Work Text:
"Сэймэй не умер". Только память об этих словах и удерживала Хиромасу на краю полного отчаяния. Потому что все остальное было против. Глаза, которые видели бледное, застывшее в ледяной неподвижности лицо. Слух, который не мог различить ни дыхания, ни биения сердца в неподвижной груди. Руки, которые осязали холод кожи, переодевая безжизненное тело в домашние одежды, приглаживая ему волосы, укладывая его в постель.
Но Гэнкаку сказал - Сэймэй не умер. И добавил: теперь все зависит от него.
Выходило, что от Хиромасы тут не зависело ничего. И все его хлопоты над не-живым и не-мертвым другом были лишь способом скоротать время, покуда сам Сэймэй не решит свою судьбу.
И все равно просто сидеть рядом, глядя в безучастно-белое лицо, было невыносимо. Руки сами потянулись за флейтой, как за привычным утешением. Мелодия потекла, не спрашивая позволения, - старая-старая песня Идзумо, вместившая столько горя и тоски. Под закрытыми веками, будя иссякшие было слезы, снова поплыли лица. Госпожа Химико... Суса... Хотелось верить, что в обители богов они обрели счастье, - но где взять утешения для тех, кому они были дороги на земле? Как смириться с вечной разлукой?
Слезы текли по лицу тихо, не сбивая дыхания, не мешая мелодии. Хиромаса будто грезил с закрытыми глазами - и память снова вела его по развалинам древнего храма земли Идзумо, в подземелье с ликами богов на каменных стенах. Как наяву, он снова увидел Гэнкаку - его могучую фигуру, сейчас сгорбленную под весом невообразимого горя и вину, его всклокоченные волосы и глаза, устремленные на светлый образ Аматэрасу. Гэнкаку играл - струнное эхо катилось под сводами разрушенной святыни, плектр метался в опущенной руке, и голова музыканта дергалась, как у глубокого старика. Яростная мелодия бивы сливалась со звуками флейты, словно вела за собой, и Хиромаса позволил сну или грезе увлечь себя дальше, в паутину подземных переходов, проникающих глубоко в тело горы.
Где ты, Сэймэй? В каких закоулках бродит твоя душа между миром богов и миром людей? И помнишь ли ты еще дорогу назад?
Звук флейты тек ниточкой по гулким коридорам, отражался стылым сквозняком от холодных стен, сочился влагой сквозь трещины в вековых камнях.
Искал.
Звал.
Хиромаса перестал ощущать на лице тепло весеннего солнца, нагревшего энгаву дома Сэймэя после полудня. Аромат первых цветов и молодой зелени растворился в запахе мокрого камня. Ушли голоса птиц, и шелест листвы, и плеск воды в роднике под мостиком. Остался лишь сам Хиромаса, да флейта в его руках, да запутанная череда проходов и поворотов, бесконечно ветвящихся и возвращающихся назад - ловушка для душ, что имели неосторожность покинуть тело там, где властвуют древние силы земли Идзумо.
Где ты, Сэймэй?
Что задержало тебя в пути? Тебя, который столько раз приходил ко мне на помощь, не опоздав ни на мгновение?
Хиромаса потерял счет поворотам и развилкам. Если бы это было наяву, он давно выбился бы из сил и рухнул на камни - ни один человек не сумел бы обойти все переходы и коридоры храмового подземелья. Но голос флейты летел впереди него, проникая дальше, чем взгляд, обшаривая десятки проходов одновременно, добираясь на крыльях летучего эха туда, куда не попасть человеку.
Где ты, Сэймэй? Слышишь ли меня? Отзовись, подай знак?
...Он не думал о том, что ждет его самого, если он так и не отыщет Сэймэя. И что станет c его телом, покинутым где-то в мире людей, возле ложа друга. Он просто знал, что однажды выйдет отсюда - не один. Потому что возвращаться одному попросту не имело смысла.
Минуты струились как века, весны и осени сверкали мимолетными мгновениями, подобно искрам от горящего факела. Хиромаса играл и шел вперед. Сколько бы раз ни сворачивал в стороны лукавый, обманный путь, - только вперед и вперед.
Где ты, Сэймэй?
И что-то дрогнуло в сыром воздухе. Разлетелось звенящей пылью, брызнуло отголоском далекого смеха. Звук судзу, золотая погремушка богов...
- Сэймэй! - позвал Хиромаса.
И судзу ответила флейте так же звонко и чисто, как пела над пропастью, где воскресло убитое солнце.
В темноте каменного склепа вспыхнул солнечный луч. Озарил струящийся вихрем алый и белый шелк, черный всплеск волос, увенчанных священной зеленью, золото шнуров и бубенцов.
- Я здесь, - отвечал танцем тот, кто менял жизни и обличья быстрее, чем небо меняет рисунок облаков.
- Я ждал тебя, Хиромаса, - пела судзу в его руках, звеня летним дождем и голосом кукушки.
- Я не забыл твое обещание, - сверкал золотой бумагой веер, играя на свету, как крыло мотылька. - Я знал, что ты меня не оставишь.
- Идем, - шепнул голос, по которому Хиромаса успел истосковаться за годы и века подземных скитаний. Рукава цвета "вишня" - белое на алом - обвили его шею, и на нежных шелках не было ни капли крови. - Отведи меня домой.
