Archive of Our Own

Chapter Text

Закат тянулся над шоссе, лениво обжигая горизонт остатками красного и золота. За стеклом густел напитанный пылью уходящего дня воздух, и всё вокруг медленно погружалось в тот странный час, когда ещё светло, но уже чувствуется дыхание ночи. Машина мчалась вглубь тёмнеющего пейзажа, фары пока не включены, мотор убаюкивающе гудел. Дорога тянулась бесконечной лентой, полосы разметки мелькали, как удары сердца, отсчитывая ритм их пути.

Фаенон крепко держал руль и гнал уверенно, слишком быстро, наперегонки с закатом. Он барабанил пальцами по обшивке в такт музыке, звучавшей только у него в голове, и не мигая смотрел вперёд; в глазах отражались последние отблески света. Слишком бодрый, слишком сосредоточенный, он ехал навстречу чему-то, что уже их ждало.

На соседнем сиденье Анакса сидел почти неподвижно. Он устроил толстую энциклопедию на коленях, её кожаный переплёт потрескался на сгибах, страницы пахли пылью и старыми чернилами. На поля сыпались новые заметки: короткие острые строчки, похожие на формулы. Он читал, щёлкая карандашом, а иногда поднимал глаза к лобовому стеклу и задерживал взгляд на темнеющем небе.

— Ты хотя бы сделай вид, что волнуешься, — негромко сказал Фаенон, не отводя взгляда от дороги, и постучал ногтем по рулю.

Анакса не оторвался от книги сразу. Лишь через мгновение сухо, как всегда, приподнял уголок рта.

— Волнение годится для тех, кто пишет экзамены. В поле оно бесполезно.

Он подчеркнул какое-то слово, а потом лениво добавил:

— Когда волнуешься, руки дрожат. Когда руки дрожат — промахиваешься.

Фаенон сжал руль сильнее и коротко улыбнулся краем губ: согласиться согласился, а возразить всё равно тянуло. Ветер за окном шелестел по траве у обочины. Впереди тьма сгущалась быстрее положенного: невидимые тени торопили закат, вытягивая из неба последние краски.

— Ладно, профессор, — протянул Фаенон, сдерживая улыбку и щурясь в сгущающемся свете. — Ты хотя бы расскажи, что за наводка у нас. От Аглаи. Она же наверняка тебе ещё лично на ушко что-то шепнула, кроме «особняк и мёртвые рабочие». А то мне она... не доверяет такое.

Он мельком посмотрел на Анаксу, но тот не спешил отвечать: перевернул страницу сухими пальцами и черкнул карандашом ещё одну пометку на полях.

— Аглая не говорит много, — наконец произнёс он лекторским тоном. — Но если она передаёт заказ нам, значит, случай не из тех, где можно просто окропить святой водой и успокоить клиента. Особняк старый, викторианской постройки. Рабочие быстро погибали, причины официально не установлены. Хозяин думает, что дом проклят.

— А ты? — Фаенон склонил голову, продолжая вести машину. — Думаешь, он проклят?

— Я думаю, — Анакса поднял глаза от энциклопедии, и в отблеске заката сверкнул его тёмный глубокий зрачок, — что дом нужно проверить. А думать лучше потом.

Фаенон коротко фыркнул и хотел что-то добавить, но тут покосился на экран навигатора. Голубое свечение подрагивало, иконка машины замерла на месте, упёршись в пустоту.

— Чёрт, — пробормотал он, постучав пальцем по экрану. Навигатор не реагировал, только карта дёргалась, перескакивала то вперёд, то вбок. — Вот тебе и технологии. Вечно в самый нужный момент. Карты у тебя?

На трассе не было ни встречных, ни попутных машин, лишь слишком тихий шорох шин по асфальту. Фаенон сбросил скорость, краем глаза следя, как в зеркалах дорожные знаки растворяются в сумерках быстрее, чем машина успевает их проехать.

— Угу, — сказал Анакса, снова щёлкнув карандашом. — Хорошая примета. Если навигатор отказывается работать, значит, едем туда, куда нужно.

Фаенон покосился на него и с усмешкой выдохнул через нос, но руль сжал крепче.

Машина свернула с шоссе на узкую дорогу, зажатую с обеих сторон зарослями сиреневой тени. Асфальт быстро кончился, колёса заскрипели по гравию, и впереди открылся силуэт особняка. Он возвышался мрачной громадой на холме, с крышей, похожей на хребет зверя. Пустые глухие квадраты окон сами смотрели в темноту.

На площадке перед воротами стояла машина хозяина: добротный, но слегка потрёпанный седан. Рядом с ней переминался с ноги на ногу невысокий плотный мужчина в слишком тесном пиджаке. Его круглое лицо блестело потом, хотя вечер уже был прохладным. Он то и дело косился на особняк и теребил ремешок часов на запястье с упорством секундной стрелки.

Фаенон заглушил мотор. Стало так тихо, словно весь сад вокруг затаил дыхание. Он обернулся к Анаксе и приподнял брови: мол, комментируй.

Но профессор лишь закрыл энциклопедию, убрал карандаш во внутренний карман и сухо заметил:

— Ждёт. Пойдём посмотрим, чего именно он ждёт.

Фаенон усмехнулся, открыл дверь, и ночной воздух пахнул сыростью и старыми деревьями. Мужчина, заметив их, сразу закивал, шагнул вперёд, но не решился подойти слишком близко к машине. Его маленькие тёмные глаза оттаяли: с появлением охотников он наконец перестал быть один на один с громадой дома за спиной.

— Господа, вы приехали! — торопливо сказал он, запнувшись на последних словах. — Я уж... я уж думал, не доберётесь.

Фаенон вышел вперёд, хлопнув дверью так, что мужчина вздрогнул. Охотник улыбался легко, почти беззаботно — привычная маска поверх напряжения.

— Добрались, — сказал он, сунув руки в карманы. — Дорога пустая, только навигатор чудить начал. Значит, сюда и надо было.

Мужчина снова потёр запястье и покосился на особняк. В темнеющих окнах что-то мелькнуло — тень, или просто игра света от фар, — и он тут же опустил глаза.

— Простите, что вот так... что прямо на дороге вас встречаю. Просто ждал.

Анакса наконец выбрался из машины, осторожно прикрыл дверь, поправил глазную повязку и смерил хозяина долгим взглядом. Тот выдохнул и протянул папку — до этого он прижимал её к груди обеими руками. Бумаги в его пальцах дрожали.

— Люди, которые здесь работали, они возвращались больными. Или не возвращались вовсе. Умерли — да. Но те, кто выжил, — он открыл папку и торопливо вытянул несколько листов, — вот, посмотрите.

В свете фар забелели фотографии — расплывчатые чёрно-белые снимки вскрытия: внутренности рабочих на них казались обваленными в известь. Бумага хрустнула. За фотографиями шли медицинские заключения с сухими формулировками.

Первичный диагноз: Внезапная смерть неуточнённая (R96.0).

Сопутствующий диагноз: Гиперкальциемия неуточнённая (E83.50).

Патологоанатомическое заключение: «Массивная, генерализованная кальцификация внутренних органов неуточнённого генеза. Острая тотальная органная недостаточность. Вероятно, токсического характера (T65.2)».

— Каменели, — выдохнул хозяин, сжав пальцы на ремешке часов. — Изнутри. Как статуи. Никто не мог объяснить, как такое возможно.

Фаенон взял один из листов, поднёс ближе к фарам. Поморщился, но внимательно рассмотрел.

— Красота, — пробормотал он с жёсткой усмешкой. — Вот только токсином это явно не назовёшь.

— Я в отчаянном положении. Страховая компания... они утверждают, что виноват я. Что это вредные условия труда, что дом — аварийный. Но это не так! Рабочие... они не просто умирали. Я готов платить любые деньги, лишь бы доказать: это не моя халатность.

Анакса перехватил лист из рук Фаенона, пробежал глазами строки заключения и хмыкнул:

— Значит, вас больше заботит страховая, чем судьба этих несчастных.

Мужчина вспыхнул, но не нашёл слов для ответа.

Фаенон тут же качнул плечом и слегка пнул профессора носком ботинка по голени, едва заметно, больше как знак.

— Ну, — весело сказал он, сглаживая напряжение, — какая разница, что его заботит. Главное, что теперь это заботит нас. Вы, значит, господин...

— Эвдокимий.

— Эвдокимий. Значит так, господин Эвдокимий, — сказал он, глядя прямо в глаза. — У нас простые правила. Предоплата — обязательна. Если придётся остаться дольше или работать в условиях, о которых вы умолчали, — цена возрастёт. Мы не страховщики и не полиция, мы свою работу делаем начисто, но и рискуем собственной шкурой.

Эвдокимий торопливо закивал, прижимая папку к груди.

— Разумеется, я заплачу. Сколько скажете, столько и будет.

— Вот и отлично. — Фаенон коротко усмехнулся одними губами. — Ваша задача сейчас — провести нас в дом и рассказать всё, что знаете. Каждый шорох, каждый странный случай. Чем меньше сюрпризов внутри — тем больше шансов, что мы с профессором вернёмся живыми. А после — советую вам убраться подальше. Дом таких, как вы, не жалует.

Эвдокимий вздрогнул и оглянулся на особняк, словно тот мог услышать и обидеться. Ремешок часов в его пальцах натянулся до скрипа.

Анакса между тем захлопнул блокнот, сунул его обратно во внутренний карман и тихо добавил:

— Послушайте моего ученика. В этот раз он прав.

Фаенон бросил на профессора косой взгляд — то ли от слова «ученик», то ли от его неожиданного согласия. Но промолчал, просто махнул рукой в сторону крыльца.

— Ведите, господин Эвдокимий.

Эвдокимий напряжённо выдохнул и снова потёр ремешок часов. Дом над ними стоял неподвижно, и от темнеющих окон веяло сырым холодом.

***

Эвдокимий повёл их к воротам; те открылись с жалобным скрипом. За ними начиналась широкая дорожка между старыми почерневшими кипарисами. Под их кронами почти не оставалось света — только бледный отсвет фар тянулся за ними, пока они приближались к дому.

Особняк вблизи казался ещё массивнее, чем издалека. Два этажа, высокие стены из когда-то светлого, а теперь потемневшего, в пятнах влаги камня. Крыша уходила углом в темноту, черепица местами осыпалась. Карнизы украшали барельефы — женские лица, в которых угадывалось что-то античное, но со временем черты искажались, и в отблесках ночи они выглядели угрюмо, почти гротескно.

— Дом XIX века, — оправдываясь на ходу, бормотал Эвдокимий. — Построен на старых фундаментах. По документам — монастырь стоял ещё раньше, а до того никто толком не знает.

Фаенон скользнул взглядом по массивным колоннам у входа и усмехнулся:

— Идеальное место, чтобы в нём кого-нибудь потерять.

Анакса ничего не сказал, только задержал взгляд на каменных лицах над окнами и чуть нахмурился.

Внутри сразу ударило сыростью. Холл встречал запахом извёстки, цемента и старой пыли. Потолок был высок, с облупленной лепниной; под ногами гулко отдавал мраморный пол, прикрытый местами плёнкой и брошенными рулонами утеплителя.

У стен стояли строительные леса, инструменты валялись как попало — там, где рабочие выпустили их из рук и ушли. В углу стояла покрытая затвердевшей серой коркой бетономешалка. Несколько мешков цемента порвались, и белёсая пыль осела прямо на некогда явно дорогом ковре.

Дальше уходила широкая лестница с коваными перилами, половина ступеней закрыта защитным картоном, но другая уже успела покрыться пылью. Над лестницей висела люстра; хрусталь потускнел, но даже так бросал на стены призрачные блики.

Эвдокимий остановился в холле, переминаясь, как будто дом сам не пускал его глубже.

— Работы встали три месяца назад, — сказал он негромко. — Никто больше не соглашается сюда заходить.

Фаенон провёл пальцами по перилам и вытер ладонь о джинсы: металл лип к пальцам ржавчиной. Он хмыкнул:

— Да, уютненько.

Анакса между тем медленно поворачивался, придирчивее любого архитектора осматривая стены, потолок, каждую трещину. Он вытащил блокнот и молча принялся записывать: трещины в кладке, заколоченные окна, всё, что рабочие бросили впопыхах. Рядом с суетливым Эвдокимием и ухмыляющимся Фаеноном его спокойствие казалось почти вызывающим, а дом, казалось, нарочно испытывал на прочность каждого из них.

И пока Анаксагор занимался своей работой, Фаенон взялся за свою и ткнул пальцем в папку с фотографиями в руках Эвдокимия.

— Это вы оставите нам. — Возражений не предполагалось. — А теперь расскажите всё, что знаете. Чем раньше мы сложим картинку, тем быстрее избавим вас от головной боли.

Эвдокимий шумно выдохнул и перешёл наконец к сути. Папку он сунул охотнику так поспешно, что едва не уронил.

— Сначала они жаловались на кожу. Сухость, зуд, корки. Я считал, что это от пыли и извести, закупил, ну, крема увлажняющие, раздал. Но... потом у некоторых начало садиться зрение, как плёнка на глазах. Люди становились нервными, спать не могли. И каждый, кто задерживался здесь больше недели, шёл по одному и тому же пути.

Анакса, забрав у Фаенона папку и листая бумаги, отстранённо заметил:

— «Каменные лёгкие». Гиперкальциемия. Генерализованная кальцификация органов. — Он поднял глаза и спокойно добавил: — И вы так долго игнорировали симптомы, откупившись кремами?

Эвдокимий упрямо, хоть и настороженно вскинул подбородок:

— А что мне оставалось думать, профессор? Люди ждали зарплаты, сроки жали. Я не патологоанатом и не врач! Я видел, что рабочие имеют проблемы, попытался помочь. Иной бы и такого не сделал!

Фаенон не удержался и коротко хмыкнул. Он легонько задел Анаксу ботинком: не дави.

— Не слушайте его, — лениво бросил он заказчику, — профессор у нас вечно разговаривает, как на экзамене.

Он подался вперёд, упёршись локтями в стол, и хищно прищурился:

— Но кое-что вы сказали верно: всё идёт по одному сценарию. Пыль, глаза, бессонница, а потом — камень изнутри на вскрытии. Есть ещё?

Эвдокимий помедлил, затем мотнул головой.

— Да нет, странностей больше нет, — он пожал плечами, озираясь в попытке вспомнить ещё что-нибудь. — В остальном это место рай. Дом прямо вычищенный. Ни пауков, ни мух, ни даже комаров. Пусто, представляете? Только в коридорах, где никого не было неделями, появляются мелкие камни, как песок россыпью. Я видел сам. Убирали — возвращаются. Вот это, возможно, странно.

Фаенон щёлкнул пальцами и ухмыльнулся уголком рта.

— Уже интереснее.

Он резко выпрямился и заговорил деловито:

— Значит так, господин Эвдокимий. Вы оставляете нам документы и ключи. Дальше — наша работа. Ваша — держаться подальше, не геройствовать. Хотите помочь — помогайте деньгами и отсутствием. Ну, будьте на проводе. Поняли?

Эвдокимий вскинул руку с тяжёлым золотым кольцом, ставя точку в переговорах:

— Деньги будут. Я не жалею ни евро. Но мне нужно доказательство, что это не халатность и не я убил своих рабочих. Невозможно ведь надышаться так пылью! Вы достанете доказательство — получите щедрое вознаграждение.

Фаенон ухмыльнулся шире, хлопнул хозяина по плечу так, что тот качнулся, и лениво бросил:

— А вы не такой уж и трус, господин Эвдокимий. Ладно, договорились. Теперь катитесь подальше отсюда и ждите звонка.

Когда дверь за хозяином захлопнулась, Фаенон повернулся к профессору и, расправляя плечи, усмехнулся:

— Ну что, Анакса, экскурсовод уехал. Пойдём посмотрим, что тут за зверушка шевелится. Я за ящиками. А ты пока... покрутись тут, вдохни ароматы древности. Любишь ты всякое такое.

Ухмыляясь, как перед лёгкой прогулкой, он вышел за дверь и оставил Анаксу в гулком холле. Когда шаги напарника стихли, Анакса задержал дыхание и сосредоточился. Дом странно глушил звуки: скрип пола не отзывался эхом, гул улицы не проникал за стены. Он медленно прошёлся по залу, провёл пальцами по резному наличнику двери. Пыль под подушечками оказалась не той, что ожидаешь на старом дереве: мелкой, как мраморная крошка, и белёсой.

Анакса потёр пальцы и задумчиво поднёс их к глазам.

Известь. Вряд ли строительная пыль, как и вряд ли занесена снаружи — слишком чистая, слишком большие куски камня. Обтерев пальцы о бедро, Анакса обвёл глазами стены.

Пауков в углах не было, как и сказал Эвдокимий. Ни одной паутинки. Зато на подоконнике опять лежала россыпь мелких камушков, как высыпанная из мешка горсть песка.

Он опустился на колено, провёл по камешкам ручкой от записной книжки, прислушиваясь, как они шуршат. Слишком гладкие, не крошатся.

Он скользнул взглядом дальше по ковру: персидский узор прерывался тёмным пятном. Подойдя ближе, он увидел обугленную ткань, но гарью не пахло.

В блокноте появилась очередная заметка:

«Органическая активность отсутствует. Минеральный след — повсюду. Камень распространяется как плесень».

И в этот момент в лицо ударил резкий, как чужой вдох, сквозняк. Дверь в глубине коридора едва заметно шевельнулась, хотя дом был закрыт.

Анакса поднял голову и спокойно посмотрел туда, не двигаясь.

— Ну-ну... — едва слышно пробормотал он с сухой усмешкой. — Посмотрим, кто здесь хозяин.

Половицы скрипнули под ногой, но звук тут же утонул в вязкой тишине: стены глотали каждый шорох. Анакса медленно двигался дальше; воздух становился суше и тяжелее. С каждым вдохом на язык ложилась глина, и он машинально сглатывал меловую крошку, шуршавшую на нёбе.

Ковры вели во мрак длинного изломанного коридора с дверями по обе стороны. На стенах висели массивные рамы без стекла — лишь тёмные пустые гнёзда, в которых некогда были зеркала. Под ногами хрустели присыпанные пылью осколки. Он поднял длинный, как кинжал, осколок. Мутное стекло не отражало даже свет фонаря. Блики в нём умирали, как вода в песке.

Анакса задержал осколок на ладони, склонил голову. Кто-то не хотел смотреть на себя. Или боялся увидеть лишнее. Он вернул стекло на пол и пошёл дальше.

На втором этаже пахло иначе. Плесенью здесь и не могло пахнуть: ни привычной живности, ни одного следа органики. Сухой минеральный запах бил в нос, как в старом карьере: железо, камень, пыль. Воздух отдавал ржавчиной.

И именно тогда он увидел её.

У стены лежала тонкая, как шнурок, змея. Гнить её тело уже не могло: оно превратилось в камень. Каждая чешуйка поблёскивала тонкой резьбой. Голова замерла в позе удара, пасть приоткрыта, крошечные зубы застыли навсегда.

Анакса опустился на колено, коснулся её кончиком ручки. Раздался звонкий, как от фарфора, щелчок. Хрупкое мёртвое тело безупречно сохранило форму. Он поднял глаза — и заметил вторую. Чуть дальше, в дверном проёме. Эта свернулась кольцом, пытаясь спрятаться, и так же окаменела. Потом третью. Четвёртую. Чем дальше он шёл, тем гуще они лежали. Мелкие и средние, они валялись россыпями, как разбросанные чётки. Каменные змеи шуршали под подошвами, крошились в серый порошок, осыпаясь прямо в трещины паркета, когда Анаксагор наступал на них. На потолке, в узорах лепнины, висели ещё, совсем крошечные. Когда из тёмного конца коридора дунул сквозняк, несколько телец сорвались вниз и от удара рассыпались каменной пылью, как сметённые с полки хрупкие безделушки.

Анакса застыл. Свет фонаря медленно скользил по стенам, выхватывая из темноты то один, то другой застывший силуэт. Живое здесь не задерживалось.

Он закрыл блокнот, прижал его к боку и, не поднимая голоса, произнёс в пустоту:

— Похоже, пора призывать Персея.

В ответ из коридора донёсся лишь сухой шорох пыли: под ногами шевелилось что-то слишком мелкое, чтобы его увидеть.

Он ещё стоял, глядя на каменные тела, когда дом снова напомнил о себе — по полу пробежал еле уловимый треск, как от сдвинутого под паркетом камня. Анакса чуть приподнял голову, вслушиваясь.

И в этот момент снизу, как всегда некстати и вовремя, гаркнул Фаенон:

— Профессор! Ты там не прирос, надеюсь? Ящики дотащил, если вдруг решишь, что пора делать что-то полезное!

Гулкие стены отозвались эхом, и эта солнечная нота так не вязалась с тёмным коридором и хрупкой пылью из змеиных тел, что Анакса на мгновение задержал вдох.

Он обвёл взглядом камни, пустые рамы зеркал и тихо что-то пробормотал себе под нос.

После чего развернулся и начал спускаться по лестнице, держа фонарь над головой, чтобы не отдавать темноте ни клочка пространства.

Фаенон сидел посреди холла, прислонившись бедром к ящику, и возился с замком на втором. На полу уже красовалась россыпь оборудования: чёрные кейсы, мотки кабелей, датчики, пара прожекторов и тяжёлая камера, ещё пахнущая пылью склада.

— Вот, профессор, наше спасение и головная боль в одном лице, — буркнул он, ногой подвигая один из кейсов ближе. — Не благодари. Лучше помоги с этой штукой, а то у меня пальцы уже свело.

Анакса сошёл с лестницы спокойно, но чуть медленнее, чем обычно. Фонарь в его руке вычерчивал резкие линии по стенам, и Фаенон заметил, как профессор задерживает на них взгляд.

— Ну? — Фаенон приподнял бровь. — Выражение лица такое, будто ты уже нашёл там вторую Трою.

— Нашёл, — сухо отозвался Анакса и одним щелчком открыл кейс, с замком которого Фаенон бился уже минуту. — Только вместо золота — камень. Камень, в котором застыли змеи.

Фаенон моргнул, потом скривился в ухмылке, доставая штатив.

— Змеи? Настоящие?

— Настоящие, — подтвердил Анакса. — Только каменные. И мёртвые. Много.

— Чудесно, — протянул Фаенон наполовину язвительно, наполовину азартно. — Значит, «шумом в старом доме» тут не отделаешься: у кого-то интересные фетиши. — Он щёлкнул штативом, поставил его, проверил устойчивость. — Ну что ж. Хотя бы скучно не будет.

Он распахнул следующий кейс, и на свет показались приборы: датчики движения, тепловизор, пара кристаллов и стальная коробка с герметичным замком.

— Вот тут, профессор, начинается самое весёлое. — Фаенон, криво усмехаясь, разложил приборы по полу, как игрок — карты. — Мы — два взрослых человека, тащим в старый дом игрушки для призывателей и шарлатанов. И вот угадай: что из этого действительно сработает, а что — очередная блестящая побрякушка?

Анакса поставил фонарь на край ящика, подсвечивая рабочую зону помощника, и снова взял в освободившиеся руки свой блокнотик. Фаенон скосил глаза и усмехнулся:

— Ты даже сейчас в дневничок пишешь? Скажи честно, ради науки или чтобы оставить красивую посмертную заметку?

Анакса сухо, без улыбки поднял взгляд:

— Ради памяти. У тебя с ней проблемы, напомню.

Фаенон хищно расхохотался, и эхо разлетелось по всему пустому дому.

Он хлопнул крышкой кейса и резко встал, сжимая в руке кабель:

— Ладно. Сначала холл. Ставим датчики, прожекторы, проверяем воздух. Потом идём по этажам. Если что-то тут действительно жрёт всё живое, оно не сможет прятаться вечно.

Он бросил кабель Анаксе и с ухмылкой добавил:

— А ты, профессор, раз уж у тебя память получше, запоминай, куда что поставим. Иначе сам же потом в собственные ловушки влетишь.

Фаенон двинулся расставлять штативы и прожекторы по углам холла, проверяя кабели и контакты с привычной сосредоточенной ловкостью. С техникой он управлялся, как с оружием: чётко и с лёгкой небрежностью человека, знающего каждый винтик.

Анакса следом методично проходил по периметру с приборами. Щёлкнул датчик температуры — стрелка застыла на обычных двадцати одном. Он поднял бровь, проверил ещё раз — всё ровно. ЭМП-метр загудел, но выдавал скучно-стабильную прямую линию.

Только дозиметр вёл себя, как бешеный. Стрелка то подпрыгивала вверх, то резко падала, прибор истерично пищал. Анакса замер, поводил им по стене, по полу, у лестницы — хаос, никакой логики.

— Температура нормальная, поле чистое, — спокойно проговорил он, делая заметку в блокноте. — Но радиация скачет, как сумасшедшая. Ни источника, ни постоянства.

Фаенон, на коленях вытягивая кабель к розетке, коротко хмыкнул:

— Радиация? Ну, прекрасно. Теперь точно облысеем к концу работы.

Анакса проигнорировал тон, чуть прищурился на экран прибора и негромко добавил:

— У тебя есть пылемер?

Фаенон замер, потом не спеша поднял голову и посмотрел так, будто профессор только что попросил у него личный самовар.

— Пылемер? — протянул он, шумно вздохнув и отряхивая ладони. — Конечно, у меня есть пылемер. У меня, профессор, есть всё. Даже совесть. Но в машине.

Анаксагор шутку, очевидно, не оценил, отвечая Фаенону поднятой бровью и скрещенными на груди руками. Фаенон понял, что в битве за любимчика он проиграл прибору. Со вздохом он рывком поднялся, взял со штатива фонарь и, бросив свет на лестницу, резко развернулся к двери.

— Ладно, подожди тут со своим пискуном, — буркнул он, уже шагая прочь. — Принесу твою игрушку. Только не женись на ней раньше времени.

За ним хлопнула дверь, и холл на мгновение опять наполнился гулкой тишиной; сквозь неё нервно попискивал дозиметр в руках Анаксы.

Анакса остался один. Он чуть поправил очки на переносице, потом неторопливо достал из ящика выверенный до сантиметра старый кожаный футляр. Внутри аккуратно лежали очки ночного видения; профессор надел их поверх повязки, проверил крепление, щёлкнул боковой кнопкой. Линзы на мгновение засветились мягким зелёным свечением, и тьма дома загустела, наполнилась мельчайшими движениями.

Следом он откинул крышку второго ящика. Внутри лежало тяжёлое модифицированное ружьё со сменными патронниками под разные заряды. Металл блеснул, когда он поднял оружие в руки, привычным движением проверил ствол и затвор. Заряжать пока не стал и защёлкнул замок с пустым магазином, зато карманы жилета наполнил заранее: серебро, соль, фосфор, — по одному из каждого типа, чтобы не тянуть потом.

Он встал посреди холла, глухо постукивая прикладом по бедру, и на секунду у него сбилось дыхание. Дом будто шевельнулся. Ни сквозняка, ни скрипа, но кто-то смотрел изнутри стен — без злобы, пристально, взвешивая, достоин ли вошедший здесь остаться. Дозиметр опять зашипел, стрелка дёрнулась вверх, потом резко вниз. В ночных очках коридор впереди казался глубже, чем он был: зелёная тьма сдвигалась и медленно пульсировала. Анакса провёл рукой по ремню, проверяя, что нож на месте, что фонарь закреплён сбоку, и пробормотал в сторону потенциального призрака не то жалобу, не то угрозу — он и сам не решил.

Профессор сделал пару шагов вперёд, вглядываясь в глубину коридора. И именно в этот момент за дверью хлопнула машина — Фаенон возвращался.

Анакса не стал его ждать и медленно пошёл наверх; пыльные доски отзывались под ногами глухим скрипом, и дом втягивал воздух вместе с ним. Зелёный свет ночных очков ложился на стены вязкой краской: местами обои ободраны, штукатурка вспухла белыми островами, пустые рамы зеркал чернели глазницами. По полу рассыпался гравий, а среди него — знакомые змеиные тела.

Дозиметр в руке сходил с ума: стрелка дрожала, скакала, короткие писки разрывали тишину, заставляя звук отдавать в зубах. Анакса даже присел, поводил прибором над ближайшей змеёй — резкий скачок вверх, писк почти визг: радиация шла прямиком из нутра этих тварей. Он нахмурился, уже тянулся к блокноту...

Но тут с потолка сорвалось что-то тяжёлое. Ударилось о плечо и холодной гибкой лентой скользнуло по груди вниз. Живое. Мокрая извивающаяся змея. Её тело ещё билось, голова дёргалась, пасть раззявилась в беззвучном шипении. А потом прямо в руках всё изменилось: её кожа покрылась серым налётом, движения затихли, и с сухим треском змеиное тело потяжелело, превратилось в камень всего за несколько мгновений.

Анакса отшвырнул её на пол, и она разлетелась на осколки, как плохо обожжённая глина. Он замер, сжимая ружьё в руках, дыхание вырывалось короткими толчками. В ночных очках коридор колыхался: стены дышали. Дозиметр непрерывно визжал, стрелка металась, едва не срываясь с оси.

И в этот миг внизу гулко хлопнула дверь. Так вваливался только Фаенон — хозяином в любом доме. Анакса привычно выдохнул.

Но время шло. Ни шагов, ни смеха, ни неизменной колкости снизу не донеслось. Дом снова затих, и только писк прибора царапал воздух.

Профессор чуть приподнял голову, вслушиваясь в тишину. Плечи его дрогнули: что-то не сходилось. Но голос он так и не подал. Вместо этого вернулся к мёртвым змеям: поднял фонарь выше, всматриваясь в их мутные глаза, где под каменной коркой всё ещё угадывалась плёнка живого блеска.

Стойте, живого блеска?

Анакса наклонился и поднял змею за хвост — тяжёлый шершавый кусок известняка. Пыль осыпалась с чешуи, цепляясь к пальцам. Он повертел находку в руке и вдруг почувствовал, что змея смотрит прямо на него живым глазом, и тонкая серая плёнка на нём дрогнула. Зрачок следил за его пальцами, за движением руки, и Анакса резко сжал челюсти. В горле что-то пересохло. Он повёл рукой в сторону — глаз дёрнулся следом, как у живого.

— Невероятно, — прошептал он, даже не заметив, что сказал вслух.

Дозиметр в другой руке снова взвился, писк прорезал коридор, и в этот миг змея дёрнулась. Едва ощутимо: внутри камня шевельнулась мышца.

Анакса отбросил её на пол. Каменный хруст, осколки посыпались по доскам, и глядевший на него глаз разлетелся в серую крошку.

Он стоял, прижимая ружьё ближе к плечу. На висках уже выступил пот, хотя в коридоре было прохладно. Секунда, другая — и он понял, что всё это время прислушивается к дому.

Внизу — ни звука. Фаенона так и не было слышно.

Анакса глухо выругался сквозь зубы и сделал несколько шагов назад к лестнице, стараясь не выпускать из виду змей на полу.

И вдруг змея метрах в пяти от него чуть дрогнула хвостом. Совсем слегка, как нервный тик. Профессор вскинул ружьё, поймал её в прицел. Линзы ночных очков загорелись тускло-зелёным, и в их сиянии весь коридор зашевелился, а разбросанные по полу змеи затаились в ожидании.

Он застыл и чуть не нажал на спуск.

И тогда снизу, из темноты холла, донёсся звук. Не шаги и не голос: вязкое шуршание, словно кто-то медленно тянул по полу цепь.

Анакса сорвался с места, сбегая вниз по лестнице так, что пыль вихрем взметнулась за сапогами. Он прижимал ружьё к груди, дозиметр болтался на ремешке и безумно пищал. Внизу холл встретил его хаосом: пара ламп свалилась с треног, кабели перетянуты — кто-то прошёл и задел всё подряд. Стекло чудом не треснуло, лишь глухо звякнуло по полу. Но профессор смотрел на другое: по плитам тянулась чёткая дорожка серой крошки — свежей мелкой каменной пыли, ещё не смешавшейся с пылью старого дома.

Анакса присел на корточки, опустив колено на пол, и коснулся пальцами следа. На подушечках остался холодный зернистый налёт, как из-под зубила. Он поднял голову: след уходил в тёмную глубину коридора, в самое жуткое место во всём доме.

Он поднялся, прижал приклад к плечу и пошёл по следу. Каждый шаг отдавался гулом в стенах, а дорожка сворачивала чуть в сторону, к полуоткрытой двери.

Дубовые створки в облупившейся краске выглядели тяжелее самой стены. Щель между ними темнела вязкой пустотой. Анакса толкнул дверь стволом. Комната оказалась кабинетом. Потемневшие книжные шкафы, несколько ящиков, письменный стол с бронзовой лампой. На полу щедрыми горстями лежала каменная крошка. В воздухе висел сухой запах извести, от которого сводило зубы, как от мела.

Дом снова затаился — и тут тишину прорезал сиплый кашель с надрывом. Анакса мгновенно вскинул ружьё, повернувшись на звук, и шагнул в сторону шкафа. Каменной крошки там насыпалось особенно много — похоже, её сыпали сверху.

— Кто здесь? — напряжённо спросил он.

В ответ снова раздался захлёбывающийся кашель и знакомый до рези в висках голос:

— Да чтоб... эту... пыль...

Анакса рванулся за шкаф и застыл: там, сжавшись, сидел Фаенон. Лицо его было перепачкано серой мукой, на виске расползлась кровавая ссадина, губа лопнула и уже начинала припухать. Он кашлял, сплёвывая серую слюну с крупицами крошки, и на секунду показалось, что он сам превращается в статую.

— Фаенон, — выдохнул профессор севшим голосом, без тени обычной иронии.

Осипший, но живой Фаенон поднял глаза и, вытирая рот запястьем, ухмыльнулся уголком губ:

— Рад видеть, что ты настоящий, а не ещё один дурной сон.

Анаксагор опустился рядом, быстро оглядел его и коснулся пальцами виска: горячая кожа, кровь пополам с пылью.

— Что случилось?

— Оно... — Фаенон сглотнул и поморщился от прикосновения к ране. — Оно схватило меня. Сначала как туман из пола, потом удар — и я уже лечу вниз. Башкой приложился, да. А потом потащило, как куклу, — сюда. Я вырвался, забился в угол, ждал... тебя, кого угодно. Чтоб не одному.

Он снова кашлянул, наклонившись вперёд, ладонь упёр в пол, и хрипло добавил:

— Я думал, ты не придёшь.

Анакса сжал приклад так сильно, что побелели пальцы, и холодный узел в груди затянулся туже.

— Я здесь, — коротко сказал он, как поклялся.

Фаенон снова устало усмехнулся, но в глазах мелькнул привычный огонёк:

— Ну хоть одна хорошая новость. Знаешь... я тут не просто скучал, — сипло сказал он и приподнял с бедра маленький фонарик. Щёлкнул — и луч ультрафиолета полоснул по мутному облаку пыли в воздухе.

Облако вспыхнуло жуткой звёздной пылью и замерцало под потолком едва уловимыми искрами. Казалось, всё это дрожит, шевелится само по себе, реагирует на присутствие людей.

— Вот, — сипло хмыкнул Фаенон, кашлянув и прикрыв рот ладонью. — Развлекался тут. Думал, от скуки крыша поехала. А оно, видишь, светится.

Анакса замер. Стрелка дозиметра снова задёргалась как ненормальная, остальные датчики молчали. Ни холода, ни всплесков ЭМП. Только странный фон, не укладывавшийся ни в какие закономерности.

— Ультрафиолет светится... только если мы имеем дело с нечистью, — глухо сказал он самому себе.

Фаенон коротко кивнул, глядя на мерцающую завесу.

— Значит, всё же нечисть. Но не призрак — здесь тепло. Не привидение — ЭМП молчит.

— И не ведьма, — тихо добавил Анакса, пряча дрожь в голосе за сухим рассуждением. — Следы ведьмы под ультрафиолетом не засветились бы.

Они переглянулись — впервые за всё время без бравады, без насмешек. В доме, где живое обращалось в камень, а воздух был полон светящейся заразной пыли, этот взгляд весил больше любых слов. Фаенон выключил фонарик, и вокруг сомкнулась тьма.

— Ну и что? — спросил он чуть хриплым, но уже привычно насмешливым тоном. — Пора решать, как с этим дерьмом работать.

Анакса кивнул, поворачиваясь к шкафу и прислушиваясь к треску под слоем каменной крошки.

— Тактика простая, — сказал он. — Мы не жжём лишних фонарей и не гоняемся за тенями. Смотрим, где пыль плотнее всего. Там и он.

И в подтверждение его слов в углу кабинета осыпалась серо-чёрная крошка: под ней что-то шевельнулось. Анакса, верный своим же словам, не отвёл глаз от Фаенона и разглядывал его рассечённый висок. На губе тоже запеклась кровь, и пыль забивалась в ранку тёмными крупинками.

— Ты красавец, — сдержанно хмыкнул он, куда мягче обычного. — Пошли отсюда, в холле воздух чище. И голову твою протру, пока она не окаменела раньше времени.

Фаенон криво ухмыльнулся, чуть морщась, и попытался подняться сам, но качнулся и всё же позволил Анаксе подсунуть плечо под его руку.

— Респираторы, — напомнил себе профессор уже на ходу. — Надо взять парочку сразу. Не собираюсь хрипеть так же, как ты.

Фаенон выдохнул со смешком:

— Рад, что думаешь о себе. Но ты прав, возьмём.

Они выбрались в холл, где свет из окон пробивался яснее, и пыль клубилась менее густо. Анакса быстро достал аптечный набор из принесённого ящика, смочил ткань в перекиси и осторожно протёр рану. Фаенон только дёрнул щекой и промолчал, не давая лишнего повода для бубнежа. Хотя очень хотелось.

— Пылемер, кстати, у тебя? — уточнил Анакса, убирая окровавленный кусок ткани.

Фаенон поднял глаза, вздохнул и мотнул подбородком в сторону двери кабинета.

— Взял... но он теперь там валяется. Разбился, когда меня приложило. У самого входа должен быть.

Анакса на миг прищурился, пересчитывая в уме варианты. Потом кивнул.

— Ладно. Значит, посмотрим, насколько он разбит, и решим, чинить или забить. Но без него, — он обернулся к мутным лучам света в холле, где в воздухе всё ещё витали сверкающие крошки, — мы тут вслепую.

Фаенон опёрся спиной о колонну, глядя, как Анакса уже тянется к респираторам и проверяет ремни.

— Ну, профессор, — протянул он с ленивой усмешкой, хотя дыхание пока было тяжёлым, — видишь, как со мной весело. Ты бы без меня и половины приключений не нахватался.

Анакса молча сунул ему респиратор в руку.

— И половины ссадин тоже. Надевай.

Фаенон привычным движением застегнул ремни респиратора, проверил клапан, и только потом глуховато заговорил сквозь фильтр.

— Знаешь... — он поднял глаза к потолку, где золотыми сполохами светился сам воздух, — складывается какая-то картина.

Анакса молча ждал, привычно давая напарнику развернуть мысль до конца.

— Камень внутри рабочих. Кальций, слой за слоем. — Фаенон щёлкнул пальцами, отмеряя пункты. — Змеи, живые, а потом окаменевшие. Кабинет забит песком, по углам крошка... — он прищурился, вглядываясь в облако пыли над лестницей, и понизил голос. — И ни единой твари в доме. Ни жука, ни таракана. Даже чёртовы пауки смылись.

Он чуть подался вперёд, проверяя, слушает ли профессор:

— Это не призрак. Не климат, не радиация. Это живое. Живое, но уже мёртвое — и камень тащит за собой.

Анакса поправил ремни респиратора и сухо, чуть тише обычного ответил:

— Горгонион.

Фаенон азартно ухмыльнулся уголком рта.

— Вот именно. Отпрыск Горгоны. Всё сходится: каменит изнутри, змеи — его падаль с головы, пыль пожирает всё живое, что дышит рядом. Даже насекомым умнее держаться подальше.

Он опёрся ладонью о стену и перевёл дух; глаза у него горели.

— И если он здесь, профессор, — Фаенон хлопнул ладонью по респиратору, — то нам нужна каждая мелочь, чтобы выжить.

Анакса коротко кивнул, убирая датчики обратно в кобуру, и сухо заключил:

— Начнём с пылемера, напоминаю, гениальный герой.

— Помню я! Мог бы и похвалить.

— Молодец. Неси пылемер теперь.

Они двинулись обратно к кабинету, шаги гулко отдавались по пустым коридорам. Дом слушал их и вздыхал вместе с ветром, пробиравшимся сквозь рамы без стёкол. Фаенон вёл рукой по стене, проверяя её на прочность, а сам косился на густые пылевые облака: они вились по углам, как живые тени.

У входа в кабинет, где совсем недавно он прятался, Фаенон нагнулся и поднял прибор. Экран пылемера треснул поперёк — прибор приложило об пол со всей силы, — но цифры мерцали, подрагивая зелёным светом. Аппарат задыхался прерывистым писком.

Фаенон провёл пальцем по трещине, щёлкнул языком и выдохнул:

— Живой, чёрт бы его... На честном слове и соплях, но работает.

Он обернулся к профессору, подняв прибор чуть выше, и азартно прищурился поверх респиратора.

— Смотри. Если эта дрянь вокруг — его след, мы сможем отследить, где оно плотнее всего. Значит, выйдем на логово.

На дисплее мерцали цифры: значения то падали, то прыгали вверх, как посреди песчаной бури. Фаенон повёл пылемером, как фонарём. Цифры дёргались, и нарастающий писк подтверждал его догадку.

— Я иду первым, — сказал он, резко сменив тон с лукавого на командный. — Ты прикрываешь. Если что — стреляешь. Без предупреждения.

Анакса вскинул взгляд, оценил напарника с ног до головы — разбитый висок, след крови у губы, плечи чуть дрожат от перенапряжения, а глаза всё так же упрямо горят.

— Ты должен экономить силы, — сухо заметил он, заряжая ружьё обычным свинцом. — Но я прикрою.

Фаенон отмахнулся — мол, обойдусь. И первым шагнул в глубину кабинета, держа пылемер на уровне груди. Прибор тонко завыл, когда луч датчика прошёл над тем самым облаком пыли под потолком.

— Ага... вот и начало тропы, — тихо сказал он, больше себе, чем профессору.

Они двинулись туда, где прибор пищал громче; пыль там оживала, клубилась тяжелее и собиралась в невидимые дорожки. Пылемер в руках Фаенона нервно подвывал на одной ноте. Луч фонаря выхватил из темноты новое зеркало — вернее, то, что от него осталось: на полу блестели серебристые края осколков, а рама зияла выбитой глазницей.

Анакса остановился, всматриваясь в осколки. Поднял один, перевернул в пальцах.

— Видишь? — негромко спросил он. — Это не первый. Все зеркала разбиты.

Фаенон подошёл ближе, прищурился.

— И? Может, рабочие дёргались. Нервные.

Анакса покачал головой.

— Нет. Это системно. — Он положил осколок обратно, и тот звякнул об пол. — Вопрос в том, зачем.

Он повернулся к напарнику, сухо уточнил:

— Почему Горгонион будет бить зеркала?

Фаенон на миг задумался, провёл ладонью по раме и быстро ухмыльнулся, но глаза остались напряжёнными.

— Отражение, профессор, — глухо, но уверенно сказал он из-под маски. — Медузу Горгону убили именно так. Персей не смотрел ей в глаза — только в зеркало щита. Для неё это был смертельный трюк. Думаешь, её детишкам по кайфу в отражение пялиться?

Он ткнул пальцем в пустую раму.

— Вот и выходит, что зеркала для него — как яд. Слишком близко к старой памяти. Боится. Или бесится. Ломает, чтобы не остаться уязвимым.

Анакса задумчиво повёл бровью.

— Инстинкт. Значит, всё ещё есть способ обратить его слабость против него.

Фаенон хищно оскалился:

— Главное — заставить тварь взглянуть туда, куда она не хочет.

Он уже шагнул было дальше, когда заметил дверное полотно в конце коридора. Его покрывала плотная белая известковая корка: дерево вросло в скалу. Фаенон поднял пылемер — прибор вдруг смолк. Ни писка, ни ряби на экране. Даже стрелка дозиметра у Анаксы застыла на нуле.

— А вот это, — тихо произнёс Фаенон, не отрывая глаз от двери, — странно. Когда всё вокруг орёт, а тут такая тишина... это точно не к добру.

Анакса не стал спорить с тишиной приборов. Он уже знал: если что-то слишком спокойно — значит, там кроется мерзость, с которой нельзя церемониться. Он вскинул ружьё, прицелился в замершую белёсую створку и, не теряя времени, нажал на спуск. Выстрел гулко ударил по дому, отдача отозвалась в плече, и вся известковая корка взорвалась, осыпавшись мелким камнем и пылью. Фонарь выхватил в воздухе хмарное облако: оно клубилось и искрилось в ультрафиолете тысячами светящихся спор. Фаенон резко закрыл рот под маской, инстинктивно прижался ближе к стене.

— Совсем без предупреждения, профессор? — глухо бросил он, но с интересом прищурился, когда сквозь прорехи в извести проступило настоящее дерево.

Анакса не ответил. Снял ружьё с упора, шагнул вперёд и со всей силы ударил плечом в створку. Замок затрещал, петли застонали — и дверь подалась внутрь. За порогом пахнуло холодным камнем и тяжёлой застоявшейся сыростью подземной пещеры. Фонарь Фаенона вытянул длинный луч внутрь — и коридор в глубине показался почти природным: шершавые стены в той же белой корке, а впереди воздух дышал клубами пыли. Фаенон молча скосил взгляд на Анаксу, сжимая прибор в руках.

— Ну что, идём? — тихо спросил он и нервно облизнул разбитую губу.

Воздух в комнате оказался ватным. Дверь поддалась с неприятным скрипом, и сразу открылся вид на ещё один кабинет — только этот был устроен куда богаче. Вдоль стен громоздились шкафы и витрины: стеклянные ящики с аккуратно выставленными вазами, в них проступали тонкие линии росписи, местами едва различимые сквозь налёт пыли. Несколько тяжёлых статуй — бюсты и торсы — стояли прямо на полу, в тех местах, где ремонтные леса не позволяли придвинуть их к стене. Белый мрамор тускло светился, но вблизи становилось видно, что камень странно шершавый и начинает сыпаться.

На длинных столах под серыми полотнищами угадывались очертания картин в рамах: их накрыли от строительной пыли. Под тканью проступали углы золочёной резьбы, кое-где выбивались витые орнаменты.

Густой воздух был напитан известью. Здесь и пыль стояла плотнее: фонари выхватывали из неё клубы, похожие на дым. Пол усеивала мелкая крошка — известковые хлопья, песок: изнутри самого камня что-то выедало жизнь. На стене напротив двери висела полка с трофеями — бронзовые наконечники копий, куски щитов, небрежно вставленные в рамы, как музейные экспонаты, но без подписей. Между ними — керамические маски, несколько надколотых, и маленькие фигурки, похожие на талисманы. Никакой системы: груда артефактов, вырванных из разных эпох и мест. Кабинет больше походил на хранилище чужих жизней. У дальней стены стоял массивный письменный стол с аккуратными стопками бумаг, перьями и чернильницами, но пыль легла на них таким плотным слоем, что каждый предмет казался муляжом. Здесь, в отличие от других комнат, не было ни звука, ни малейшего движения. Даже пыль оседала сонно: комната спала.

Фонарь Фаенона выхватывал то блеск стекла, то резкие контуры предметов за ним. Античные вазы и мраморные головы соседствовали с куда более приземлёнными вещами: старыми табакерками, медалями с выцветшими лентами, книгами в красных переплётах, на которых ещё проступали серпы и молоты.

— Хозяин, похоже, коллекционер во всех смыслах, — пробормотал Фаенон, подцепив пальцем стоявшую среди древнегреческих амфор крохотную фигурку рабочего с молотом. — Смешал Гомера с Марксом в одном шкафу.

Анакса молча осматривал экспонаты, придирчиво оценивая их сохранность. Лакированную шкатулку уже покрыла сеть белёсых прожилок; у бронзового бюста металл в уголках глазниц светлел, как под инеем.

— Не важно, откуда предмет, — сухо заметил он, склонившись ближе к витрине. — Влияние одинаковое. Античность, двадцатый век... всё трескается и сереет.

Фаенон скривил губы в ухмылке:

— Зато, если выживем, у тебя будет материал для лекции. «Горгонион и его воздействие на культурные артефакты». Студенты в восторге будут.

Он ткнул фонарём в ряд газет, аккуратно уложенных под стеклом: жёлтые страницы крошились от взгляда, но всё ещё читались заголовки о греческих забастовках.

Анакса не ответил. Он медленно поднял дозиметр — стрелка нервно колебалась, но без скачков. Потом отступил и прищурился, сравнивая, как по-разному разрушаются дерево, металл и камень под действием одного и того же дыхания.

Фаенон между тем обошёл стол, привычно трогая предметы — небрежно, но внимательно, на вес и на прочность. На краю стола стояла фотография в рамке — в серебристом налёте, но ещё различимая: мужчины в костюмах, очевидно, середина XX века, позировали на фоне этого самого дома.

— Кажется, у семейки Эвдокимия давно привычка хранить чужие воспоминания, — сказал он и, ухмыльнувшись, поставил рамку обратно. — Вопрос в том, все ли они ещё живые.

Фаенон подошёл ближе к столу, смахнув ладонью толстый слой пыли. Рассохшиеся доски пахли сыростью, но среди хлама выделялись две аккуратно расставленные шкатулки — их явно трогали недавно. Он взял первую. Латунные уголки и резьба на крышке едва проступали сквозь налёт времени. Петли скрипнули, когда он приподнял крышку. Внутри, на бархате, лежало ожерелье: тяжёлый густо-зелёный изумруд с прожилками, похожими на застывшие всплески света. Фаенон провёл фонарём — и камень вспыхнул влажным блеском, как чешуя живой рыбы. Он на миг переменился в лице и поспешно захлопнул крышку.

Вторая шкатулка стояла раскрытой: кто-то торопился и не успел её закрыть. Внутри — бархатная подставка под часы, углубление ровно повторяло форму корпуса. На крышке тускло проступал выцветший почти до неразличимости логотип старой европейской фирмы. Бархат в центре протёрся: часы держали там годами, а теперь они исчезли.

Фаенон задержал взгляд. Поднёс фонарь ближе, поводил лучом по пустой нише, выискивая следы, и негромко постучал костяшками по дереву; звук глухо разнёсся в тишине кабинета. Лицо его оставалось спокойным, но стоял он, наклонившись, слишком долго. Потом очнулся, отстранился, провёл ладонью по шершавому краю стола и шагнул в сторону — ничего, мол, особенного. Но фонарь в его руке на миг дрогнул.

Он разглядывал пыльные витрины, а сам машинально подталкивал пальцами крышку раскрытой шкатулки, пряча пустоту внутри.

— Скажи... — наконец негромко, как бы между делом начал он. — У Эвдокимия... Помнишь на руке часы? Такие, знаешь, дорогие, старого образца?

Он проверял память напарника, не выдавая собственных догадок. Анакса вскинул взгляд и прищурился, вспоминая. Шагнул ближе, заглянул через плечо на шкатулку, но не сразу ответил. Фаенон снова навёл луч фонаря на пустую бархатную нишу и не сводил с неё глаз: пустота эта была ключом ко всему, но говорить об этом вслух было рано.

Анакса чуть повёл головой, перебирая в памяти детали встречи.

— Хм... — протянул он, не торопясь. — Было, да. Золотистый корпус, ремешок потёртый. И ещё — он всё время крутил их в ладони. Даже когда мы только подошли к особняку. Я тогда подумал: нервный жест.

Он коротко усмехнулся, не отводя сосредоточенного взгляда.

— Теперь, выходит, не зря обратил внимание.

Фаенон медленно кивнул и промолчал: подтверждение лишь укрепило его догадку. Он закрыл крышку шкатулки с мягким щелчком, задержал на ней ладонь. В комнате стало тихо, только лампочка под потолком потрескивала, грозя сгореть от чужого дыхания. Он перевёл взгляд на шкатулку с ожерельем, но даже не потянулся к ней. Вместо этого выпрямился и слишком спокойно сказал:

— Значит, часы у него. И это не золото. — Он прищурился. — Бронза. Настоящая. Старая сплавленная бронза.

Он поднял взгляд на Анаксагора, потом снова обвёл глазами кабинет, задерживаясь на витринах, статуэтках, подставках для ваз. Почти в каждой вещи мелькали те же тона — бронзовые прожилки, детали, оправы.

— Видишь? — он кивнул в сторону полки, где стояли две небольшие скульптуры рабочих времён двадцатого века, явно из того же сплава. — Похоже, тут бронзы полно. Она ведь не только украшение. Может быть... именно она и держала это существо в узде.

Он снова раскрыл ладонь над пустой шкатулкой с подставкой для часов, где едва заметный логотип ещё проглядывал сквозь пыль.

— Но здесь их нет, — произнёс он негромко. — И если они тоже были из бронзы, значит, когда их вынесли...

Фаенон не договорил: хватило одного напряжённого взгляда.

— Оно проснулось, — шёпотом закончил Анакса, крепче сжимая ремень ружья на плече.

Фаенон, всё ещё нахмуренный после своей догадки, вытащил из внутреннего кармана телефон.

— Надо уточнить, — бросил он коротко, глядя на номер в контактах. — Если часы у него, профессор, это многое объяснит.

Щелчок сенсорной кнопки, и в трубке раздались сухие чужие гудки, как из глубины самого дома.

В этот момент Анакса, оставшийся у стола, чуть сдвинул фонарь и замер. По воздуху прошла едва ощутимая волна, резкий рывок пустоты. Что-то промчалось вдоль стены так быстро, что глаз не успел уловить контур. Лишь лёгкая дрожь пыли в свете фонаря выдала присутствие. Профессор среагировал мгновенно, без вопросов и сомнений: вскинул привычно лежавшее у плеча ружьё и нажал на спуск. Грохот выстрела сорвался, как удар молота, расколов тишину.

Дробь врезалась в стену и мебель, и в тот же миг по комнате разлетелось визгливое эхо. Ни человек, ни зверь так не выли: из самого камня выдавили боль. Вой пронёсся под потолком, обогнул шкафы и ударил в уши до звона.

Фаенон резко обернулся, едва не выронив телефон. На секунду экран осветил его лицо, выделив свежую царапину у виска и напряжённую линию челюсти.

— Чёрт... — выдохнул он, глядя, как из угла кабинета осыпается крошка извести, оставшаяся после того, что метнулось прочь.

Сухой густой воздух так сильно пах пылью, что першило в горле, и Фаенон на мгновение пожалел, что стянул респиратор. Где-то в углу ещё тлела расплывчатая рваная тень движения. Анакса не опускал оружия и обшаривал взглядом углы; в зрачках отражалось мерцание лампы. Он ждал повторного рывка, готовый стрелять снова.

Фаенон шагнул к нему, опустив телефон в карман.

— Ну и дерьмо... — бросил он, пытаясь перекричать нарастающий звон в ушах. — Это уже не пыль и не змеи. Оно тут.

Затихающий под самым потолком вой подтверждал его слова.

— Надо... — начал он, но Анакса глухо оборвал его:

— Нет времени никому звонить. Оно рядом. И оно движется.

С этими словами профессор сделал шаг к дверному проёму и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— В четырёх стенах сражаться — глупость. В просторном помещении у нас хотя бы будет обзор.

Фаенон хотел было что-то возразить, но увидел, как напряжённо играет на шее жила Анаксы, как уверенно тот держит оружие, и понял — спорить бесполезно. Профессор был таким же каменным, как стены этого дома, и всегда знал, когда действовать немедленно. Анакса рванул к выходу; его шаги гулко отдавались по каменному полу коридора, и стены отзывались тяжёлым эхом. Фаенон чертыхнулся, сдёрнул респиратор с шеи — пыль начинала щипать горло и садиться вязкой плёнкой на язык, и смысла от маски совсем не было.

Он побежал следом, оглядываясь по сторонам. В коридоре было зловеще тихо, только собственное дыхание да поскрипывание старых половиц. Где-то впереди мелькнула новая тень: она просачивалась по углам, меняя очертания.

Выйдя из кабинета в широкий холл, Анакса резко остановился и вскинул руку, удерживая Фаенона, чтобы тот не прорывался дальше. Пространство здесь раскрывалось: высокие потолки, лестница на второй этаж, балкон с перилами. И в каждом углу дышала, шевелилась пыль.

— Здесь, — почти шёпотом, но твёрдо произнёс профессор. — Здесь мы хотя бы будем видеть, откуда оно ударит.

Фаенон облизнул пересохшие губы, одной рукой нащупал кобуру с фонарём, другой уже держал дозиметр; стрелка рвано дрожала, как сердце зверя в засаде.

— Ну и что дальше, профессор? — бросил он с широкой, почти безрассудной ухмылкой, но глаза у него оставались холодными. По привычке он ловко раскрыл один из брошенных на пол ящиков и достал фамильный нож в кожаных ножнах. — Ловим его в открытую?

В ответ Анакса сжал приклад и медленно повёл стволом вдоль пустых перил наверху.

Сперва издалека донёсся шорох: по полу волокли мешок с камнями. Звук нарастал, приближался и превращался в тяжёлое рваное дыхание. Потом — топот: удар за ударом, каждый вбивал в пол гвоздь и отдавался вибрацией в грудной клетке. Фаенон и Анакса замерли. Даже пыль в воздухе сгустилась и осела туманом, из которого рождался этот звук. И в следующую секунду он появился.

Из-за лестницы, поднимаясь из тени, шагнуло чудовище. Сначала — высокий сутулый массивный силуэт. Потом — подсвеченное фонарём Фаенона тело. Он был выше человека, широкие плечи казались собранными из кусков камня, но кожа напоминала скорее потрескавшийся серо-зеленоватый мрамор — местами с жилами бронзового блеска, местами как оживший известняк в сети трещин. На голове — клубок шевелящихся теней, и только приглядевшись, можно было понять: это змеи. Они ползали, извивались, открывали крошечные пасти. Одни полупрозрачные, другие окаменевшие, они держались на нём мёртвыми спутниками и всё равно шевелились, как в кошмаре. При каждом его шаге несколько отпадали, глухо ударяясь о пол и превращаясь в камень на глазах.

Глаза Горгониона горели внутренним давлением: разъедающая взгляд муть пополам с янтарём. Казалось, стоило смотреть слишком долго, и веки нальются свинцом, дыхание станет тяжёлым, а кожа покроется коркой. От этого взгляда лицо щипало, как на ледяном ветру.

Фаенон непроизвольно отшатнулся и перестал ухмыляться; в лице проступило что-то дикое. Сердце колотилось, ладони липли к рукояти ножа. Анакса, напротив, застыл, впитывая всё в память. Но и на него давило: горло пересохло, глаза слезились от пыли, мышцы деревенели, подчиняясь чужой воле.

Запах в холле изменился: теперь здесь пахло не только пылью. Удушливо тянуло известью, сыростью и разложением, как из вскрытой гробницы со спёртым воздухом тысячелетий.

Горгонион остановился в центре холла. Он двигался вязко: собственное тело давалось ему с трудом. Но каждая пауза давала понять: он видит. Он знает, что они здесь. И он ждёт момента, чтобы приблизиться.

Фаенон едва слышно выругался сквозь зубы, но глаза у него хищно блеснули: настоящее чудовище! Анакса крепче прижал к себе приклад и задышал тише. Внутри у него всё стянуло, но оружие он держал твёрдо. Дом вокруг ожил, и каждая трещина в стенах шептала: «Смотрите. Это он».

И в этот миг, под звонкий треск, одна из древних ламп прошлого века под потолком не выдержала и разлетелась, осыпав охотников стеклянным дождём.

Анакса выждал, сколько позволяла натянутая до звона тишина. Глаза Горгониона горели, и в этот огонь невозможно было смотреть долго, как в раскалённую печь. Но он не колебался. Поднял ружьё и нажал на спуск.

Грохот выстрела разорвал холл, эхо разлетелось по залу, заставив дрожать стёкла в витринах. Сноп дроби ударил в лицо чудовища — и... не сделал ровным счётом ничего. Она растворилась в воздухе, не оставив следа. А затем с Горгониона сорвалась невидимая вязкая волна. Анакса успел лишь увидеть, как искажённая рябь прошла по воздуху. Ружьё рвануло из рук, как зацепленное крюком, и в следующую секунду Анаксу вместе с оружием отшвырнуло в сторону. Глухой удар о стену, хруст штукатурки — и Анакса, сбив дыхание, осел на пол.

Фаенон чудом не выронил нож. Внутри у него всё оборвалось. Он кинулся к Анаксе, но не дошёл — Горгонион сделал шаг, и этот шаг был хуже рыка. На зал обрушилась тяжесть, и Фаенону стало трудно дышать: лёгкие налились свинцом.

— Профессор! — прохрипел он, скорее самому себе.

Анакса, вжавшийся плечом в стену, поднялся на одно колено, едва удерживая вдвое потяжелевшее оружие. Он скривился, но смотрел ясно и напряжённо: впервые он сражался с силой, не знающей смерти.

Фаенон всматривался в Горгониона, стараясь не задерживаться на его взгляде, не позволять чужому свету разъесть его изнутри, но чем больше он смотрел, тем сильнее понимал — чудовище не отражало в себе мира. Оно было прорехой в мире, и туда засасывало всё живое. Снова раздался топот, и от вибрации упали с полок какие-то частицы лепнины, звонко разбившись о каменный пол. Змеи на голове Горгониона шипели, некоторые с треском осыпались вниз, превращаясь в каменные фрагменты прямо под его ногами. Сам он этого не замечал и надвигался неумолимо, как набегающая волна.

Фаенон резко склонился к Анаксе, схватил его за плечо:

— Живой? Подъём!

Тот коротко кивнул, выдохнул, с трудом возвращая дыхание, и попытался встать, но Горгонион уже приближался. Воздух становился тяжелее с каждым шагом чудовища. На коже выступал пот, тело каменело изнутри. Мышцы Фаенона наливались свинцом, но он приказывал себе двигаться, пока есть время. В этот момент он понял — промедление будет их смертью. Горгонион не был зверем, что кидается на добычу сразу. Он ждал. Он наблюдал. И это ожидание было куда страшнее яростной атаки.

Фаенон на секунду сжал зубы, ощутил дрожь в пальцах и подумал, что, возможно, они впервые в жизни оказались против чего-то, для чего оружие ничего не значит. Но надо было бросаться в бой, не успев толком вдохнуть. Отражённый эхом выстрел, грохот сапог по каменному полу, глухие удары приклада — всё слилось в один хаос, в котором не было места размышлениям. Горгонион двигался с чудовищной силой: каждое движение отдавалось ударной волной и сшибало вооружённых мужчин с ног, как детей.

Анакса снова нажал на курок, всадив в грудь чудовища заряд серебряной дроби. И снова — пустота. Только искры в воздухе и глухой звон, как от выстрела в колокол. Горгонион качнулся — от злости: его бесили то ли выстрелы, то ли маячащий перед ним Анакса. Его зрачки вспыхнули ярче, и в ту же секунду тяжёлый взмах руки отбросил Анаксу, как куклу, к дальней колонне. Он ударился плечом, и Фаенон услышал хруст — не кости ли?

Фаенон был готов броситься к нему вновь, но змеи с головы Горгониона зашипели и обрушились на пол. Он отбросил их ногой и получил по лицу каменным хвостом — мир пошёл в искры, рот наполнился солёным вкусом крови. Он не остановился, обрушил на змею лампу, что они поставили в самом начале своего расследования в поместье, расколов стекло, и побежал дальше, чувствуя, как щека мгновенно распухает.

— Целься в голову! — заорал он, но чудовище уже нависало над Анаксой.

И тогда Фаенон заметил зеркальную поверхность одного из листов для упаковки оборудования. Металлизированный лист искажал отражение и годился разве что для отражения солнечных лучей, но какое-то подобие изображения всё же давал. Фаенон выдернул лист из ящика, выронив оттуда прибор D.O.T.S., выпрыгнул между Анаксой и чудовищем и развернул лист перед собой, как щит Персея.

Горгонион застыл.

Секунду, может, две, и его взгляд наткнулся на собственное отражение. Воздух звенел натянутой струной. У Фаенона перехватило дыхание.

Но только на миг. Чудовище взревело так, что зал затрещал от эха. Змеи зашипели хором, и он ударил по пластине рукой. Горгонион не отшатнулся — наоборот, задвигался стремительнее, и обоих охотников накрыло почти ощутимой волной ярости.

Фаенон рухнул на колени от ударной силы. Горгонион успел схватить его за грудь цепкими холодными пальцами, но Фаенон в жалкой попытке отбиться ударил ножом в локоть противника — лезвие только звякнуло о каменную плоть. В ответ последовал рывок — и его, как тряпичную куклу, отшвырнуло к ножке массивного стола. Удар в рёбра вышиб дыхание, всё внутри застонало.

Он поднял глаза — и встретил взгляд Анаксы. Тот, несмотря на боль от уже второго удара об стену, снова поднимался с ружьём в руке, хрипло оскалившись; респиратор он тоже где-то скинул. Он был готов идти до конца, даже если конец будет через минуту.

Горгонион наступал. Воздух густел, кости ныли, кожа покрывалась липким потом. Каждое их движение было отчаянным, каждое — бесполезным. Они били, стреляли, отбивались, но всё это лишь злило чудовище сильнее. Фаенон, шатаясь, поднялся. По лицу стекала кровь, губы распухли, пальцы были в порезах — не повезло ему приземлиться прямо на осколки разбитой лампы. Синяки проступали один за другим, но он всё равно шагнул обратно к Анаксе. Схватка превращалась в изнуряющий кошмар без проблеска победы. И оба знали: если не найдут слабое место прямо сейчас — эта ночь станет их последней.

И тогда Горгонион, глухо рыча, резко изменил тактику. Он перестал бить и отталкивать и целеустремлённо пошёл прямо на Анаксу: единственное опасное оружие было у того в руках. Глаза чудовища сверкнули в полумраке холла, змеи на голове жадно извивались. Анакса поднял ружьё и вцепился в него так, что побелели костяшки. Горгонион навалился всем телом, и в один миг Анакса почувствовал, как на стволе смыкаются тяжёлые каменные пальцы. Дёрнуло так, что сухожилия хрустнули, но он не отпустил. Сухое дыхание вырвалось сквозь зубы, и он, запрокинув голову, рявкнул на чудовище выше его в два раза и сильнее минимум в четыре:

— Не смей трогать! Это моё! Ты понял, тварь?! Моё!

Рычание мешалось с его криком. Горгонион поднимал ружьё всё выше, и вместе с ним — самого Анаксу. Тот повис в воздухе, но не ослабил хватку. Его руки дрожали, ноги беспомощно болтались над полом, но он всё ещё держал оружие — свой последний оплот, последний кусок души. Фаенон, прижав ладонь к рассечённой губе в попытке утереть кровь, смотрел, как наставника буквально отрывают от земли. Мир сжался в это зрелище: тени змеились по стенам, пол грохотал от шагов, воздух звенел, а в центре — человек, не желающий сдаться даже под хваткой чудовища.

Анакса закричал ещё громче, осыпал Горгониона потоками брани, каждый мат звучал, как вызов. Он сорвался на хрип, но продолжал:

— Моё, ты слышишь? Не получишь!

Но чудовище не слушало. Пальцы чудовища сжимались всё сильнее, рывок — и металл скрипнул в каменной хватке. Одним чудовищным усилием Горгонион вырвал ружьё из рук Анаксы. Анакса дёрнулся, разжал руки и рухнул вниз, приземлившись тяжело, но на ноги, с хрустом суставов и отдачей в позвоночник. На миг всё стихло: Горгонион держал оружие и, наклонив голову, изучал его, а шатающийся Анакса вскинул подбородок и яростно скрипнул зубами. Он сплюнул кровь — прикусил язык во время одного из своих падений — на пол и, задыхаясь, бросил:

— Ну давай... посмотри, как оно стреляет без меня!

У Фаенона внутри всё сжалось — и от того, что они теряли контроль над ситуацией, и от того, как упрямо Анакса цеплялся за каждый миг, отказываясь сдаваться.

Но Горгонион уже занёс ружьё, чтобы переломить его пополам. Фаенон видел, как ствол вот-вот хрустнет в руках чудовища, и, не успев взвесить все «за» и «против», прыгнул. Двигался он резко, как загнанный в угол зверь: короткий разбег, прыжок, и он буквально вцепился в плечо Горгониона, как в скалу. Воздух вышибло из лёгких от удара о каменную плоть, но руки уже тянулись к ружью. Змеи взвились, шипя, брыкаясь хвостами прямо у лица, но Фаенон зажал их локтем, вгрызаясь в борьбу.

Горгонион рыкнул, качнулся под тяжестью, но не рухнул. Фаенон, сцепив зубы от пульсирующей боли внутри, дёрнул, вырывая ружьё, пока чудовище было занято тем, чтобы сбросить его с плеча. В это время что-то звякнуло — из его кармана вылетел маленький фонарик. Упал на каменный пол, глухо стукнувшись, и от удара сам собой включился.

Луч ультрафиолета прорезал сумрак комнаты, на мгновение облизнул полки с трофеями, замерцал в пыли — и попал прямо на живот твари.

И то, что высветилось, заставило обоих охотников замереть.

Под грубой каменной кожей, в центре груди и ниже, ближе к солнечному сплетению, проступило неестественно яркое свечение: внутри был заперт осколок звезды. Свет бил наружу сквозь тончайшие трещины и прожилки, пульсировал в такт низкому гулкому сердцебиению. Ядро.

Разоблачённый Горгонион яростно взревел. Змеи закрутились в безумии, его руки дёрнулись, и он рванулся, пытаясь сбросить Фаенона, но тот только сильнее впился в ружьё, уже почти вырвав его из пальцев.

— Сюда! — сдавленно выдохнул Фаенон, скрежеща зубами. — Сюда стреляй!

Анакса, шатаясь, поднялся с пола. Он видел всё: фонарь, ядро, Фаенона, висящего на чудовище, и самую малость времени, что у них оставалась. Он метнулся к подсумку, где ждали патроны с серебром и солью. Но он понимал — стрелять нужно будет в самое «сердце», иначе они так и будут носиться по дому, пока пыль не сделает их камнем.

Обезумевший Горгонион заметался, колотясь о стены, и Фаенона мотало вместе с ним, но тот не отпускал ни оружия, ни самого Горгониона.

Фаенон висел на нём мёртвой хваткой охотничьего пса, но Горгонион стиснул ему горло холодной каменной лапой. В ту же секунду Фаенон, хватая воздух, вырвал ружьё из пальцев чудовища и толкнул в сторону Анаксы. Липкое от пыли и крови оружие описало дугу и упало точно под ноги профессора.

Анакса подхватил ружьё, едва его не выронив, отточенным движением запястья развернул и вслепую зарядил. Молниеносно: серебро, соль — и ещё патрон в запасном кармане. Сердце колотилось, дыхание прерывалось, но руки не дрогнули. Он успел только передёрнуть затвор — и весь мир сжался в один звук.

Горгонион не дал им шанса. Время распалось на кадры: рывок каменной руки — и Фаенон взмыл в воздух, как обрубок верёвки. Холодная хватка сдавила шею, и Фаенон распахнул глаза от боли и дикого бессилия. Он прикрыл их, пытаясь сосредоточиться хоть на чём-то — на светящемся ядре, на Анаксе позади чудовища, на вдруг ставшей нелепой жизни.

Первый удар обрушился кувалдой. Фаенон врезался в пол, и доски оглушительно затрещали. Звук разнёсся по всему дому. Голову мотнуло, воздух взрывом вышибло из лёгких, в груди полыхнул пожар. Он пытался вдохнуть, но воздух застревал в горле камешком. Ему давили ещё. Горгонион раз за разом бил его об пол, и каждый удар ложился новой картой в колоду боли — давящей, растягивающей время в бесконечную секунду. Пол отдавал удары обратно, вибрация билась по рёбрам, по плечам, по всем костям, методично их пересчитывая.

Фаенон чувствовал, как мир сжимается до точки: запах сухой извести, прежде просто фон, теперь лез в горло; вкус металла и пыли; жар на губах от крови и слюны; тошнотворное бессилие тела, неспособного сопротивляться. Он рефлекторно сжал кулаки и вонзил ногти в ладони — только это он ещё мог контролировать. Собственное сердце стучало редко, как чужое.

Горгонион не выпускал горла Фаенона, и каждый удар об пол выбивал хруст, скулёж и хрип — всё смешивалось в спираль боли. Фаенон бился и дёргался, метался взглядом, беззвучно шевелил губами; всё его избитое тело дрожало. Он уже почти перестал сопротивляться, каждый вдох обрывался дробью окаменевшего воздуха.

Но Анакса не промедлил. Он видел, как ядро Горгониона светится под ультрафиолетом, как пульсирует, как живот чудовища сияет жгучей, почти живой энергией. Он сжал рукоять ружья и сделал шаг вперёд. Холодный взгляд, твёрдые плечи. Ни одного промаха.

Он стрелял точно, предугадывая каждое движение Горгониона. Пули врезались в подсвеченный живот, в ядро. Чудовище дёрнулось и завыло, но Анакса не снижал темпа. Он дышал размеренно; каждый патрон входил точно в цель, отдача била в плечо, но ствол не дрожал.

Задыхаясь, Фаенон чувствовал, как слабеет каменная хватка: Горгонион ещё сопротивлялся, но с каждым выстрелом двигался всё судорожнее и вязче. Ядро затрещало, как перегретый камень, и наконец, не выдержав внутреннего давления, чудовище рухнуло на колени. Оно скребло когтями воздух и доски пола, оставляя глубокие борозды, но тело уже твердело.

Полуживой Фаенон слышал почти кожей, как хрустит шкура твари и как её мышцы застывают камнем.

В последний раз Горгонион взвыл — отчаянным древним воем: он встретил конец так же, как когда-то его прародительница Горгона. Полные ненависти глаза остекленели, рот застыл в гримасе, и вся громада чудовища окаменела, замерев навечно в позе поверженного колосса.

Но Анакса не позволил себе поверить в окончательность этого зрелища.

Холодный расчёт удерживал его до последнего. Он шагнул ближе и, не раздумывая, вскинул ружьё. Один выстрел, другой, третий: каждая пуля уходила в мёртвую застывшую оболочку. Каменные трещины брызнули искрами. Он стрелял до тех пор, пока оружие не отозвалось сухим щелчком осечки, до тех пор, пока последний патрон не исчез в утробе каменного трупа. Лишь тогда он перевёл дыхание.

Профессор резко выдохнул, отбросил ружьё и метнулся к Фаенону — упал рядом на колени, гулко ударившись ими о каменный пол. Он потянулся к нему — прижать, удержать, заставить грудь снова подняться, — но скользил пальцами по его плечам и груди и не находил прежней упругой силы. Вместо неё — кровь, местами торчащие кости, ушибы, а под всем этим что-то хрупкое, как мрамор в трещинах.

— Ты идиот, — хрипло прошипел он в самое ухо. — Лезть на рожон, вместо того чтобы прикрыть себя... чёртов спаситель.

Фаенон выкашливал кровь и пыль. Он задыхался, и каждое движение отдавалось дрожью — от внутренних органов едва ли осталось хоть что-то целое. Анакса стиснул его подбородок, стараясь удержать голову прямо, и встретил яркий, болезненно живой голубой взгляд, залитый слезами и кровью.

У профессора свело челюсти: опять та же сцена. Слишком много безрассудства, слишком мало осторожности, и вот результат: он держит в руках умирающего напарника, а мир вокруг замер в ожидании.

— Сколько раз я тебе говорил: прикрывайся, чёрт возьми, прикрывайся! — рявкнул он. — Но нет, ты у нас всегда первый, всегда в лоб, всегда под удар.

Он метался ладонями — то унять боль сломанных костей, то утереть кровь с лица, то надавить сильнее, остановить то, что уходило изнутри, но чем сильнее он сжимал, тем быстрее крошился Фаенон.

Анакса замер, прижавшись лбом к плечу Фаенона. Коротко вздохнул: злиться сил не осталось. Кожа под его пальцами уже рассыпалась тонкими пластинками.

— Твою мать, Фаенон... — почти ласково выдохнул он с такой больной усталостью, что надежды в этих словах не осталось ни капли.

Фаенон кашлял всё реже, хрип глох в горле, и в последние мгновения он смотрел прямо на напарника залитыми кровью, но поразительно ясными глазами. А потом дыхание сорвалось. Грудь перестала подниматься. И в ту же секунду произошло странное — кожа на скуле, где блестела кровь, треснула, и из-под неё пробился слабый золотой отсвет. Анакса сначала решил, что это игра света от лампы, но нет — трещины множились. По плечам, по ключицам, по запястьям, тонкие линии расползались, как сеть. И из каждой тонкой линии рождались искры, крошечные чешуйки, что медленно, как на ветру, поднимались вверх. Золотой пепел осыпался и в то же время тянулся к потолку, переливался в воздухе, и весь мир вокруг на миг лишился тяжести.

Фаенон таял у него в руках, но не гнил, не умирал по-человечески. Он исчезал как нечто несоразмерное обычной плоти: с плеч сыпались пластины, с губ — тонкие нити сияющей пыли, из глазниц последним выдохом вырвался свет, и голубой взгляд погас в вихре золотых искр.

Анакса сидел неподвижно.

Он не оттолкнул его и не сжал сильнее, просто не убирал рук, даже когда под пальцами остались одни крошащиеся отблески.

Лицо у него оставалось каменным: губы сжаты в прямую линию, глаза прищурены, брови чуть сведены, под кожей ходят желваки. Распадавшуюся у него в руках красоту он терпел, как наказание. Он даже не моргнул, когда последние искры осели на коленях и ладонях. Только шумно вздохнул, стряхивая всё несказанное. И медленно вытер руку о собственный пиджак, оставив на ткани золотой след.

После боя стало так тихо, что тишину можно было потрогать. Только потрескивала в углу рухнувшая лампа, цепляя электричеством обломки проводки. Пыль и золотые искры всё ещё висели в воздухе, медленно оседая на пол, на тёмный ковёр, на его руки, а он сидел, опершись локтями на колени; забытое ружьё валялось в стороне. Он сгорбился, плечи потяжелели вдвое. Не шевелился, лишь бессознательно перебирал пальцами пустоту там, где ещё минуту назад держал чужую голову, сжимал их в кулак и снова разжимал — и этот простой, почти машинальный жест выдавал больше, чем любое слово.

Веки отяжелели. Он прикрыл глаза, но не для отдыха. Скорее, чтобы удержать внутри себя то, что только что видел. Не дать памяти исказить или приукрасить. Внутри глухо билось одно слово: опять.

Опять он остаётся один посреди разрухи, с выжатым телом, с головной болью от рёва выстрелов и с усталостью глубже мышц.

Воздух казался спёртым: сам дом теперь дышал известковой пылью. Анакса провёл рукой по лицу, оставив золотые следы на щеке и на губах, но даже не заметил этого. Секунду сидел так, прикрыв глаза ладонью и стирая с лица неотвязную мысль.

Он не сказал ни слова.

Не крикнул, не позвал.

Он весь застыл в упрямой мёртвой тишине, и только пальцы едва заметно дрожали. Минуты вязко растягивались в часы. Лишь когда в груди что-то обожгло тяжёлым напоминанием, Анакса наконец распрямился. Долго, с присвистом вздохнул, собирая себя заново. Лицо не изменилось, только морщина между бровей залегла глубже.

Он поднял глаза на мёртвый зал, заваленный обломками и золотыми пылинками. И впервые подумал: сколько ещё?

Профессор медленно поднялся; тело сопротивлялось каждому движению. Суставы ныли, плечо откликалось тупой болью от удара, но к этому он привык. Он не спешил, заново приучая тело слушаться. Потом посмотрел на громаду Горгониона.

Тяжёлое каменное чудовище застыло на коленях, ещё не до конца утратив облик. Тянулись жгуты его мускулов, в лице застыла гримаса ярости, глаза остекленели и мутнели. Всё ещё казалось, что от него исходит дыхание, что он вот-вот дёрнется — настолько живым был этот каменный обрубок.

Анакса шагнул ближе и протянул ладонь.

Осторожно, кончиками пальцев коснулся холодной поверхности на груди: шероховатый неровный камень, в трещинах блестела не то слюда, не то металл; стоило чуть сильнее надавить — и каменная туша дрогнула.

Гулко, как пустая оболочка, раздался первый хруст. Затем второй. Сетью молний по телу чудовища поползли трещины, и уже через мгновение весь гигантский торс сотрясся. Каменные пласты посыпались вниз тяжёлыми осколками, но, ударяясь об пол, рассыпались мягким серо-чёрным прахом. Он разлетался, клубился в воздухе и лип к ботинкам, к штанам, к рукам Анаксы. Ещё одно прикосновение — и от головы, от плеч пошёл осыпаться остаток. Несколько минут — и от огромного чудища осталась лишь бесформенная груда пепла, странно лёгкого, почти прозрачного, с металлическим привкусом в воздухе.

Анакса задержался, всматриваясь в это. Он не удивился — ждал именно такого конца. Только в уголках губ обозначилась мимолётная сухая складка, не то усмешка, не то привычка держать челюсти сжатыми.

Он отступил и развернулся к ящикам, к оборудованию, расставленному вместе с Фаеноном. Тяжёлым шагом прошёл по залу, пригибаясь к каждому прибору. Взял фонарик, ещё мигавший тусклым ультрафиолетовым светом, щёлкнул выключателем и убрал в сумку. Подобрал детектор, почти сбившийся с ритма, и снова его заглушил. Наспех закреплённые провода он аккуратно смотал, положил поверх.

Он действовал размеренно, по-деловому, как по ритуалу, с привычной экономией жестов: после хаоса — порядок.

И всё же он задерживал руку на фонарике, высветившем ядро, и сжимал ремень сумки чуть крепче, чем нужно. Но тут же возвращался к делу: подбирал брошенное оборудование, поднимался обратно в кабинет.

Тогда он заметил гаджет Фаенона. Его телефон лежал у самого стола, почти незаметный в темноте — тонкая пластина, наполовину скрытая под обломками бумаги и пылью. Анакса склонился, поднял его, отряхнул от мелких крупинок пепла, протёр, разглядывая новые трещины по всему стеклу. Экран загорелся сразу; тёплый аппарат ещё хранил следы ладоней Фаенона.

Он машинально провёл пальцем по дисплею. Часы показывали время, от которого по коже пробежала сухая дрожь: скоро рассвет. А ведь приехали они на закате: ночь пролетела мигом, вырванным из привычного течения времени. Дом затаил дыхание вместе с ними, пока они сражались и рушили всё вокруг.

Анакса стоял молча, потом включил громкую связь и нашёл номер Эвдокимия.

В гулкой тишине кабинета гудки тянулись слишком долго: сам эфир не хотел их соединять. Наконец трубку взяли, и хрипловатый сонный голос ответил:

— ...да?

— Это я, — отрывисто произнёс Анакса. — Всё кончено. Горгонион — в прахе. Дом у тебя пострадал. За ущерб оборудования придётся доплатить.

На том конце торопливо всхлипнули: Эвдокимий пытался задать сразу десяток вопросов. Но Анакса перебил его, сухо и жёстко:

— Слушай внимательно. Артефакты, особенно старые, особенно те, о происхождении которых ты не имеешь ни малейшего понятия, трогать нельзя. Почти всегда это кончается херово. — Каждую фразу он вколачивал, как прикладом. — Верни часы туда, где они стояли. Не носи их на себе, понял? Купи себе нормальные, новые. Металл из музея — не украшение. Это замок.

Эвдокимий что-то лепетал в оправдание, клялся, что не знал. Анакса молчал, давая тому выговориться, и только когда поток слов иссяк, тихо сказал — так, что у собеседника наверняка похолодела спина:

— Второго раза не будет.

Он отключил вызов, не дожидаясь ответа.

Экран телефона погас, отражая лишь смутное мерцание рассвета за окнами.

Анакса постоял с телефоном в руке ещё немного. Потом бережно сунул его во внутренний карман жилета.

В кабинете едко пахло пеплом и порохом, и поскрипывал дом, переживший слишком длинную ночь.

В коридоре тянуло холодом утреннего сквозняка: дом, как потревоженный зверь, выпускал наружу всё, что копилось в нём веками. Пол под ногами хрустел стеклом и каменной крошкой, стены дышали гулкой пустотой. Анакса брёл, тяжело переставляя ноги, и на каждом шаге его тянуло по привычке обронить короткое замечание, бросить сухое «держи», спросить что-то вполголоса, как всегда рядом с Фаеноном. Он уже открывал рот, но вовремя осёкся.

Воздух обжёг тишиной. Напарника не было.

Анакса коротко цокнул языком — выругался без слов.

Задерживаться у пустоты рядом он не стал. Только напряг плечи и крепче сжал ремень сумки с приборами.

Он собрал всё, что они развесили и оставили: фонарики, датчики, остатки оборудования. Каждая вещь казалась тяжелее, чем должна: то ли вобрала отголоски ночной схватки, то ли Фаенон был прав и Анакса в самом деле «задохлик». От одной мысли об этом слове Анаксагора опять передёрнуло. На лестнице он почти машинально придержал перила — там, где раньше первым сбегал лёгкий быстрый Фаенон. Теперь ступени отдавали пустым эхом под одним лишь его весом.

Дверь в холл была приоткрыта, в окна уже пробивался рассвет. Дом, ещё недавно давивший темнотой, постепенно терял силу вместе с уходящей ночью. Но Анаксу только сильнее придавливала вязкая, как каменная пыль в лёгких, усталость.

На улице дохнуло резкой утренней прохладой. Машина стояла там же, где они её оставили. Он подошёл, открыл задние дверцы и быстро, почти механически сложил внутрь оборудование.

Охота окончена.

Он захлопнул дверцы, задержал руку на металле, выдохнул сквозь зубы и впервые за ночь закрыл глаза. Секунду постоял так, слушая, как рассвет раздвигает небо.

Но когда снова поднял взгляд — в лице его не осталось ничего, кроме холодной собранности. Работа сделана. Дальше будет другая.

***

Два дня спустя аудитория жила своим размеренным гулом: студенты переговаривались, роняли карандаши, перелистывали страницы. В воздухе стоял запах мела и пыли, лампы гудели под потолком. Анакса стоял у кафедры, чуть сутулясь, как всегда, под тяжестью чужих вопросов, собственных мыслей и бинтов.

На лице — пара свежих пластырей, лента скрывала порез у виска. Кисти рук туго перемотаны белыми повязками, и каждый взмах ладонью отдавался слабой болью, но внешне он этого не показывал: говорил так же устало, как всегда.

— Диоген, — бросил он, делая пометку мелом на доске, — отвергал богатство, власть и условности. Его кувшин заменял ему дом, и всё, что у него было, он считал лишним. Даже кружку выбросил, когда увидел, как мальчик пьёт прямо из ладоней.

Звучало сухо, но несколько студентов оживились — кто-то записывал, кто-то задумался.

И в этот момент, пронзительно, как нож по стеклу, зазвонил телефон.

Гул аудитории стих: воздух на секунду задержал дыхание.

Анакса медленно опустил мел, коснулся кармана. Он и бровью не повёл, только чуть сузил глаза, и в паузе, тянущейся дольше, чем требовал звонок, слышно было, как кто-то в задних рядах кашлянул. Он достал телефон и посмотрел на экран; вытерев ладонь о край пиджака — мел оставил белые следы на ткани, — всё-таки скользнул большим пальцем по экрану и поднял трубку.

— Кто это? — сухо, без приветствия бросил он, как всегда, когда его отвлекали от дела.

На том конце секунду молчали: только дыхание и редкий уличный шум. А потом хрипловатый, до боли знакомый голос произнёс:

— Профессор... э-э... такое дело... Я, кажется, в Фивах.

Тишина после этих слов показалась длиннее, чем звонок до этого. Анакса стоял неподвижно, глядя сквозь студентов; те с интересом уставились на него, не понимая, почему он замер с телефоном у уха.

Он медленно вдохнул, потемнел лицом и так стиснул перебинтованную руку, что хрустнули суставы.

А звонок уже оборвался, и пустоту в аудитории не заполнял ни скрип стульев, ни шелест тетрадей.