Work Text:
Нико пришлось пройти Тартар в одиночку.
Так что иногда это случается. Обычно среди ночи, когда рядом нет ни души, и он схватывается с собственной постели, разбуженный кошмаром — и воздух тогда кажется горьким, как сера, и кожа будто снова покрывается кровавым волдырями. Ему снятся змеиные изгибы пылающего Флегетона и пульсирующая плоть Тартара под ногами. Ему снятся толпы монстров и плотные стены непроглядной тьмы. Ему снится отчаяние и безысходность, словно на его плечи упало проклятие мёртвой араи — он возвращается туда снова и снова, чтобы он ни делал, где бы ни прятался.
Он в миг забывает, как это — дышать полной грудью. Получается делать только быстрые и короткие вдохи, будто его лёгкие уменьшились в два раза — паника накрывает холодной волной, пот пропитывает футболку насквозь. Вид собственной комнаты, укутанной в ночную тень, размазывается и плывёт перед глазами, поддёрнутый неестественным туманом. Ему снится бронзовый кувшин, слабое свечение собственного меча и несколько зёрен граната из сада Персефоны. Ему снится давящая тоска и болезненное осознание — он рискует умереть здесь, так и не дождавшись помощи.
Иногда это случается — чувство, будто фурии раздирают его изнутри своими длинными острыми когтями, давящий и волнующий комок эмоций, таких противоречивых, таких невыносимых, что кажется, будто это именно они перекрывают ему кислород. Страх и ненависть кипят, разъедая его внутренние органы, чувство униженности, оскорбленности тяжело сдавливает грудную клетку. Это, конечно, было бы неправильно — воткнуть меч в Эроса, или Купидона, или какую чёртову ипостась он принял в тот момент — но это ещё не означает, что Нико не может иногда об этом думать.
А потом думать о том, что поставило его в такое неудобное положение. Кто.
И в животе непременно все органы скручиваются в горячий узел, и волны липкого тепла непременно накрывают его с головой; Нико хочется думать, что это стыд заставляет его краснеть так стремительно и так густо — стыд, а не что-либо другое, потому что стыд объяснить куда проще.
Неужели мойры ненавидели Нико ди Анджело так сильно, что в своей изобретательности зашли настолько далеко?
Иногда это случается — и в ночи, когда Нико хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, больше всего на свете ему хочется снова окунуться в воду. В Лету, желательно, чтобы стереть, как ластиком, из памяти всё, что отпечаталось там даже не перманентным рисунком — выжженным клеймом; стереть Бьянку, Перси, Тартар, бронзовый кувшин, всё, что было до, и чего — Боги, пожалуйста, ответьте хоть на одну молитву! — больше не должно повториться. По крайней мере, не на яву.
Нико пришлось пройти Тартар в одиночку, и это, чёрт возьми, не справедливо, что справляться с последствиями приходится всё так же в одиночку.
К спине липнет футболка, а ко лбу — спутавшиеся волосы, когда он наконец решается встать с кровати. Сон снимает, как рукой, и Нико остаётся наедине с клубящимися по углам комнаты тенями и сквозняком, насквозь пронизывающим помещение. Первая волна ужаса отступает, оставляет после себя нестираемое послевкусие, попытки разобраться, что же в этот раз ему снилось — но ничего конкретного не вспоминается. Ничего, что нельзя было бы спутать с реальным воспоминанием.
Тело едва слушается, кажется таким же уставшим, как и до того, как он лёг спать — словно и не было пары часов тревожного забытья. Лучше бы ему ничего не снилось вообще, лучше бы он перестал дёргаться от каждого подозрительного звука, оборачиваться в толпе на каждую темноволосую девушку с кожей, отливающей оливой, лучше бы он перестал жить так, словно в любой момент снова окажется под землёй, окутанный пропахшим серой воздухом.
Нико чертовски устал.
И он понятия не имеет, что с этим делать.
Он так глубоко зарывается в свои мысли, что не замечает, как ноги выносят его на улицу. Что-то, засевшее так глубоко внутри, что Нико, вероятно, и позабыл о нём, вдруг перехватывает контроль, намекает, что ему нужен свежий воздух — ничего не остаётся, кроме как смириться.
Это ещё не рассвет, но что-то очень к нему близкое. На улице уже не темно — стоял бледно-серые сумерки, самый ранний час утра. Над клубничными полями бродит густой и влажный туман, воздух чувствуется как никогда чистым и бодрящим. Прохладно, правда — кожа тут же покрывается мурашками, а промокшая от пота футболка ничуть не помогает согреться. Это лучше, чем оставаться в комнате. Нико чувствует себя реальным — под ногами дорожка из гравия сменяется на траву, затем — на песок. Вместо леса, поля для тренировок или погасшего Большого костра, ноги приводят Нико к морю.
Серое и спокойное, ближе к горизонту оно словно сливается с хмурым небом. На песчаном берегу валяются гладкие коряги деревьев и чёрно-зелёные водоросли — видно, принесло сюда течением во время прибоя. Волны шумят тихо и размеренно, будто море сейчас, как и весь Лагерь вместе с фуриями, директором и Хироном, спит; Нико старается его не потревожить, подбираясь ближе к воде.
Пахнет солью и свежестью; этот запах — реален, этот холод, всё, что Нико видит — всё реально, и он сам, устало опускающийся на остывший за ночь песок — тоже. Что бы ни преследовало его в кошмарах и что бы ни гналось за ним на яву — он ещё жив, каким-то чудом — жив.
Нико подгибает колени, укладывая на них скрещённые руки, чтобы хоть немного согреться. Голова пустеет.
Пока утро медленно подбирается к Лагерю, волоком таща за собой новый день и новую угрозу, он выдыхает — сознание занимает только шум волн, набегающая на берег морская пена и сонная серость берега.
А затем ему на плечи падает что-то тяжёлое, заставляя Нико дёрнуться. Хочется тут же вскочить на ноги и выхватить меч, или, по крайней мере, увернуться, но он не успевает сделать ничего из этого — только замереть, запоздало узнавая в тяжести на плечах большую, тёплую, тёмно-синюю толстовку.
— Хреново спится? — спрашивает Перси, падая на песок совсем рядом. На Нико он не смотрит, смотрит на море — конечно же, на море.
Нико не отвечает. Поправляет толстовку на плечах и снова выдыхает, стараясь вернуть себе хрупкое спокойствие. От резкой вспышки тревоги тело будто бы охлаждается до минимально низкой температуры. Он немного поворачивает голову, чтобы смотреть на Перси краем взгляда: профиль, чёрные вихри волос, одинокая белая прядка. Обычная оранжевая футболка и кожаный шнурок с разноцветными бусинами. Под глазами — глубокие тени, которых Нико раньше, почему-то, не замечал, или не хотел замечать. Это ведь Перси-во-всём-идеальный-такой-популярный-и-успешный-Джексон, нет ничего, с чем он не справится, даже если это чёртовы кошмары.
Проходит минута, чем Перси говорит:
— Мне тоже. Снилось, как мы отбивали Манхэттен, только закончилось всё куда хуже, — признаётся он, опуская глаза на песок перед собой. Нико смотрит туда же — на пару ракушек, мелкие камушки. Он не готов рассказывать Перси свои сны, не понимает, почему самого Перси вдруг потянуло на такие откровения.
Что, чёрт возьми, он вообще делает здесь в такую рань? Если проснулся из-за кошмара, то у него была ещё куча вариантов, куда пойти и к кому присесть на уши. Или это Нико вторгся туда, куда не следовало, решив встретить рассвет у моря?
— Я могу уйти, — говорит Нико всё ещё хриплым после сна голосом. — Это же, типа, твоё место. Море и всё такое.
Перси резко мотает головой и впервые поворачивается к нему, чтобы посмотреть в глаза. О, Боги — это обязательно приснится Нико в кошмаре.
— Нет, останься. То есть, ну, если хочешь, — бормочет он в ответ, снова неловко переводя взгляд в сторону. — Я просто проснулся, заметил тебя из окна домика и решил тоже выйти.
С каждой минутой на улице становится всё светлее, и Нико всё лучше удаётся разобрать на чужом лице сложную смесь эмоций. Он кивает в ответ, замечая, что свежий запах моря словно стал ещё ощутимее.
Несколько минут уходят в молчании; они оба смотрят на море, и Нико трудно предположить, о чём думает Перси в этот момент — скорее всего, про отца и Богов. Если уж совсем конкретно — какими мудаками они все являются.
Проклятый Купидон! Это полнейшая глупость, что Нико думает сейчас о нём — не о своём отце, не о других мудаках, что втянули их всех в кучу неприятностей из-за собственных идиотских амбиций, а о Купидоне — это было больно. В конце концов, шрамы заживают, переломанные конечности срастаются, а раны — затягиваются, но слова ещё долго могут отражаться эхом в беспомощно опустевшей голове. Это странно, что острые стрелы Купидона пугают его куда больше лезвий из небесной бронзы или стигийской стали.
Горячий узел, стягивающий органы внизу живота, заставляет Нико опустить голову на скрещённые руки и крепко зажмуриться. Когда они в последний раз оставались с Перси наедине? Это что-то из разряда чуда, что-то слишком необычное даже для них; Нико пытается уцепиться хоть за что-то, о чём можно было бы поговорить — потому что молчание вдруг перестаёт быть приятным и комфортным, становится навязчивым, душным, как подошва сапога на горле.
Почему Перси принёс ему тёплую одежду, а сам остался в футболке? Перси тоже чувствует это вязкое молчание? Почему он вообще молчит? О чём он, чёрт возьми, думает?
— Я уже не помню, что мне снилось, — не выдержав, вдруг признётся Нико; приглушённо, не поднимая головы, он старательно отыскивает в себе слова, о которых потом пожалеет с меньшей вероятностью. — Сны одинаково... хреновые. Хорошо, что хоть никаких пророчеств нет. Тебе... снится Тартар?
Перси смотрит на него; Нико чувствует, как к шее будто бы прикасается прохладное дуновение бриза.
— Да.
Никакого «там было правда ужасно» или «я не знаю, как смог это пережить». Одно «да», в котором Перси умудряется совместить всё о том невысказанном, царапающем глотку опыте. Этого достаточно; Нико тоже там был, видел и чувствовал всё то же самое, что и Перси — наверное, они втроём с Аннабет единственные живые люди, не с легенд знающие о том, что происходит в самом тёмном, самом глубоком уголке Подземного Царства. Не то, чтобы этот пункт в резюме заслуживает внимание, и не то, чтобы этим можно гордиться, учитывая все последствия, но Нико кажется, что это что-то да значит.
— Когда я узнал, что ты был в Тартаре один, — голос Перси звучит достаточно тихо, чтобы почти смешаться с шумом волн. — и после того, как увидел всё своими глазами... Это впечатляет, потому что, ну, мы были там с Аннабет, и всё равно мне пришлось делать разное, чтобы добраться до Врат Смерти, а ты...
— Ты говоришь так, будто разочарован, что я выбрался, — хмыкает Нико, не стараясь скрыть неприятную ухмылку на лице. Он понял бы: в конце концов, то, что было в Лагере Юпитера и в Подземном царстве так просто не забудется.
— Нет! Я рад, что ты выбрался, Нико, — спешит заверить Перси. И, он что, смутился? Нико чувствует слабый укол совести — всего на мгновение. — Просто, мне кажется, что больше никто не поймёт это. По крайней мере, лучше тебя. И в каком-то смысле, это ведь делает нас более близкими? Хотя бы по количеству того дерьма, через которое пришлось пройти. Это ведь было больно.
Нико не хочется язвить; он мог бы, правда — в голове уже крутится парочка ответов, но Нико не хочет их озвучивать и рушить хрупкое нечто, построенное между ними руками Перси. Это ощущается чем-то ценным; слова, которые потеряют смысл, как только солнце поднимется чуть выше, а Лагерь станет чуть более шумным.
Но пока этого не случилось, Нико вздыхает. Кивает молча, и пока сердце снова не начало колотиться в сумасшедшем ритме — роняет голову на крепкое плечо, позволяя себе ненадолго прикрыть глаза. Нико чертовски устал; ему кажется, он знает, что с этим делать.
Он будет относится к кошмарам иначе, если каждый раз, просыпаясь, будет приползать к этому хрупкому доверию, молчаливому пониманию, стоящему на отвратительно болезненных подпорках.