчас же он словно сдался — перестал подниматься на ноги, оставшись стоять на коленях, подняв голову вверх, к звездам, но смотря вниз, на все свои падения и желая от них сбежать.
Аккуратно он взял Инсина за руку, поглаживая его кончики пальцев, но тот все равно хоть и практически незаметно, но вздрогнул; у него были теплые руки, на контрасте с холодными руками Дань Хэна.
Он не хотел, чтобы Инсин сдался. Чужое разбитое сердце не ранило его так сильно, как полное отсутствие попыток его склеить. Он просто не мог, он отказывался это допускать.
— Реальность… Может быть любой, какой захочешь, — сказал Дань Хэн, все еще аккуратно ведя пальцами по чужим, не поднимая от них головы. — Эта иллюзия… Красивая, но она никогда не будет тебе подвластна. Она всегда будет только такой, даже если ты вдруг захочешь, чтобы она изменилась. — Дань Хэн поднял голову, взглядом впиваясь в чужие глаза, рассматривая каждую линию, каждый узор в чужих зрачках, запоминая. — Жизнь может принести немало боли, но боль заканчивается. И тогда ты сам строишь свою жизнь. И самое главное — строишь ее вместе с теми, кому ты дорог. Эти люди всегда тебя поддержат, всегда помогут, и когда они рядом, даже моменты боли становится легче пережить. Здесь же ты совершенно один. Без эмоций, которые мог бы испытать рядом с близкими, без чувств, которые согревают. Умиротворение — да, но только и всего. Его ты тоже можешь найти когда угодно и где угодно, ведь мир бескрайний.
Инсин слушал его, не перебивая, и казалось, даже не дышал. Он пытался найти что-то в его лице — может быть, хоть намек на неуверенность, неискренность чужих слов; но Дань Хэн был уверен и искренен.
— Да, возможно будет плохо, да, будет больно, — он сжал чужую ладонь крепче. — Но ты будешь бороться, как всегда боролся. За свое правосудие, за свой кусочек рая в этом мире. И на этом пути ты будешь не один. Я… Я обещал тебе, что я буду рядом. И я буду рядом.
Дань Хэн почувствовал, как его ладонь сжали в ответ. Сердце — как легкое касание крыла бабочки, затрепетало в ответ от этого движения и только сейчас он заметил, что во время своей тирады ни разу не вздохнул тоже и сейчас тяжело глотал воздух, выискивая понимание в чужих глазах.
Инсин выдохнул. Он отвернулся к бескрайнему полю, словно бы спрашивая совета у далеких фальшивых звезд, таких манящих своим спокойствием, или обдумывая свои собственные мысли. Решая, довериться ли.
— Тогда пойдем, — прошептал он, глядя в бескрайнюю ночь.
Руку Дань Хэна он не выпустил.
Они шли обратно сквозь цветочное поле и теплый ночной ветер. Дань Хэн знал, где находится дверь, выводящая из этой иллюзии, и уверенно шел в ее сторону. Где-то на полпути к ней, может быть даже немного ближе, Инсин схватился за голову — прострелила острая боль. Когда он отнял руку от нее, Дань Хэн увидел, что в синеву чужих глаз проникает краснота проклятия, и на миг он засомневался, а правильно ли он поступает. Всего лишь жалкий миг, короче миллисекунды, но этого хватило, чтобы отразиться неизвестной эмоцией в глубине его глаз, которую, как показалось, Инсин считал. Но тот только крепче сжал руку и первым продолжил их путь к двери, ни слова не проронив в ответ.
Дань Хэн боялся, что был неправ, что сделает хуже. За этот миг малодушие проникло в него семенами, прорастая в его сознании мыслью, что, может быть, для Инсина было бы лучше провести остаток своего здравомыслия так — в желанной умиротворенности, в покое. Этот миг будет коротким, но, по крайней мере, он проведет его счастливо. А потом он вновь вспоминал, что это — ловушка. Что по истечению мимолетного отдыха впереди ждут только мучения под властью демона и тогда неизвестно, что будет дальше; что альтернатива — это полное уничтожение личности Инсина, и в таком случае выбор для него даже не стоит. Но он не мог не задуматься о том, насколько жестоко он поступает и не эгоистично ли это — вырывать его из блаженного сна. Но сжимает в ответ чужую руку крепче, когда понимает, что все, что он сказал ранее — правда. И он действительно готов быть рядом, идти по этому пути до конца, облегчить чужую ношу, чужую боль, настолько, сколько сможет, а лучше — больше. И тогда приходит забытое понимание, что реальность, какой бы тяжёлой она ни была, намного лучше блаженного сна. И возвращается решимость идти вперед в завтрашний день, сквозь все трудности, какие бы не простирались на их пути.
Когда они подошли к выходу, Инсин не мешкался и силой выдавил неповоротливую дверь наружу.
Когда Инсин наконец очнулся, они с Дань Хэном не обсуждали этот эпизод, словно бы он стерся из чужой памяти или никогда не происходил.
Но в памяти Дань Хэна он остался. Дань Хэн надеялся, что Инсин тоже помнил.
Потому что Дань Хэн намерен сдержать обещание.