Chapter Text
«Пламя охватило Измир 13 сентября 1922 [7]. Поздним летом 1919 года в Смирну прибывает самый младший греческий принц Мидеймос, приезжает символом поддержки монархией простого греческого населения. Мидеймос не претендует на престол, военным делом занимается неохотно, предпочитает неспешные прогулки вдоль морского берега и книги [89]. Больше жизни любит Грецию и её людей... [10] »
Историю греко-турецкой войны Дань Хэн впервые услышал от Цзин Юаня, на пьянке в честь дня первокурсника, где ему даже не хотелось быть. В 2014 году Дань Хэн поступил на исторический факультет. Той же осенью он познакомился с человеком, который пытался познать смерть.
Его звали Инсин, он учился на философии, играл на гитаре, читал какого-то Мао, но главное, был очень загадочным. Дань Хэн загадки любил. Они провели друг с другом зиму и весну, целых два года, и того вполне хватило, чтобы разобраться во всех загадках, и громко порвать друг с другом.
Самолёт начал готовиться к снижению и звуковой сигнал сообщил, что пора бы пристегнуть ремни безопасности. В круглом окне не было видно ничего, кроме белых облаков. На мгновение показалось, что они летят не просто через пустоту, а скорее сквозь полное отсутствие чего-либо. Дань Хэн давно не путешествовал так далеко. Более того, это была его первая далёкая поездка куда-то в качестве научного сотрудника.
Возможно они бы не поругались с Инсином, если бы Дань Хэн не сблизился с Цзин Юанем, и не подхватил его одержимость смертью Греции.
Посадку они совершают в Стамбуле. Толпы туристов, шум, жара. Багажная лента выплёвывает его полупустой чемодан.
Возможно ему не пришлось бы бежать от Цзин Юаня, если бы одержимость Грецией не сожгла его изнутри. Диплом, а потом магистратура и аспирантура в самом престижном университете. Его научный руководитель, изучающая греко-турецкую войну. Декан его факультета, обширно исследующий вопросы геноцида. Все складывалось замечательно. Поэтому он не жалел, что уехал из родного города ничего никому не сказав и не объяснив.
Стойку регистрации на внутренний рейс он находит довольно быстро.
**
Измир.
Забрав вещи, Дань Хэн первым делом проверяет сообщения в телефоне. В аэропорту он должен встретиться со своей переводчицей и гидом, которую профессор Лебедь настоятельно ему посоветовала.
Гидом и переводчицей оказывается сомнительно лохматая, нагловато ухмыляющаяся и удивительно седая молодая девушка. Голова Дань Хэна сразу начинает болеть. Работает на опережение.
— Привет-привет, — они обмениваются рукопожатиями. Взгляд Стеллы (странное для Турции имя) блуждающий, голос не сильно громкий, а кожа подозрительно светлая (для Турции опять же).
Ещё собираясь в командировку, Дань Хэн закатывал глаза:
— Зачем мне переводчик в Турции?
Профессор закатывала глаза в ответ:
— Веселее будет.
Стелла хлопнула по крыше серебристого старенького Фиата:
— Сперва заселим тебя в гостиницу.
«Когда это мы перешли на ты?», — подумал Дань Хэн.
Это путешествие обещало подарить ему море неожиданностей.
***
В следующем году будет столетняя годовщина пожара в Измире, исторический факультет собирался издать монографию или сборник статей, приурочив всё к этой дате, и профессор Лебедь хотела, чтобы имя Дань Хэна тоже было среди составителей.
Что ж, для начала, это очень почётно, такие вещи дают твоей фамилии вес, они делают тебя самым смешным человеком на вечеринках, ведь ты всегда можешь поимённо назвать всех участников заговора против остатков греческой королевской семьи в Смирне. Во-вторых…
— А вы уверены, что сюда можно? — Особняк, к которому привела его Стелла, был построен примерно в начале 1910-го, Дань Хэн особо не разбирался. Гид замерла, уже перекинув ногу через забор.
— Здесь большую часть времени никто не живёт.
Она ловко спрыгнула, оказавшись на частной, определенно охраняемой территории. Что скажет Лебедь, если первая его поездка закончится депортацией?
Стелла постучала по забору.
— Пока не видят, всё законно. Я сторожа местного знаю, мы с ним чай пьём.
Лебедь, что же вы наделали?
Пожар в Смирне был интересен не только сам по себе. Измир — один из древнейших городов, потенциальная родина Гомера. Измир, отданный Греции после поражения Османской империи в Первой мировой войне. Зажатый между двумя культурами, религиями, сплетённый из всевозможных этносов. Город, где готовился открыть двери Ионический университет.
До сих пор не известно, кто выбил ту искру, что превратила часть города в пепел.
…Дань Хэн очень любил загадки.
В подвале дома, куда его привела Стелла, должна была складироваться макулатура. В газетах, тетрадях, письмах хранилась память. В старых телефонных книгах – фамилии и адреса.
Ему подошло бы хоть что-то: необычная переписка, любопытная заметка в газете. Что угодно, новая строчка в источниках статьи, а может и материал для целой главы.
Стоило попытаться.
Вход в подвал удачно располагается снаружи дома. Раскрытая дверь чернотой приглашает спуститься вниз, и на мгновение Дань Хэн решает, что поступает не очень умно. Не стоило заикаться о том, что он ищет источники, не стоило говорить о цели своего путешествия этому лохматому гиду, который перелезает через забор, чтобы пробраться в чужой дом…
— Мы реально, типа, нарушаем закон? — Но Стелла просто пожимает плечами, откусывая яблоко. Где она вообще его взяла?
Остаётся только вздохнуть. Он собирается спуститься в чужой подвал. С незнакомкой. Найти там старые бумаги и сделать фотографии.
«Это для науки», — думает Дань Хэн и шагает в темноту.
***
Это самый жуткий подвал изо всех, что он видел в своей жизни. В жизни он практически не видел подвалов, но тем не менее развешанные по стенам вырезки из газет, непонятные распечатки на турецком и арабском, производили впечатляющий эффект. История смотрела на него со стен и ждала, что же он будет делать.
Стелла снова хрустит яблоком.
— Хозяин коллекционировал всякую древность. Но наследникам всё это, в общем-то, не нужно, они дом сдают туристам в сезон. — Она протягивает Дань Хэну прозрачную папку с какими-то фотографиями, – Раритет.
Стоит ли вообще здесь что-либо трогать? Он осматривает комнату, подсвечивая себе фонариком. Здесь нет бумаг, но много разных железок: обломанные штыки, гильзы, монеты, пуговицы. Не совсем то, что ему нужно.
— Забирать ничего нельзя?
— Я сейчас отойду вот туда, — она показывает огрызком яблока на дверь, – А ты над вопросом сам подумай.
Понятно. Кажется профессор Лебедь решила свести его с ума. Дань Хэн фотографирует стены, газеты, оставляет папку нетронутой. Это была хорошая попытка, но лучше он сделает запрос в архив. Хватит с него игр в Лару Крофт. Когда он выходит на свежий воздух, Стелла ему хитро подмигивает. Это портит ему настроение ещё сильнее.
– Слушай, – вдруг говорит она, перелезая через забор, — у меня есть подруга, и у неё есть ещё подруга, и у той, короче, бу-ки-ни-сти-чес-ка-я, — она произносит это по слогам, – лавка. Там много реально древних документов, её бабушка вроде собирала всю жизнь.
— Тут так много коллекционеров старья?
— Не знаю, может мне просто на знакомства везёт. Март будет завтра на вашей конференции, я тебя ей покажу.
***
9 сентября турецкие войска заняли Смирну. Именно в честь этого события университет «Докуз Эйлюль» получил своё название. Именно в честь этого каждый год сюда съезжаются учёные из ведущих университетов мира.
Годы спустя, Дань Хэн будет всё ещё поражаться удивительному стечению обстоятельств. Тому, что одно из своих самых важных открытий он совершенно случайно совершит именно в этот день, закольцевав историю, которая сама уже обкусала свой собственный хвост.
Конференция проходит как в тумане. Его доклад ещё по-сентябрьски сырой, пусть над ним и работала целая кафедра. Но это не страшно, он здесь не один, кто лишь намечает границы будущей большой работы.
Март оказывается в десять раз болтливее и хаотичнее своей подруги, она снуёт по широкой аудитории с фотокамерой, и даже так, успевает перекинуться со Стеллой несколькими словами.
— Можете уточнить, на основании каких источников вы делаете такие выводы? — Дань Хэн вздыхает. Стандартные вопросы комиссии, которая слушает доклады в пол уха.
— В первую очередь это конечно воспоминания очевидцев, мы обладаем обширной коллекцией писем, газетных заметок. Мы подробно изучили телеграмму Мустафы Кемаля министру иностранных дел, свидетельства Фалих Рыфкы Атая...
Седой дедушка в первом ряду кивает, так, словно принимает у Дань Хэна экзамен.
— Но кроме того, мы опираемся и на биографию Айдына Озтюрка, и свидетельства из его мемуаров.
Айдын Озтюрк одна из ключевых фигур событий греко-турецкой войны. Человек, чья биография не давала покоя Дань Хэну с тех самых дней, как он прочёл ее впервые. Цзин Юань вручил ему книгу, с улыбкой предвкушения, словно заранее зная, что она сведёт Дань Хэна с ума.
Биография затрагивала все события жизни генерала, от его присоединения к партизанам в Смирне, до ухода в отставку уже после второй мировой войны. Но, перечитывая её раз за разом, Дань Хэна не покидало ощущение, что первые главы не самые достоверные. Только вот других источников не было.
Его прибытие в Смирну, три года проведённые бок о бок с греческой монархией, освещённый огнями пожара подвиг.
Не было никаких четких свидетельств о том, как безызвестный отурчённый грек сумел так близко подобраться к младшему принцу греческой королевской семьи.
Сухие аплодисменты, Дань Хэн возвращается на своё место, рядом со Стеллой и юношей, который похож на неё, как две капли воды. Когда их взгляды пересекаются, сероволосый юноша краснеет.
«Скорее бы этот день закончился», — думает Дань Хэн.
К началу ланч-брейка пять страниц его ежедневника изрисованы линиями, ромбами, змеями, которые кусают свой хвост, силуэтами из прошлого, а ещё кривоватой перепиской со Стеллой:
«Свалим после перерыва?»
«Зачем?»
«Познакомим тебя кое с кем… Это кстати Келус»
«Хорошо»
«Он мой брат. Учится здесь»
«Было бы очень крипово, будь он кем-то другим»
«Ага. Меня пускают сюда только по его пропуску»
Место на странице заканчивается, и Дань Хэн открывает раздел с рабочими заметками. Остаток времени он перечитывает их, то и дело чувствуя на себе чей-то взгляд. Только вот игнорировать чужое внимание у него получается исключительно хорошо.
Окруженный историками, научными сотрудниками, профессорами университета, Дань Хэн вновь прочерчивает в голове эту извечную историческую прямую: неизвестный никому юноша приезжает в греческую Смирну, а спустя три года, во время пожара, становится важнейшей фигурой партизанского движения. Практически никаких свидетельств о его связях с монаршей семьёй, никаких свидетельств о том, с чего начался пожар. Никто не знает, почему Айдын Озтюрк оказался 13 сентября на скрытом причале, с которого эвакуировалось греческое правительство?
За все годы, никому не удалось ответить на эти вопросы. Тысячи документов о войне, свидетельств, мемуаров, Дань Хэн читал их все, держал в руках оригиналы из архивов музеев, вглядывался в размытые pdf-файлы, сверял информацию из газетных статей, телеграмм и писем разных очевидцев событий. Всё ещё, не хватало одного узелка, тонкой ники, связавшей бы всё воедино. Айдын Озтюрк оставался амбивалентной загадкой этой истории.
Дань Хэн вцепился в эту загадку зубами. И почему-то, казалось, что вселенная откроет завесу тайны накануне годовщины пожара.
***
Лавка Кирены пахнет пылью, деревом и тлением. Вернее сказать, сперва она пахнет лавандовым кустом, свежим кофе и подогретой выпечкой, но, когда они попадают в дальний зал, лавка пахнет историей.
Они заваливаются в кафе всей толпой, но, судя по всему, не доставляют этим никаких неудобств хозяйке и гостям. Келус и Март прилипают к прилавку с едой.
— Это было семейным делом. После пожара прабабушка выкупила лавку и всю жизнь собирала здесь книги, газеты, всевозможные каталоги, — Кирена с цветами в волосах и мягкой улыбкой, отлично говорит на английском. Она была близкой подругой Март, а та дружила со Стеллой, а Стелла не умела держать язык за зубами. — Меня назвали в её честь, так что рука как-то не поднялась продать лавку и отказаться от этого наследства.
Вместо этого Кирена устроила в передних комнатах кофейню: ароматная горячая выпечка каждое утро, кошки, которые свободно дремали на широких подоконниках, музыка с тихим шорохом винилового проигрывателя. Но дальние комнаты остались хранилищем древностей и памяти.
Шкафы книг тянулись до потолка, комоды с выдвижными ящиками занимали ниши в стенах, стопки перевязанные бичёвкой на кофейных столиках. Здесь можно было найти всевозможные книги: на разных языках, из разных эпох, в уже несуществующих изданиях.
Судя по интерьеру, дела у Кирены шли хорошо.
— Конечно, сложно сказать, насколько это бабушкино увлечение было здоровым, — в ее голосе не слышится никакой неловкости за родственницу, только доброе удивление, которое не прошло с годами.
Все предметы — с отпечатком времени. Дань Хэн неожиданно вспоминает тот самый подвал. Но кафе Кирены совсем другое. Здесь ко всему отнеслись с уважительной памятью. Расшитое пано на стене изображает Измир до пожара. Кирена встаёт рядом, пока он разглядывает стежки. Гобелен — явная репродукция картины, но вышит старательно. Панорамный вид города, корабли на переднем плане, нижний город Смирны, минареты, дома и едва видимая вдалеке крепость Кадифекале.
— Бабуля даже хранила какие-то чужие тетради, черновики, бог знает какой старости.
Уши Дань Хэна встают торчком.
— Насколько старые?
Она провожает его в небольшой закуток, где в широком толстом комоде обнаруживаются рассортированные по годам и алфавитам газеты, открытки, дневники и журналы. Выдвигая самый дальний от них ящик, Кирена указывает на плотно перевязанные бичёвкой стопки тетрадей. На каждой — бирка с датой (педантичности старушки можно только порадоваться).
— Я могу посмотреть? — Говорит он, одёргивая ладонь, которая, опередив разум уже потянулась к бумагам.
— Конечно.
По сей день, Дань Хэну будет сложно понять, действительно ли ветхие листы тогда пахли морем, дымом и солью или это собственная память рисовала романтичную картину, подстать удивительному открытию, изменившему так много в судьбах каждого, кого оно затронуло. Живых и мёртвых.
Они освобождают один из столов, который ближе к окну и солнечному свету. Страницы не хрупкие, но прикосновение к ним — прикосновение к истории. Прилипшие друг к другу, пожелтевшие от времени. Посередине обложки аккуратно выведенные слова, в которых нет ничего турецкого:
«Φαίνων».
— Стелла, иди сюда.
Лохматая голова неожиданно оказывается рядом. Но Дань Хэн провёл достаточно времени в архивах, чтобы уметь читать на языке, на котором не мог говорить.
— Это не турецкий.
— Я вижу. Это греческий.
Страницы открываются с тихим шелестом. Они спрессованы временем, склеены в местах, и Дань Хэн делает всё, чтобы их не повредить. Вдруг в самом конце тетради от нащупывает что-то плотное, вложенное туда чьей-то рукой годы назад.
Стоит только раскрыть последнюю страницу, пачка перетянутых бечевкой конвертов выскальзывает и падает на пол к его ногам, а следом — потёртая фотокарточка, подписанная двумя именами, знакомыми Дань Хэну слишком хорошо.
Келус опускается на колени быстрее, и они оба чуть не сталкиваются лбами.
На фотографии Айдын Озтюрк стоит рядом с греческим принцем Мидеймосом.
В эту фотографию сложно поверить, даже когда она вот так лежит на ладони. У Дань Хэна должно быть очень странное выражение лица, потому что он чувствует, что Келус глазеет больше на него, чем на немыслимый артефакт в его руке.
Фотография переходит из рук в руки, Кирена разглядывает её молча, а потом кивает, как бы подтверждая, что это действительно он. Все эти годы маленький кусочек истории, недостающие дни его жизни. Три года до пожара в Измире. Как сумел он так близко подобраться к младшему принцу греческой королевской семьи.
Дань Хэн возвращается к первой странице тетради. Глаза упираются в болезненно знакомое имя:
«Озтюрк Айдын ещё ребенком сочинил для себя мечту о Греции…»
— Это же…— начинает лепетать Стелла, но Дань Хэн отпихивает ее лицо ладонью и закрывает тетрадь.
Этого не может быть. Это слишком просто. Кто этот человек, сохранивший эти письма и строки? Что это: подлинник? Чей-то вымысел? Совпадение имён?
Они проводят не один час, столпившись несуразной, пёстрой компанией вокруг небольшого кофейного столика. Раскрытые книги, которые лежат на коленях Келуса, потому что им не хватило места. Ежедневник Дань Хэна, исчерченные цифрами, именами, местами и датами страницы. Три словаря в руках Стеллы и Кирены.
Спустя полтора часа, два пустых кофейника, не остается сомнений. Это оно.
История генерала Айдына Озтюрка, повторяющая основные известные события его биографии, дополненная главами, о существовании которых никто никогда не подозревал. Написанная неизвестным никому человеком.
Было рано делать выводы. Сперва надо было подтвердить подлинность.
Именно так это случилось. Жизнь Дань Хэна, и каждого кто был в этой комнате, каждого, кто имел хотя бы короткое знакомство с ним больше не была прежней.
Начался год, невероятно загруженный, наполненный бессонными ночами, встречами с узкими специалистами, сверкой фактов в архивах, бесконечными командировками, возвращением не только прошлого Озтюрка Айдына, но и собственного…
И вот, через год, в столетнюю годовщину измирского пожара, Дань Хэн снова смотрит на знакомую аудиторию.
В его руках большое сокровище: ободранная, с запылёнными листами и прожившая своё пожелтевшая тетрадь, украшенная заправским почерком и иногда водными размывами. И с ней рядом новенькая, пахнущая типографской краской, блестящая лаковой обложкой, дополненная биография удивительного и человечного генерала.
Лавка Кирены ставшая их маленьким архивом памяти: запах бумаги, чёрные корешки, своеобразный порядок на полках — семейная память, хранимая прабабушкой. Там Дань Хэн открыл Фаенона: неизвестного человека, прожившего те же улицы, те же закаты, те же имена. Чем больше он читал, чем больше они сверяли факты, сопоставляли имена и события, тем меньше оставалось сомнений: Фаенон — это лишь прикрытие.
Чтение стало разговором. Дань Хэн говорил с текстом, текст отвечал намёками: прогулки по причалу, колыбельные на чужом языке, имена, сказанные шёпотом. В записках — не сухие факты, а прикосновения: этот кто-то держит за руку, его обнимают по-дружески, он в отчаянии толкает от себя, и он — умирает, но этой смерти не найти в списках погибших.
В памятную дату в Университете Девятого сентября звучат слова: «Генерал с принцем были друзьями. А, возможно, даже чем-то большим».
Реакция была по-обычному человечна: кто-то покраснел в ярости, кто-то отвёл стыдливо глаза, кто-то тихо прикрыл их, услышав о чужой боли. Академики требовали доказательств. Дань Хэн протянул тетрадь — её страницы пахли морем и дымом, и этого запаха оказалось достаточно.