Work Text:
Ну вот и всё, конец игре:
Сгорают двое на костре,
А я смотрю на них в надежде видеть истину.
Что Горбачёв складывает полномочия Америка узнает от Джеймса. На часах половина первого, Белый дом пропах корицей и елью, в коридорах шумят дети, чуть слышна музыка Чайковского, а за дверьми Овального кабинета госсекретарь докладывает, что Холодная война окончена. Джордж немедля назначает на вечер обращение к нации, хотя нация сидит в двух шагах не в силах проглотить надкусанный и вдруг ставший песочным пряник.
Не выпуская тарелку из рук, он прибивается к собравшимся у телевизора гостям. На темном экране сиротливо развевается алое знамя, слышен гомон людей у стен Кремля. Их ненамного больше обычного. Давнишний противник разваливается до тоски заурядно. Знамя ползет вниз под звуки советского гимна, заменяется триколором, и ветер гордо разворачивает новый флаг. Гости смеются, хлопают, а Америка ощущает разве что разочарование. Всё их противостояние с Россией, драки, перемирия, глумление над главами правительств, заканчивается… вот так?
Он смутно ждет продолжения, но его нет. Канал пускает запись обращения Горбачёва, чередует кадры алого флага и полосатого, алого и полосатого, дикторы что-то говорят, говорят, и вдруг красный силуэт Союза разлетается по экрану огненными черепками новых республик. Иллюстрация наглядней некуда: был один, стало пятнадцать. Воображение услужливо рисует треснувшего и вмиг расколовшегося на кровавые осколки Россию.
Им надо поговорить.
Отвечает автоответчик.
Кажется, в тот день Америка хорошо отыгрывает радушного хозяина, хотя внутри пусто. Улыбнуться этому, похвалить платье той, подкинуть довольно визжащую дочку министра, перекинуться парой слов с Джорджем… Всё откатано, можно не думать, что Джордж, оказывается, вчера говорил с Горбачёвым.
Что Россию его правительство не берёт в расчёт это дело привычное, но ему-то, ему-то почему не сообщили? Полвека борьбы ради унылого репортажа, который посмотрело полстраны.
«До чего докатились». И правда.
Над плотью, что уже мертва,
Взлетают искрами слова,
Но я же, право, никогда не верил в мистику.
— До чего докатились. — Это последнее, что он услышал от России.
Ситуация нелепее некуда. Они на приёме в московском посольстве США, куда его командировали на несколько дней. Вокруг огни, шампанское, за окнами декабрьская метель, а они стоят в стороне, чтобы засвидетельствовать как то ли ещё советская, то ли уже российская, а официально межреспубликанская служба безопасности передаёт его дипломатам толстенную папку со схемой прослушки нового посольства.
У России на лице обычная жутковатая улыбка, бокал в руке не дрожит, старомодный костюм выглажен, но пугает именно нормальность. То есть не пугает — с чего Америке его бояться? — но заставляет напрячься.
— КГБ тебе засекреченные документы на задних лапках подносит.
Россия ухмыляется одними губами, салютует бокалом и растворяется в толпе.
А слова звенят. Звенят поверх триколора, поверх речей политиков, рождественской музыки, звонков от других наций. Балты особенно настойчивы: им надо и приём в НАТО гарантировать, и чтобы десятилетия в СССР считали оккупацией, и ещё то, и сё, и что только не.
Звонит и новый начальник России, заверяет Америку в безмерном уважении и надежде на продуктивное сотрудничество. Уморительно. Безмерное уважение — но ни приглашения на Беловежские соглашения, ни предупреждения об отставке Горбачёва. На прямую просьбу дать трубку России Ельцин мнётся и бормочет что-то о дружественном визите к сёстрам. Главы Украины и Беларуси сговорчивее, но девушки отказываются подходить к телефону.
Можно подумать, что на Рождество Россия растворился в воздухе. Ха, слышать голос в шуме ветра! За этим к Англии, не к нему.
Но казнь окончена и вот
Уходит с площади народ,
Он завтра вновь себя вернёт к своим занятиям.
Такое чувство, что пропажа России интересна лишь ему. На встречах остальные страны ведут себя как обычно, будто и нет пустого места в Совете Безопасности и за спиной нового президента. Америка тоже молчит. Нет, он говорит, и громко, и хохочет во весь голос, чтобы никто не заметил, как пустота жжёт ему глаза. Даже закатывает вечеринку для членов НАТО, тщательно игнорируя едва прикрытую брезгливость во взглядах союзников. Отмахивается от выговаривающего за дурной тон Англии — он победитель, и он вправе топтать поверженного врага как пожелает.
Да это всё, но как мне быть,
Ни днём, ни ночью не забыть:
Летит из пламени костра мне вслед проклятие.
Но сука, перед глазами стоит разлетающийся силуэт, а душу подтачивает недовольство собственного населения. Джордж уверен во втором сроке, а Америку холодит отторжение миллионов людей к законной власти. У России всё тоже шло как обычно, пока не свернуло в пропасть.
Нет, он не станет представлять, как знакомый до бухточки контур распадается на пятьдесят частей. Его не сломала Гражданская, а сейчас люди лишь ворчат больше обычного.
Сияют лампы, гремит музыка, недосказанное «И ты докатишься» висит в воздухе, а Билл Сешнс с поклоном подносит увесистую папку то британскому премьеру, то китайскому послу, то лично России.
Теперь оно всегда со мной:
Глаза твои и голос твой
Опять смущают мой покой, лишают разума.
Россия заявляется внезапно. Просто Америка как-то просыпается посреди ночи и видит над собой склонённое лицо.
— Ну как, нравится царствовать в одиночестве? — мурлыкает мужчина.
В голове пусто, и несколько секунд Америка лежит как лежал, раскинувшись, глядя в горящие в темноте фиолетовые глаза, полуприкрытые тяжёлыми веками. Потом кривит губы в заученной широкой улыбке и натужно восклицает:
— Роскошно! Твои сателлиты мне разве что газеты по утрам не носят!
Даже почти не ложь, хотя обхаживают его больше главы правительств, чем сами нации. Россия скептически закатывает глаза:
— Ах неужели? И что они будут делать, когда ты — оп, — он щёлкает пальцами, — и распадёшься?
Дыхание перехватывает. Откуда он знает его страхи? Нет, откуда он вообще взялся на семьдесят шестом этаже?
— Ты сон!
— И что с того? — Россия серьёзен, смотрит холодно. — Ты закончишь, как я.
Выстрел разбивает наваждение вдребезги.
В ночной тиши и в шуме дня
Со мною ненависть твоя,
Она преследует меня, как тень привязана.
Когда Буш с Ельциным встречаются в Кэмп-Дэвиде, Америку не приглашают. Несложно догадаться, что от настоящего России по-прежнему ни слуху ни духу, иначе бы президенты не упустили возможность выставить напоказ взаимное расположение.
Однако тот не исчезает. Появляется на совещаниях, на улицах, в квартире, в соседнем кресле самолета, караулит в коридорах Белого дома. Америка избегает смотреть в толпу, потому что среди сотен глаз найдутся фиолетовые, обжигающие морозом.
Боже мой, бегать от призрака! Что за абсурд! Попросить Англию провести экзорцизм или чем он там занимается? Никогда! Чтобы он, Америка, да не справился сам с приставучим видением!
Компаньон входит в привычку, хотя Америка отказывается отвечать на его желчные комментарии. Может, он и спятил, но другие этого не узнают.
В конце февраля дело становится хуже. Росс Перо решил баллотироваться в президенты как независимый кандидат, и пугающе быстро набирает поддержку. Возбуждение миллионов людей, примыкающих к компании снизу, колет душу весельем, но это лишь проявление его сверхчеловеческой сущности. На физическом уровне по позвоночнику пробегает холод: когда третий кандидат собирает серьезную поддержку, то дело всегда плохо.
— Очаровательно. — На сей раз Россия сидит на диване в его гостиной и безмятежно хлопает в ладоши. — У меня вот тоже всё началось с беспартийных политиков.
— Не сравнивай, — огрызается Америка. Дома он один, виски бьёт в голову, почему бы не поболтать? — Моя демократия двести лет стоит, не рухнет от полезшего в политику бизнесмена.
— Как скажешь, — призрак пожимает плечами. — Я ещё погляжу, как малыш Америка вертит хвостиком перед арабами. Или Китаем. Мало ли конкурентов.
У него будто бы есть вес. Кажется, дотронешься — почувствуешь живое тело. Обычно помогает вспомнить, что от настоящего России неизменно попахивает водкой, но ха-ха, сейчас в комнате и так стоит запах алкоголя.
Хуже всего, что гость прав. Желающие сбросить его с пьедестала всегда начеку, и рано или поздно…
А, к чёрту всё, хватит терпеть насмешки! Яростно брошенный стакан, расползающееся по ткани пятно — и он снова наедине с собой и звоном в ушах.
И длится день, давая свет,
И смерти матерный акцент
Теперь всё время слышу я в любой мелодии.
— Якутск на границе с Лондоном? Дорогуша, у тебя всегда было плохо с географией, но чтоб настолько…
— Это игра, дедуля.
— Что?
Америка осекается, глядя на непонимающее лицо Канады, отвернувшегося от компьютера. На экране машут мечами воины Англии и России, деля границу в нашумевшей «Цивилизации». Что странного, что Россия не смог не проехаться по несуразному положению? Америка тоже катался по полу, когда зулусы разгромили немцев в каком-то году до нашей эры. Или комментировать игру брата может только он?
— Ты это мне? — продолжает Канада.
— Да какое тебе. — Он что, не видит, как Россия смотрит игру буквально из-за его плеча?
Не видит.
Сука, конечно он не видит, только хмурит брови. Господи, а настоящий ли перед ним Канада? Или он уже настолько дошёл до ручки, что галлюцинирует всех подряд?
В ушах шумит, руки подрагивают, но ему хватает выдержки поставить недопитую банку колы на стол. Он машинально несёт чушь про срочные дела, хохочет — и под взглядами двух пар фиолетовых глаз позорно бежит из дома брата.
— Если я к тебе приеду, ты отстанешь? — глухо спрашивает он у России уже на улице.
Мужчина молчит. Впрочем, этот план действий не хуже другого.
И тонет в ужасе душа,
И сухо крыльями шурша
Ко мне подходит не спеша моя агония.
В Москве… мерзко. Слякотно, холодно, ветрено, серые стены, мрачные нечитабельные лица, какие-то фанерные ларьки на каждом углу. В какой-то мере Америка ждал встретить Россию у трапа, но его нет.
Неясно только, хорошо это или плохо.
Он бесцельно кружит по почему-то одинаковым дворам и переулкам. В Кремле России точно нет, в его официальной квартире тоже, иные зацепки отсутствуют, так почему бы не поискать на столичных улицах. В глазах плывёт, Россия не появляется, бесконечные дворики-аллеи-шоссе словно наваливаются сверху, темнеют…
В какой-то момент запал заканчивается, и Америка равнодушно приваливается к очередной кирпичной стене, выдыхая сквозь зубы и закрывая лицо руками. Виски ломит. Чёрт бы побрал и Россию, и его самого, и заварившего всё Канаду, и раннюю московскую ночь.
По-хорошему, пора искать ночлег, но на то, чтобы встать ровно и пойти разбираться с гостиницей, нет ни сил, ни желания. В конце концов, ему от ночёвки на улице ничего не сделается. Нет, он сдаться не может, герой он или кто?
Поэтому Америка усилием воли открывает глаза, наконец осознавая, где находится. Дворик как дворик: стандартные девятиэтажки, облупившаяся детская площадка, переполненные контейнеры с мусором на углу, кусок первого этажа дома напротив превращен в пивную. Что ж, в нынешнем состоянии только в подобную дыру и идти.
Главное, недалеко.
Таков уж, видно, жребий мой,
Нет сил смеяться над судьбой,
Я отлучённым был, и стал сегодня проклятым.
Заведение встречает гомоном, густым сигаретным дымом, вонью алкоголя и тел. Вместо водки (а что, он в Москве, надо соответствовать) ему наливают что-то непотребное с привкусом ацетона и хвои. Дрянь, но что ему будет.
Очевидно, будет, потому что остановиться не получается. Давно его так не накрывало, со времен сухого закона. Тогда он пил, не в силах противиться разгулу собственного населения, сейчас… наверное потому, что он блядский клоун, ноющий по разгромленному врагу. Расхохотаться бы, но не смешно.
Тебя отправил я на смерть,
Чтоб самому в огне гореть,
Но я сгорать уже устал, глотая горький дым.
Впрочем, в пьяном угаре легко представить, что на дворе двадцатые. Людей в едких клубах дыма не видно, русская речь и крики легко сливаются в шум, духота впору нью-йоркским полуподвалам летом, разве что из приёмника слышится не джаз, а хриплые матерные жалобы на судьбу.
И ты зовёшь меня с собой,
И я пойду на голос твой
Меня убьёт всё то, во что совсем не верил я.
Как поэтично, морок приходит вновь, будто бы собираясь из смога. Америка вяло скалится. Жаль, из положения «лёжа подбородком на столе» не рассмотреть нормально, что его подсознание выдало на этот раз. Но он уважит гостя. Поговорит, пойдёт следом, будь что будет.
Пройдёт последняя гроза,
Я загляну в твои глаза,
И мы увидим, кто был прав в своем посмертии.
Громкий скрип гитар перекрыт какофонией помех и нестройным хором голосов, и всё же звуки доносятся словно через подушку. И без того тусклые лампочки мигают, и в неровном желтушном свете даже мираж кажется вполне уместным. Но Боже, как же тяжело держать глаза открытыми!
Последним, что Америка видит, оказываются до боли изученные фиолетовые глаза с залёгшими под ними тенями в нескольких дюймах от лица.
Ха-ха, Россия, твоя взяла!