Work Text:
Он считает от тысячи до единицы. Несколько раз. Столько, сколько требуется, чтобы тело прислушалось. Дыхание постепенно восстанавливается. Сердцебиение успокаивается. Воспоминания же остаются. Самая уродливая их часть на поверхности — как мусор, выброшенный на берег во время прилива и оставленный гнить на песке под беспощадными лучами. Свалка, часть которой истлеет естественным путем, как и любой органический сор. Останутся лишь долговечное стекло и невероятные объемы пластика.
Вначале Уилл поднимает над собой руку, разглядывая то, как ровный загар — загар отдыхающего туриста, загар человека в долгожданном отпуске; не усталого работяги, вынужденного вкалывать под палящим солнцем, — лёг на предплечье и кисть, но какой бледной осталась ладонь. Сжав пальцы в кулак, Уилл зажмуривается и до боли впивается ногтями в линию жизни.
Снаружи кричат чайки. Он тоже хочет кричать, где-то внутри него все еще пульсирует песня бесконечной боли. Но Уилл молчит.
Отбросив легкое одеяло в сторону, он садится. Пол под ногами прохладный, усыпанный мелкими песчинками. Они всегда здесь. Как напоминание о близости пляжа. Как напоминание о необходимости уборки. Как напоминание о том, что присутствие здесь самого Уилла — случайность и роковая ошибка. Некоторое время потоптавшись на месте, он заставляет себя дойти до ванной.
Как и всегда, в зеркале его встречает некто. Некто с загорелым лицом, сухостью вокруг глаз и крыльев носа. Некто с тонким белым шрамом во всю левую щеку и копной выгоревших кудрей, так удачно скрывающих морщины на лбу. Без бороды и с естественным мелированием — в зеркале моложавый незнакомец, которого не портят даже старые травмы. Уилл не знает, стоит ли этому радоваться, возмущаться или страдать по этому поводу. Он знает, что должен придраться к любому из видов в зеркале, к любому из чувств, какие способен испытывать. Только так проверяются их реальность и принадлежность. Сомнения — единственное, чему можно доверять. Но, вопреки всему и после всего, он также должен принять душ и почистить зубы.
Он голоден. И это чувство, настигшее его окончательно проснувшийся разум резко и болезненно, сводит с ума куда сильнее любых эмоций. Избалованное регулярным изысканным питанием, тело возобновило нормальное функционирование. И теперь Уиллу кажется, что он изнывает от голода постоянно, изнывал от него всю жизнь. В сравнении с понятием нормы для здорового мужчины его возраста, его биологические часы в порядке. Но если знать о ранее отсутствовавшем графике приема пищи, когда порой Уилл обходился за весь день тремя чашками кофе, батончиком с ударной дозой сахара и перехваченным на заправке прогорклым картофелем фри с шестью таблетками ибупрофена… Голода стало слишком много. Чувство насыщения сделало его зависимым.
Уилл спускается на цокольный этаж, оставляя за собой мелкие лужицы воды. В гостиной пусто. Педантично и ровно на диване возвышается сложенное четырежды полотенце и темно-синие плавки поверх. В кухне также тихо. Снаружи никого. Шумит только море.
Он думает о собаках, которые никогда не бывали тихими. Где-то в другой жизни у него было целых семь псов одновременно. И даже в ночной тишине, когда каждый питомец, что редкость, послушно занимал свою лежанку, комната полнилась звуками. Уинстон тяжело дышал. Бастер иногда куда-то бежал во сне, а потому дергал лапами и скреб когтями пол. Псы кряхтели, сопели, терлись носами о ворс, лениво чесали задней лапой ухо или елозили спиной по щербатым половицам. Все это создавало звук. Звук дома. Которого больше нет.
Уилл находит на столе записку — карандашный набросок его самого со спины на фоне побережья и виднеющегося вдали маяка, на обороте каллиграфическим почерком: «Мне жаль, что сегодня я не могу разделить с тобой завтрак, дорогой Уилл. Не хотелось прерывать твой сон — впервые за долгое время он был мирным. Надеюсь, это не изменилось и после моего ухода. Брускетты на столешнице слева. Пожалуйста, не разогревай их в микроволновке. Почти все они должны оставаться холодными, но если ты пожелаешь, то воспользуйся сковородой номер 7. Прошу тебя. Bon appétit, mi precioso. Когда захочешь пообедать — загляни в холодильник. P.S. Не отказывай себе в удовольствии искупаться, пока я отсутствую».
Уилл хмыкает. Даже если бы он мог побороть голод и выбросить еду в помойное ведро вместе с посудой, вместо того чтобы мирно отведать и те брускетты, что с авокадо, и те, что с какими-то видами мяса, даже если бы он мог проигнорировать черную дыру в собственном желудке… Вряд ли это что-то бы изменило.
Каждый раз, как Ганнибал покидает дом, Уилл переживает один и тот же спектр эмоций. Это всегда яркое напоминание, вспышки одних и тех же мыслей, а порой и совершенно явных инсайтов. Не сильно отличается от кошмаров. Принцип тот же. Просто немного ярче. Уилл не боится боли, не боится страха, не боится будущего, не боится смерти, не боится Ганнибала… Но «не бояться» не значит ни «хотеть», ни «быть готовым». Это говорит лишь об отсутствии страха, но ни о чем ином. Он абсолютно не готов, когда Ганнибал уезжает. Абсолютно не готов к моментам, когда тот рядом днями напролет. Абсолютно не готов есть пищу с его рук. Абсолютно не готов от нее отказаться. Абсолютно не готов жить — с ним, без него, но в той же степени не готов умирать — с ним, без него.
Желудок урчит. Потому всё же Уилл жует одну за одной брускетты, которые, в сущности, те же сэндвичи, просто открытые и более вычурные. И без дешевого майонеза. Послушно разогревает некоторые на сковороде номер 7 вместо микроволновки, нарушая, наверняка, кучу правил техники безопасности, пока делает это абсолютно голым. Он чертовски послушен, но лишь в пределах установленных правил. Проговоренных вслух или зафиксированных на бумаге.
Еды больше, чем следует потребить за раз, но Уилл съедает всё. Насыщение делает его ленивым, глупым, спокойным и мирным. Оно успокаивает бесконечный рой сомнительных мыслей в черепной коробке. Тепло и сытость создают иллюзию безопасности. Тяжести, утягивающей его на спокойное и тихое дно.
После завтрака Уилл игнорирует заботливо («нарочито, манипулятивно, демонстративно», — шепчет кто-то в его голове) оставленные на диване вещи. Как есть — босой, обнаженный, встрепанный, — он идет к воде и замирает, глядя на маяк. Солнце еще не опасное. Оно облизывает кожу искрами тепла, но не жжет. Смотреть на водную гладь больно. Даже отражение звезды словно пробивает глазницы насквозь до задней стенки черепа, просвечивая его, как аппарат магнитно-резонансной томографии.
Уилл не входит в воду, как и всегда, лишь движется по самой кромке. Иногда он смотрит на море и ничего не чувствует. Порой он чувствует так много, что не может дышать. Иногда он ощущает себя настолько голым, будто соль проникла ему под кожу и разъедает плоть.
Проходит время. Уилл возвращается в дом. Одевается. И прибирает оставленные им на полу мокрые лужи. Как и песок на втором этаже. Хотя такого правила никто не прописывал.
***
Ганнибал возвращается лишь к закату. Уилл отмечает это молчаливым приветствием, кивком головы, прежде чем снова невидящим взглядом уставиться в книгу. Первую попавшуюся на полке, когда послышалось шуршание шин подъезжающего к дому автомобиля, на самом-то деле. Звенит связка ключей. Отчетливый щелчок замка. Уилл знает, что его можно открыть абсолютно бесшумно — он тренировался. Если уж у него получалось...
— Добрый вечер, Уилл, — обозначает Ганнибал свое прибытие. — Прошу прощения, мои планы претерпели некоторые изменения, и пришлось задержаться в городе. Я рассчитывал вернуться раньше.
— М-м-м, — деланно безразлично отзывается Уилл.
— Как прошел твой день? — уточняет Ганнибал, разуваясь и оставляя свой легкий пиджак на вешалке в прихожей. — Что насчет ужина?
Всего на долю секунды он замирает, запинается в воздухе, проходя мимо дивана, где все еще высится аккуратная нетронутая стопка — полотенце и плавки, но едва ли неподготовленный человек мог бы заприметить подобную заминку. Лицо сохраняет непроницаемую маску безразличного благодушия.
— Если ты не слишком устал, — отвечает Уилл, желая, на самом деле, проигнорировать оба вопроса. Но чёртов голод… Желудок выдает его невнятным ворчанием.
— Заканчивай с чтением, — комментирует Ганнибал со снисходительной улыбкой. — Постараюсь придумать что-нибудь в течение получаса.
Он скрывается в кухне, отделенной от гостиной лишь полупрозрачными дверями, все еще при параде, кроме обуви и пиджака. Гремят дверцы, скользит посуда. Когда до ушей доносится звук методичной нарезки овощей, Уилл поднимается и ставит книгу на полку.
Ганнибал не топает, не шаркает. Все издаваемые им звуки контролируемы. Даже стук ножа о деревянную доску, обязательно деревянную, выверен — достаточно явный, чтобы Уилл его слышал, но вежливо тихий, чтобы это не раздражало самого Ганнибала.
— Интересно, когда ему снова придет в голову попытаться меня убить? Или что похуже, — тихо обращается Уилл к вульгарной репродукции святого Себастьяна. — Что насчет меня самого?
— Уилл? — переспрашивает Ганнибал, показавшись с кухни. — Ты что-то сказал?
— Ничего. Я ничего не говорил.
— Странно. Думаю, мне послышалось, что… — начинает Ганнибал, вытирая руки вафельным полотенцем.
— Я молчал, — перебивает Уилл. — Умираю с голоду.
Он не поворачивается, чтобы не встречаться лицом к лицу. Он итак знает, какое выражение Ганнибала застыло, какое мелькнуло, а какое никогда не покажется. Ему не нужно смотреть, чтобы видеть. Тем более не нужно, чтобы знать.
Уилл честно приготовил то, что было оставлено ему на полках холодильника для обеда — тщательно упакованные и подписанные заготовки в мисках, контейнерах, плошках. Он легко справляется с тем, чтобы следовать инструкциям. И плохо со всем остальным, даже когда видит и знает.
— Хорошо. Почти все готово. Ты не мог бы накрыть на стол?
— Ладно.
Уилл не бывал на приемах у королевских особ, но часто становился гостем Ганнибала. Накрывать на стол сложнее, чем раскладывать корм по собачьим мискам или выставлять на кухонном остове коробки быстроприготовимых товаров. Эту задачу ему доверяют редко, и все же, кажется, он едва ли справляется со скатертью, тарелками, вилками, ножами, композициями из искусственных цветов и расположением салфеток без инструкции и позора. Но, по крайней мере, Ганнибал ни разу еще не взялся поправлять или критиковать. Возможно, потому что отчасти доволен результатом. А может, потому что считает, что молчаливое осуждение сработает лучше.
Ужин легкий. Голод вернется посреди ночи. Уилл чувствует это уже на втором укусе. Вкус все еще яркий, насыщенный, как и всегда. Раздражение рецепторов. Пробуждение того, что Ганнибал когда-то назвал чувственностью. Уилл не знает, что это на самом деле в нем пробуждает. Нечто.
— Как прошел твой день? — спрашивает он раньше, чем осознает.
Потому что его рот, его желудок, его легкие и его тело в целом ощущаются слишком полыми — слова безотчетно формируются, после чего спокойно гуляют, блуждают и колеблются, пока не находят выход на языке. Но Ганнибал улыбается и рассказывает о делах. Никаких убийств. Пока что. Финансовые неурядицы, уже решенный вопрос. Случайная встреча, полезные знакомства… Посещение лектория местного университета. Он присматривается к вакантной должности. Действительно вакантной, не как в прошлый раз. Ганнибал сыплет подробностями — имена, места, адреса, профессии, цифры. И в конце добавляет:
— Приятно, что ты спросил. Я ценю это.
— Стоит спрашивать чаще? — уточняет Уилл, вперившись взглядом в чужую яремную вену. Он краснеет кончиками ушей и скулами за свой второй идиотский вопрос.
Ганнибал дожидается в молчании, пока они не встретятся взглядами.
— Только если тебе на самом деле хочется услышать ответ.
— Хорошо, — отзывается Уилл, как будто что-то понял из игры взглядов.
— Хорошо, — с улыбкой копирует его Ганнибал.
***
Уилл просыпается от ощущения, что он тонет. Что его топят. Легкие сжимаются, удерживая последние крохи кислорода, а пальцы бесполезно царапают по удерживающим его под водой мощным рукам. Он открывает глаза — их до боли щиплет от соли, и вокруг лишь непроглядная тьма. Всё расплывается и становится пульсирующей дымкой. Уилл хочет кричать, но так он задохнется гораздо быстрее. Он бьется всем телом, как пойманная рыба, судорожно, конвульсивно, плотно сцепив зубы и губы.
— Уилл!
Пощечина побуждает его выдохнуть. И сразу же вдохнуть следом. И бороться. Воздух горький и с трудом проходит по горлу, но это все еще воздух, не вода. Уилл кашляет, кажется, целую вечность, прежде чем осознает, насколько сильно он вцепился в чужие запястья — точно останутся синяки. Ганнибал ничего не говорит, когда он разжимает пальцы и позволяет ладоням упасть на постель. Даже не трет наверняка покрасневшую кожу. Лишь сверкает глазами в темноте, следя за каждым движением, словно наблюдает дикое животное.
— Я кричал во сне? — первое, что хрипло уточняет Уилл, когда туман в голове немного рассеивается.
— Нет.
К сожалению, не так ли? Кое-кто наверняка с удовольствием бы послушал. Кому-то наверняка бы понравилось.
— Что тебя разбудило?
Ганнибал склоняет голову на бок.
— Ничего. Я еще не ложился. Хотел проведать тебя перед сном и открыть окна. Иначе к утру в помещении будет нечем дышать. Заметил, что ты… обеспокоен. Кошмары вернулись?
«Кошмары не прекращались», — хочет ответить Уилл. «Реальность для меня тот ещё кошмар», — хочет он пошутить. «Твоя жестокость кошмарна. Где ее границы, Ганнибал?» — хочет он спросить. Но лишь вздыхает и качает головой, проверяя, что легкие пропускают кислород без скрипа.
— Я не понимаю мотивов твоего нынешнего стремления мне лгать, Уилл. В чем причина?
Разочарование в его голосе почти осязаемое. Поднимающееся в горлу кислой желчью чувство вины имеет много общего с чувством голода. И у Уилла есть все основания чувствовать себя виноватым. Но вина в его исполнении — сложный комплекс, быстро способный переквалифицироваться в злость.
— Считаешь, что это исключительно твоя прерогатива? — огрызается он, отсаживаясь в сторону.
Ганнибал выглядит оскорбленным в лучших чувствах. Он хмурится, кусает губу, отводит взгляд — демонстрирует весь спектр сразу, нарочито и чрезмерно откровенно. Скрывает тонкую игру под топорной демонстрацией.
— В чем, по-твоему, я лгу тебе сейчас?
— О чем тебе лгу я? — возвращает вопрос Уилл.
— Сокрытие информации — тоже подвид лжи. В чем ты сам обвинял меня ранее. Мне нравится гибкость твоей морали, но сейчас я предпочел бы откровенность.
— Я бы тоже предпочел откровенность. С самого начала отдавал ей предпочтение, — пожимает Уилл плечами. — Но мы имеем то, что имеем.
А что они, по итогу, имеют? Иллюзию хорошей жизни на морском побережье, которой для характеристики «семейной» не хватает только ласковых прозвищ и общего банковского счета? Затишье перед привычным штормом? Период провокационного выжидания? Упаси боже, заботливую больную зависимость? Нереализованную любовь, которую каждый из них боится попробовать на вкус?
— Если у тебя есть вопросы, я готов на них ответить, — Ганнибал мягко склоняется ближе, но в том больше вызова, чем в задранном подбородке и агрессивном прищуре. — Если ты знаешь, о чем спросить.
— Ты предпочитаешь вопросы — это твоя профессиональная деформация. Мне хватает собственного видения.
— Если ты продолжишь консервировать то, что вызывает у тебя непонимание или провоцирует сомнения, все это так и останется без ответа. Это ухудшает положение, Уилл. Не на всё можно составить профайл. И, как мы выяснили опытным путем, порой и тебе свойственно ошибаться. Я с радостью помогу разобраться в ситуации, если ты считаешь, что готов и пришло время.
Уилл молчит. Он не готов. Возможно, он никогда не будет готов. Он вложил слишком много в обманутое доверие. Проиграть из-за молчания не так унизительно, как проиграть громко и напоказ. К тому же… «Тебе свойственно ошибаться», не «нам». Это уже говорит о многом. Это уже достаточный ответ на незаданный вопрос. Никаких кредитов.
— Ты бы предпочел собственные догадки тому, какие мог бы предложить тебе я? — тихо переспрашивает Ганнибал.
— Глубокой ночью я бы предпочел сон. И закрытые окна.
Ганнибал дергается, как от пощечины, но остается невозмутимым. Он хорошо переносит боль. В нем слишком многое намешано от психопатии, чтобы с точностью утверждать, что подобные мелочи в принципе способны его ранить. Опыт же говорит о том, что только Уилл и способен причинить ему боль.
— Хорошо, — он встает с места, чтобы действительно отрезать морскую звуковую волну от этой комнаты. — Доброй ночи, Уилл.
Шаги Ганнибала, покидающего спальню, бесшумны. Он словно растворяется в небытие, как только выходит за порог. Если ранее Уилла разбудил шум прибоя, то теперь он не может спать, потому что вокруг слишком тихо. Как под глухой толщей воды.
Долгие часы он лежит на спине, предаваясь ностальгии о прошлой жизни, подвергая сомнению каждое воспоминание, какое может вычленить из памяти. Немой крик застывает у него на губах гулким беззвучием. Он даже не может оплакать свое прошлое, поскольку всё вокруг пропитано солью, и слезы просто не рождаются, умирая глухими и сухими рыданиями в бесконечном эхе мыслепотока. Голод изводит его, растекаясь по телу бесконечно жадной черной дырой. И дело вовсе не только в пищевой ценности.
С первыми рассветными лучами покинув тихий дом, Уилл впервые входит в воду. И плывет к горизонту.