Chapter Text
Сугуру хотел поцеловать его так много раз, что считать каждый из этих случаев было бы так же бессмысленно, как считать звёзды или трупы в холодильных камерах морга.
По сей день, глядя в небо — голубое, чёрное или красное, — Сугуру думает о Сатору. Вспоминает изгиб его губ, к которым так и не решился прикоснуться перед безвозвратным уходом в никуда.
Сатору был сломлен достаточно, чтобы взваливать на него дополнительную ношу чувств, у которых не было и шанса распуститься. Сугуру жесток, но не до такой степени.
Если бы Сатору сказал тогда, что у него на душе, смог бы Сугуру изменить своё решение? Вряд ли. Но теперь всё это совершенно неважно.
Сугуру видит своё небо в последний раз и в последний раз тянется к нему всем своим существом, мечтая почувствовать родное прикосновение звёздного света к своей опалённой коже.
Но, в конце концов, звёзды гаснут, оставляя его в темноте.
///
Его будят солнечные лучи, проникшие в спальню сквозь лёгкие, раздуваемые ветром тюлевые занавески. Сугуру, кажется, снилось что-то тревожное, поэтому он вздыхает с большим облегчением, лениво потягиваясь в своей безопасной постели. Он переворачивается на другой бок, закидывает голое бедро на скомканный валик одеяла и зарывается лицом в подушку, пахнущей чем-то до невозможного родным и приятным.
Есть ли хотя бы небольшая вероятность, что смерть ощущается именно так?
Необъяснимая, инородная мысль прогоняет сонливость, и Сугуру снова открывает глаза. Какое-то время он прислушивается к своим ощущениям, но не чувствует ничего подозрительного. Тогда он поднимается с постели. Оглядывается, параллельно подтягивая слегка сползшие во сне боксеры с эмблемой какого-то неприлично дорогого бренда на резинке.
Сугуру не знает, откуда у него вообще эти трусы. И с удивлением понимает, что не узнаёт и само место, где только что проснулся. Не узнаёт эту комнату, большую двуспальную кровать, картины на стенах и сад, виднеющийся за окном. Сугуру подходит к небольшому комоду у противоположной от кровати стены и рассматривает стоящие на нём фотографии в рамках.
Их с Сатору фотографии. Снимки, которые они никогда не делали.
Один, видимо, из отпуска, другой на фоне храма — здесь они одеты в традиционные кимоно и стоят очень близко друг к другу. Будто семейная пара. Ещё одна фотография вместе с улыбающимися девочками: Мимико, Нанако и Сатору обнимают Сугуру в шесть рук.
Всё это выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой: сердце сжимается тоскливо, и в то же время с теплотою, но едва Сугуру успевает опознать это незнакомое чувство, как оно потухает, оставляя его наедине всё с тем же непониманием. В то же время он насторожен, готовый к тому, что всё это — чей-то искусный обман. Пластиковый мир, созданный для того, чтобы лишить Сугуру бдительности.
Он натягивает на себя свободную чёрную кофту и спортивные штаны, которые обнаружил на кресле, и выходит из спальни в просторный коридор. Босые ноги приятно холодит гладкая поверхность паркета — Сугуру шагает совершенно бесшумно. Замирает, как хищник, готовый к нападению, когда из-за ближайшего поворота вырастает человеческая тень.
Ему навстречу выходит девушка, одетая в кимоно с незамысловатым растительным узором. Сугуру по-прежнему не чувствует совершенно никакой угрозы. Девушка останавливается и приветствует Сугуру с лёгким поклоном и улыбкой:
— Доброе утро, Гето-сан. Ваш завтрак уже готов.
Простая женщина, не-маг. Память вдруг подбрасывает подсказку: её зовут Аои Мацуока, и она — горничная. Сугуру ничего ей не отвечает, просто проходит мимо, быстро утратив к ней всякий интерес. Он не помнит, когда в последний раз обычные люди вот так просто осмеливались поднять на него взгляд и заговорить с ним без дозволения. Более того, Сугуру никогда не запоминал людские имена, предпочитая давать им клички.
Сугуру каким-то образом узнаёт планировку этого большого дома, сочетающего в своих интерьерах европейский и японский стиль, и без труда находит ванную комнату, выложенную светлой мраморной плиткой. В отражении зеркала над такой же мраморной раковиной Сугуру вроде бы узнаёт самого себя, но что-то не так во всём его облике. Он слишком привык видеть в собственных глазах мертвенное безумие и копившуюся годами усталость. Разочарование, страх, жестокость. Ничего из этого Сугуру не может обнаружить, даже когда приближается к зеркалу почти вплотную, разглядывая свои пурпурные радужки на предмет глубоко укоренившейся в них порочности.
Те же глаза, те же чёрные плаги в ушах и бусинка пирсинга на языке. Но его лицо, такое свежее, гладкое и спокойное — просто не может принадлежать одному из самых опасных магов поколения.
Что ж… Сугуру, определённо, выглядит лучше обычного, и этому стоило бы порадоваться. Несколько раз плеснув себе в лицо водой, Сугуру безошибочно находит на полке свою расчёску и начинает приводить в порядок длинные и густые, отросшие до поясницы волосы. Они, всё такие же непослушные: топорщатся в разные стороны и лоснятся на свету, как вороньи перья.
Пока никто на него не нападает, Сугуру решает, что провести несколько обыденных утренних ритуалов не будет лишним. Закончив с этим он продолжает исследовать место, в котором оказался. Пустой желудок неизменно зовёт его на кухню, и он также по неизвестной причине помнит, как до неё добраться.
И здесь он обнаруживает того, кого видел на фотографиях в спальне. Чего-то подобного следовало бы ожидать, но Сугуру всё равно оказывается не готов.
Он застывает на пороге кухни. Не двигается, не дышит, глядя немигающим взглядом в оголённую мужскую спину.
Что это? Сон? Галлюцинация? Какая-то проклятая техника? Сугуру ни в чём не может быть уверен наверняка, но… душа говорит ему, что перед ним действительно Сатору. Сатору Годжо. Его лучший друг. Единственный друг.
Сатору как раз заканчивает с приготовлением кофе и оборачивается к Сугуру.
— О, я думал ты никогда не проснёшься.
Сугуру видит его лицо, очерченное мягкими тенями в ленивом полуденном свете. Взлохмаченные белые волосы сияют, как нимб. На выпирающих бедренных косточках небрежно висят свободные серые штаны.
Мышцы его спины, живота и плеч сейчас выглядят мягкими — он совершенно расслаблен. Он на своей территории.
И он преступно красив.
Затемнённые очки в тонкой прямоугольной оправе лежат почти на самом кончике его носа, обнажая улыбающиеся глаза. Прекрасные, всевидящие глаза, неизменно окутывающие Сугуру вниманием от макушки до пальцев ног. Привычно и деликатно этот взгляд проникает внутрь его тела и, судя по всему, не находит там ничего необычного.
Каким-то образом подмена оказывается незамеченной даже вездесущей шестиглазой техникой. А может никакой подмены и не было. Сугуру просто сошёл с ума. Снова.
— И тебе доброе утро, — машинально откликается Сугуру. Он всё ещё растерян. Едва ли он успевает сориентироваться в незнакомой обстановке — что стоит делать, что говорить, — как Сатору решает всё за него: подходит, притягивает к себе и крепко прижимается губами к краешку его брови. Затем — к переносице.
— Доброе утро, Сугуру… — мурлычет он, сладко растягивая его имя по гласным, пока Сугуру с опозданием осознаёт произошедшее. Он слегка дрожит, пытаясь понять, что он чувствует по поводу этих внезапных нежных поцелуев и по поводу тёплых ладоней Сатору, лежащих чуть ниже его рёбер. Сугуру колеблется между тем, чтобы отпрянуть, или чтобы шагнуть вперёд. Теперь, когда Сатору вдруг оказался к нему так близко, он ощущает тот самый запах, который был на постели, где Сугуру пришёл в себя.
В каких они отношениях? Разве друзья целуют друг друга вот так?
Могут ли они вообще называться друзьями?
Он предал Сатору и их дружбу, когда покинул колледж и возглавил культ, — Сугуру прекрасно осознавал это, но не мог поступить иначе. Рядом с Сатору ему больше не было места.
Но теперь он рядом. В нескольких преступно жалких сантиметрах от него.
— Эй, ты не хочешь поцеловать меня? — с недовольством спрашивает Сатору, обрывая своим голосом цепочку спутанных мыслей.
Требовательное, но аккуратное движение его рук подталкивают Сугуру ещё ближе к нему — так, что их бёдра и живот соединяются почти вплотную.
Он размыкает губы и тянется к его губам, и тогда Сугуру отшатывается. Из мягко придерживающих его рук выскользнуть оказывается не сложно — эти руки не привыкли быть отвергнутыми.
Пару шагов назад, и Сугуру врезается бёдрами в столешницу. Жмурится, силясь справиться с участившимся почти до бешенства сердцебиением.
Это всё не реально, ведь так? Но когда он распахивает глаза, видит всё ту же кухню и полуголого Сатору, с удивлением смотрящего на него.
Сугуру нервно сглатывает и делает большой вдох. Он должен адаптироваться. Без паники выяснить, что происходит. Играть по заданным правилам, пока не получится взять ситуацию под свой контроль.
Он уверен только в одном: настоящего Сатору он никогда не сможет обмануть. Поэтому обманывает:
— Прости. Мне приснился кошмар.
Сатору скрещивает руки на груди и подозрительно щурится.
— Ты в порядке? — спрашивает он.
— Да?
Звучит неуверенно, почти как вопрос. Кажется, всё и в самом деле в порядке. Даже более чем.
Просто всё не должно быть в порядке. Он не на своём месте. Его место там, где от слова «порядок» осталась только горстка пепла.
— Значит, ты должен меня поцеловать, — настойчиво повторяет Сатору практически приказным тоном, и Сугуру чувствует, как пол ускользает из-под ног.
Но в то же время он обнаруживает в себе почти болезненную потребность в том, чтобы в самом деле его поцеловать. Обнять. Почувствовать его тепло.
Спустя столько лет.
Чёрт.
Он должен играть по правилам, да?
Сугуру не был готов к такому быстрому развитию отношений. Но, в конце концов, нет ничего неприятного в том, чтобы поцеловать красивого мужчину. Поцеловать Сатору.
И Сугуру отклеивается от столешницы, приближается к нему.
Неужели он может прикоснуться вот так просто?
Сугуру протягивает руку. Пальцы без сопротивления проходят сквозь невидимую плёночку бесконечности и одними подушечками касаются острой ключицы.
Сатору не торопит, наблюдает. Наверное, он просто заинтригован его странным поведением.
Сугуру обводит пальцами тонкую косточку, ныряет в яремную ямку. Скользит ниже, к солнечному сплетению, где стучит сердце — сильно, спокойно. Поднимается и опускается грудь.
Он замечает, как кожа Сатору частично покрывается мурашками. Сугуру завороженно наблюдает за тем, как твердеют и напрягаются его соски — рефлекторно. Реагируя на прикосновения холодных пальцев.
Они быстро нагреваются, пока Сугуру осторожно, будто спрашивая позволения и прощупывая границы, исследует его тело. Разрешает своим ладоням скользнуть по его животу и талии, сомкнуться на крепкой, широкой спине. Сатору втягивает его в свои медвежьи объятия. Одной рукой обвивает поясницу, вторую кладёт ему на затылок. Гладит по волосам и шее так обыденно, будто делал это каждый день.
Хорошо. Правильно. Так, как нравится Сугуру.
Дыхание шевелит воздух над ухом, когда Сатору тихо спрашивает:
— Что тебе снилось?
Сугуру глубоко вдыхает запах у его шеи. Жмётся к нему и чувствует счастливый трепет, чувствует тепло и значимость. Чувствует, что оказался дома. На своём месте. В абсолютной безопасности — в руках Сатору.
— Что меня нет, — отвечает Сугуру через несколько долгих секунд. — Нас с тобой нет.
— Как депрессивно.
Сатору в своём репертуаре, и это заставляет Сугуру улыбнуться:
— Ты никогда не бываешь серьёзен.
Сатору посмеивается и снова целует возле виска, заставляя Сугуру съёжиться. С непривычки всё это вызывает в нём слишком много эмоций, до предела перегружая нервную систему.
— Ты так напряжён, Сугуру. Мне стоит помочь тебе расслабиться? — Сатору поглаживает своей широкой ладонью линию его позвоночника. От шеи и почти до самого копчика. На грани допустимого.
Сатору знает его тело.
— Нет, я… — Сугуру снова хочет предпринять попытку вырваться, но не делает этого. Касания Сатору пугающе приятны — у него слишком много власти. Сугуру чувствует себя абсолютно подчинённым, безвозвратно капитулировавшим всего лишь из-за парочки невинных поцелуев.
Он и не представлял, насколько сильно желал этого. Насколько был голоден, измучен от нехватки такого контакта все эти годы. Насколько он скучал по ласке. По Сатору.
Сугуру не замечает, как впивается ногтями в его обнажённую кожу с бешеным желанием больше никогда, никогда его не отпускать. Глаза начинают предательски щипать, и Сугуру приходится до крови прикусить язык, чтобы не всхлипнуть. Не взорваться от переполняющих его чувств.
Их тела разделяет только незначительный миллиметр ткани: Сугуру чувствует, как сердцебиение Сатору настойчиво толкается ему в рёбра, будто пытаясь проникнуть внутрь, соединить их кровеносные системы в одно целое.
Теперь Сугуру уже плевать — настоящее всё это или нет. Даже если прямо сейчас Сатору вонзит нож ему в спину — Сугуру будет рад истечь кровью у него на руках.
Но прежде чем это случится, он целует Сатору. В сладкое местечко чуть ниже острой линии челюсти. Сухие губы сначала касаются почти невесомо, потом чуть плотнее. Сатору вдруг обхватывает его лицо ладонями и заставляет взглянуть себе в глаза. Смотрит внимательно и будто бы что-то понимает. Сугуру опускает ресницы. И Сатору целует их. Выцеловывает скулы, подбородок. Касается шеи языком, будто показывая: вот, сколько мне дозволено. Значит, дозволено и тебе.
Сугуру откидывает голову назад, сдаваясь и подставляя свою беззащитную глотку мокрой хаотичной ласке. Сатору напирает так сильно, что приходится прогнуться в пояснице, доверяя свое равновесие на волю чужих рук. Теперь Сатору как будто нависает над ним, его губы раскрываются и сжимаются прямо на пульсе, он вбирает чувствительную тонкую кожу в свой обжигающе горячий рот, посасывает и зажёвывает между распухших губ. Задевает резцами, и внезапный слюнявый укус выбивает из Сугуру короткий стон.
Он делает шаг назад, чтобы восстановить баланс тела, но Сатору шагает за ним, намереваясь задрать его футболку…
Тогда Сугуру хватает его за руки. Шепчет:
— Стой… подожди…
Сатору замедляется с очевидным усилием. Делает несколько быстрых глотков кислорода, прежде чем вернуть себе остатки контроля.
Сугуру снова может видеть его лицо, но он почти жалеет, что увидел. Потому что это преступление — выглядеть настолько... влюблённым.
Никто никогда не смотрел на Сугуру такими глазами, и его первый порыв — спрятаться от них, потому что этот взгляд предназначен не ему. И всё же он находит в себе силы сказать:
— Может, сходим сначала на свидание?
Наверное, такая формулировка звучит для Сатору странно, и он, сбитый с толку, спрашивает:
— И после этого ты перестанешь меня мучить?
— Зависит от твоего поведения.
— Хах? Ты говоришь мне про поведение? После того, как отказался целоваться?
— Я не отказывался.
Тогда Сатору отпускает его и отходит, закатывая глаза. Сразу становится холодно. Некомфортно. Сугуру обхватывает себя руками и безуспешно пытается склеить осколки своих мыслей во что-то оформленное.
— Но ты же знаешь, что я сегодня занят, — говорит Сатору. — Обязанности директора намного запарнее учительских.
Он явно недоволен. Возбуждён и неудовлетворён. Ложка, которой он размешивает сахар в своём остывшем кофе, слишком громко звенит о стенки чашки.
Ох, он стал директором школы?
И у него сегодня встреча с советом старейшин, — подсказывает Сугуру чужая память.
— А где девочки? — спрашивает он.
— В школе, где же ещё? Хайбара-сенсей сегодня за главного.
Хайбара-сенсей.
Сугуру опускается на стул возле стола, и почти вздрагивает, когда Сатору с громким стуком ставит перед ним его кофе.
Сатору дуется, но мысли Сугуру сейчас заняты другим. Он вцепляется в чашку и делает большой глоток, чтобы отвлечь свои сенсоры от жажды продолжить начатое.
Его лицо всё ещё горит. Кожа пульсирует в месте укуса, и сердце продолжает распухать под давлением крови.
Это чужая вселенная. Может быть, чужое тело. И всё же, Сугуру хочет воспользоваться своей возможностью.
— Ты сегодня сам не свой, — говорит Сатору, развалившись на стуле напротив.
Сугуру, стараясь не пялиться на его грудь, слабо улыбается:
— И что же делает меня — мной?
— Странные вопросы.
— Правда?
— О да.
— Тогда я могу спросить ещё кое-что странное?
— Тебе на это никогда не нужно было разрешение.
Сугуру скучал по этим разговорам. Простым и глупым разговорам ни о чём.
— Помнишь наше первое свидание? — спрашивает он. — Наш первый поцелуй.
И снова этот взгляд. Полный разрушительной, всепоглощающей любви, словно Сугуру — самое важное, что может быть в этом и любом другом мире.
— Как я могу это забыть.
Едва ли Сугуру этого заслуживает, но он позволяет себе побыть эгоистом и украсть ещё больше этой любви. Столько, сколько сможет выдержать. Он вспоминает о своих навыках флирта — подаётся чуть вперед, упираясь локтем в стол и укладывая подбородок на изящный изгиб кисти.
— Сегодня я подумал: может быть, нам стоит повторить. Притвориться, что всё это действительно в первый раз.
— Вот оно что. — Сатору довольно щурится и уголки его губ ползут вверх. — Я в деле, если мы повторим и ту ночь тоже.
Сугуру предательски краснеет, но не может не улыбнуться:
— Да…
— В таком случае, я думаю, Иджичи вполне может сходить на совет вместо меня. Всё равно там не будет ничего важного.
Ничего, что может быть важнее.
Сугуру протягивает к нему руку через стол. Касается его ладони, чтобы убедиться ещё раз — Сатору настоящий. Он создан не из света и стекла — он живой, он дышит.
Их пальцы сплетаются, взгляды находят друг друга.
Теперь всё правильно. Так, как должно быть и всегда будет.