Work Text:
Рыжая верткая куница внимательно-внимательно смотрит глазами-бусинами, на миг обнажает клычки в оскале — злится, конечно, что из-за хищника пострашнее, великого дракона пустошей, упустила-таки трофейную мышь. Недоверчиво скребет когтями землю.
Дракон ее недоверие в общем-то отлично понимает, откидывает в сторону полу плаща, и, опустившись на колено, выпрастывает руку в золотой когтистой перчатке. Маленькая хищница нехотя поддается ласке от ладони покровителя. Круглый черный нос толкается в перчатку. Принюхивается. Нежно вибрируют чувствительные усики. Нет, господин дракон, она на своем недолгом куньем веку еще ни разу не видала бойкого ядра стелларона. Разрушителя галактик, величайшего бедствия. Даже если бьется оно вздорным и глупым мальчишеским сердцем. Не-а. Точно не видала. А теперь, уж будьте так любезны — не задерживайте! Ее ждут дела, юркие мыши и гнездо с голодными детенышами.
Пушистый хвост на прощание задевает колено. Куница — вовсе не дура в отличие от трусливых лесных мышей. Станет она бояться дракона, вот еще! Раз уж здоровяк поклялся их всех оберегать, то свое обещание сдержит. И даже золотое драконье око на груди, что беспокойно рыщет в поисках всполохов огненного ядра и горячего сердца, ее ничуть не пугает.
Куница исчезает в пожелтевших зарослях кустарника, и дракон бережно вынимает перепуганную серую мышку из кармана. Осторожно — той рукой, что не закрыта золоченой броней перчатки. Крохотные мышиные лапки благодарно обхватывают палец. Но и проворная лесная мышь нигде не встречала безымянного героя с такими же по-мышиному серыми волосами.
***
— Не будет это спать в архиве. Нет. Ни за что.
Келус поднимает на руки жалобно мяукающее существо. Не то котенок, не то что-то вообще невообразимое. Фантазия гениальной ученой (с претензией на безумие) все-таки не знает границ.
— Ты обидел Мусорного Пряника! Посмотри ему в глаза и повтори это еще раз.
Дань Хэн абсолютно точно не хочет снова оказываться главным злодеем истории. Ему суют несчастную кошачью мордочку прямо под нос. Вид у Мусорного Пряника довольно потрепанный после возни с Келусом и Март. Дань Хэн устало потирает переносицу.
— Почему его вообще зовут Мусорным Пряником?
— Потому что я чувствую в нем свою родственную душу, — незамедлительно отзывается Келус. — Ну же, Дань Хэн, хотя бы ради этого малыша притворись, что хоть немного любишь животных.
Путем длительных переговоров («Дань Хэн, ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!») Келусу удается отвоевать для Мусорного Пряника право поспать в картонной коробке на полу архива. Если, конечно, не будет пытаться попробовать на зуб собранные на Лофу книги. И честное слово — Дань Хэн капитулирует лишь потому, что Келус и сам спит чуть ли не в картонной коробке. Мысленно он молится уже на то, когда госпожа Химеко и господин Янг придумают что-нибудь с отдельной (пресвятой Акивили, ну когда уже!) каюты для нового члена экипажа. Что-то остается стабильным — Март тактично отказывается пускать к себе Келуса на ночь за исключением дружеских ночевок с просмотрами пенаконийских мультиков. Поэтому если Келус не отрубается в общем вагоне за очередной гача-игрой, то ночью он непременно окажется под боком на полу архива. С попытками своровать общее одеяло да и в целом безжалостно вторгнуться в неприкосновенное личное пространство Дань Хэна.
В темноте глаза Мусорного Пряника загораются желтыми пугливыми огнями. Келус прижимает котенка к себе на манер плюшевой игрушки, и Дань Хэн уже предчувствует, как на утро они оба проснутся расцарапанными, а невинное создание будет на пару с Келусом непонимающе хлопать глазами.
Дань Хэн натягивает одеяло до подбородка и поворачивается на другой бок — чтобы не видеть этих мультяшных глаз перед собой. И речь даже не про котенка.
— Может, положишь его обратно в коробку?
Спина Келуса в знак протеста толкается ему в спину.
— Вообще-то Мусорный Пряник боится спать один.
— Славно, — говорит Дань Хэн. — Ты тоже боишься спать один? Раз уж вы родственные души.
Получив колкость, Келус затыкается. Какое-то время слышно только то, как Мусорный Пряник сучит лапками по одеялу. И, конечно, дыхание самого Келуса. Правда, не надолго.
— Слушай, Дань Хэн…
— М?
— А в драконьей форме у тебя глаза тоже в темноте светятся?
На этом моменте Келусу в лицо летит подушка.
***
Тихая гладь темных вод плавно расступается перед властителем морей — синий кит, поднятый зовом ищущего, мягко рассекает горбом звездное небо, отраженное в волнах. Великих гигант, легко идущий по необъятной стихии. Владеющий бесконечностью. Точь-в-точь как далекий звездный поезд, спешащий к своей следующей станции на другом краю вселенной. Точнее спешивший — столетия назад.
Кит вращает темным глазом, безмолвно приветствуя дракона-защитника. Море и земля заключают незримое рукопожатие. Один хранит шум прибоя, драгоценные звезды, упавшие в недра океана и похороненные там как забытые сокровища древних корсаров, теплые южные течения, пробивающие льды. Другой бережно поддерживает каждую оливковую ветвь, сломанную на ветру, птенца с подбитым крылом, которого во что бы то ни сталу нужно вернуть обратно в гнездо возле макушки дерева, каждый сосуд, каждую венку. Все то живое, что берет свое начало от священной земли.
Синий кит прошел через тысячи морей, порвал не одну обветшалую рыбацкую сеть, оставленную ушедшими рыболовами, спрятал под своим плавником далеко не одну душу, угодившую в забвения океана.
Дракон с благоговением ведет ладонью по замшелому боку товарища. «Пусть не коснется тебя вражеский гарпун. Пусть никогда не иссохнут подвластные тебе океаны».
Но и кит, если бы мог, только бы покачал головой. Он видел много безымянных, потерянных в пучине. Но пульсацию разрушительной звезды еще не почуял ни разу. Даже в самых темных водах, которые не пронзит и палящий луч.
Дракон крепче стискивает зубы. Отступает назад на шаг, чтобы не промокнуть до нитки под водными брызгами — на прощание от верного соратника морей.
«Ты не тревожься. Если твой попутчик умеет держаться на плаву и не боится штормов, то океан его не погубит. Океан благосклонен к храбрым душам, готовым бросить вызов».
***
Аудиенция с золотой ткачихой Охемы назначена на утро, и Дань Хэн уже прекрасно понимает, что ничего хорошего из всей этой поездки за топливом на ближайшую планету точно не выйдет. Они как-никак в центре государственного переворота и войны богов. Но Келус неплохо так держится — со своим врожденным бесстрашием (или, может, врожденной безмозглостью). Натруженное и воспаленное сознание Дань Хэна — со всеми страшными картинами безжизненного тела друга в обломках разбитого пассажирского вагона — позволяет себе чуть расслабиться. Вместе они нащелкивают автопортреты на фоне достопримечательностей полиса, потому что дневник воспоминаний Март сам себя не заполнит, и Дань Хэн даже позволяет себе неслыханную дерзость: повторить вслед за Келусом и выставить вперед указательные и средние пальцы. Только ради фото. Разумеется, только ради фото и только ради Март.
С той же непревзойденной непосредственностью Келус вдруг предлагает пойти поплавать в купальнях. У Дань Хэна сначала дергается глаз, но потом он все же решает: да гори оно все пламенем. Дурной пример Келуса и вправду оказывается заразительным.
Келус бойко пытается втолковать стражами на входе в купальни, что вообще-то он — знаменитейший Человек-бита, и они с Дань Хэном гости самой госпожи Аглаи, а значит, могут посещать бассейны купален даже после отбоя. Дань Хэн оттаскивает его за капюшон куртки.
— Я прошу прощения за моего спутника.
Келус натягивает капюшон на глаза и очевидно дуется. Ровно до того момента, когда их наконец пропускают и он с абсолютно ребяческой радостью скидывает первопроходческое облачение в кучу и плюхается в воду.
Март восхищенно отзывалась о новых наклонностях Келуса, в особенности после его туристического гайда по всем помойкам нижнего города на Ярило. Все-таки ванная в его каюте пошла ему на пользу, пусть и на еженедельных собраниях проводник отчитывала их всех за то что кое-кто совсем не бережет ресурсы экспресса и льет воду в ванной сверх меры.
Дань Хэн оборачивает полотенце вокруг бедер и осторожно опускает ноги в бассейн. Хорош водный дракон. Будто боится, что при малейшем контакте с водой ноги снова покроются чешуей и за спиной замаячит недовольный хвост.
Келус коварно подплывает поближе, из воды торчат одни хитрые глаза. Дань Хэн вздыхает.
— Ну что еще?
— Ну, это непорядок. Давай ко мне.
— И давно ты так полюбил купания?
— Прикольными вещами надо наслаждаться, пока они прикольные, — изрекает Келус с видом мудреца. Довольный собой и своим внутренним гением до ужаса.
Дань Хэн по-честному чувствует себя тысячелетним старцем — в особенности на фоне такого по-юношески дурного стелларона двух лет от роду. Но когда Келус цапает за ногу, намереваясь утянуть под воду, понимает, что нужно играть хитрее.
— Тише ты. Сейчас спущусь.
— Вот это по-нашему!
И он протягивает ему ладонь, вставая во весь рост. Разумеется, забыв о том, что стоит перед ним нагишом. Дурацкая улыбка Келуса, широченная такая, даже на какую-то секунду заставляет Дань Хэна его пожалеть и не разыгрывать слишком жестоко. Но благородные воды Амфореуса на редкость хорошо резонируют с мощью видьяхары.
На Келуса (со всем его достоинством нараспашку) обрушивается столп воды. Дань Хэн поправляет совершенно сухие волосы в манере аристократа и снисходительно смотрит на то, как смешно барахтается Келус в бассейне, пытаясь заново научиться плавать.
***
Острые уши, надежные когти, золотые глаза — все это служит лишь одной цели. Идти вперед и искать. По ледяным пустыням и песчаным бурям, в закоулках необитаемых лабиринтов и в потаенных пещерах — неосторожный шаг в сторону для простого смертного неминуемо грозит гибелью на острых скалах, а останки твоей души смоют за собой жестокие серые волны. Тело человека не сможет пройти этот путь, человечья душа никогда не проживет столько лет. Лишь дракону подвластно целое тысячелетие странствий. Лишь древнее драконье сердце способно помнить то, что развеялось ветрами давным-давно, еще до рождения земли.
Доспехи воина спустя несколько веков становятся лишь прихотью. Золотая чешуя дракона защищает лучше любой брони. Человеческие пальцы обретают когти. Узкая ладонь под перчаткой блестит расплавленным металлом, когда каждая чешуйка загорается под красным небом на заре.
Отражение в пруду тоже порой играет злую шутку, когда вместо твоего привычного спокойного зеленоглазого взора вдруг из глубины водного зеркала на тебя глядят безжалостные глаза ящера с узкими вертикальными зрачками. Как у демона или падшего бога.
Если бы в руинах усопших городов оставались еще верные своим полисам жители, они бы точно разбегались в ужасе, едва завидев темную фигуру странника, закутанного в плащ с головы до ног. Великого защитника, что выглядит как самый опасный зверь, способный растерзать одним лишь движением огненного когтя.
Хвост ящера устало тащится по исхоженной вдоль и поперек земле. Золотые глаза к наступлению ночи начинают тускнеть и совсем в темноте не светятся. Дракон сворачивается в окаменелый клубок, чтобы пробудиться с наступлением нового дня. Чтобы снова отправиться в путь. Пройти еще тысячи шагов. Чтобы найти, чтобы спасти, чтобы прижать к груди, даже оставшись неузнанным. Незнакомым. Чужим. Забыть самого себя, стать поистине безымянным богом. Все ради того, чтобы не забывать имя друга. Имя, высеченное на сердце дракона, высеченное в сердце самой земли.
И дракон идет на зов этого имени. Как слепец, потерявший поводыря, но знающий наверняка, что дружеское плечо, на которое можно опереться, где-то здесь, где-то рядом. Запустишь руку в темноту, отринув всякое отчаяние и скорбь, и обязательно найдешь. Чьи-то теплые живые пальцы, способные коснуться огненных чешуек, отогреть холодную кровь, крепко ухватить за руку.
И тогда тьма точно исчезнет. Сразу для обоих. Прояснятся драконьи глаза.
Вот только узнают ли это прикосновение? Откроются ли неизвестному богу, примут ли крепкое рукопожатие великого дракона пустошей? Вспомнят ли дракона как друга?..
Но дракон идет на зов.
И рука наконец ловит чужую руку — самую знакомую в целой вселенной. От того, как крепко, судорожно хватают в ответ ладонь, и до отпечатка каждого пальца, вгрызающегося в чешую.
Дракон вспоминает о том, что такое вновь быть человеком.
Безымянный герой по-знакомому заглядывает в глаза, трет и без того взъерошенную макушку — как утром после долгого сна, когда вы оба просыпаете завтрак и, сидя на полу архива, беспомощно глядите друг на друга. У дракона сдавливает дыхание.
— Я нашел тебя…
На раздвоенном драконьем языке зависает единственное в этом позабытом мире имя, жжется, но все же срывается с губ.
— Давненько не виделись, — дурацкая улыбка Келуса озаряет все на свете, так, что хочется зажмуриться. — Погоди, ты, что ль, выше стал, Дань Хэн?
Дань Хэн кое-как давит в себе смех.