Work Text:
Он никогда не был эфемерным, недостижимым миражом. На самом деле, Соловей не встречал более физически осязаемого человека — несмотря на почти мистическую способность исчезать и появляться там, где никто не ждёт, Рид ощущался безумно отчётливо, тем самым противным живым теплом, присущим подлецам.
Соловей никогда на самом деле не знал, что такое мечта: его мечта носила высокие сапоги и щегольский плащ, подбитый соболиным мехом, от неё почти беспрерывно сигаретами и перегаром. Мечта жила одновременно на землях Снежной и в его груди, прямо под рёбрами, в чувстве, которое люди с их совместного детства звали близкой дружбой.
Его мечта была форменным мудаком с сердцем святого.
Вёсны в Снежной короткие и не слишком отличаются от зимы, разве что коты чуют март и выходят из логова на аромат возможностей. Рид прислоняется к кирпичной стене в распахнутом плаще и курит.
— Я встретил девушку… — говорит он, и с этого всё начинается.
Не то чтобы Соловей понятия не имел, о ком идёт речь. Сёстры из секты луны были так похожи между собой, как похожи любовь и похоть — и Рид бы влюбился сразу в обеих, если бы был на это способен.
— Нет, — Соловей качает головой и выплёвывает кусок табака, забившийся в рот. — Нет.
— Да, — Рид щурится на зимнее солнце и оно красит его ресницы рыжим. — Я предложил ей пойти с нами. Со мной.
Соловей прикрывает глаза. Это ошибка, большая ошибка, и когда Риду девушка надоест — ему придётся взять её к себе вместо него, потому что так было у них всегда.
— Ты сломаешь ей жизнь.
Рид жмет плечами так беспечно, что это бесит.
— Я же не буду её заставлять, за кого ты меня принимаешь? Другое дело, если она сама захочет.
Соловей фыркает, и так отчаянно больно вдруг становится в груди. Разве нужно Риду, с его неестественной эльфийской красотой, кого-то заставлять, чтобы за ним последовали? Соловей бы и сам шёл за ним, как собака, если бы только ему было место рядом.
— Ты правда думаешь, что ей хватит сил отказаться?
Ветер поднимает тонкий слой снега и скатывает тонким рулоном, как блестящий отрез шёлка. Рид затягивается сигаретой, прикрыв глаза в наслаждении терпким табаком, а затем глядит из-под ресниц с холодным спокойствием человека, который свою пленительность осознаёт.
Ответ не требуется. Соловей бессильно фыркает, то ли раздражённый этой беспечностью, то ли влюблённый без памяти — и с каждой секундой влюблённость всё крепла в нём, вытесняя всё рациональное, что ещё оставалось.
Ни разу в жизни не довелось Соловью испытать ревность. Это чувство должно было в нём осесть, как влитое, прошить само его естество — и всё же этого не случилось. Рид был диким и вольным, как лис; ни засосы на его шее, которые он никогда не пытался скрыть, ни впитавшиеся в его вещи женские духи не могли одарить его принадлежностью.
Алия делила его печаль, не будучи его соперницей. Да и как можно соперничать за сердце Рида? Его чаяния лежат далеко за пределами плотского, лишь собственные идеи волновали его достаточно сильно.
И всё же моменты, проведённые наедине с ним, были трофеями сверх всякой цены.
Рид лежит пьяный на стоге сена, в том блаженном непотребстве, когда огненная вода кажется амброзией. Соловей и сам сегодня взял лишнего; когда выдавалась столь редкая возможность расслабиться, сдерживать себя становилось неуместно.
— Если ты будешь здесь курить, мы сгорим, — говорит он, а потолок кружится, кружится, и его ладонь падает на сено где-то недалеко от бедра Рида, и в пьяном мареве будто бы ощущается его далёкое тепло.
Рида, конечно же, собственная жажда волнует больше, чем опасность сгореть. Он отвинчивает крышку фонаря, опуская сигарету к огню, и затягивается, по обыкновению прикрыв глаза.
— Я уже горю, — говорит он и блаженно улыбается.
Сердце заходится, как умалишённое, и Соловей думает: я тоже, я тоже горю. В отчаянии он сгребает солому, чтобы не подвинуть руку ближе к Риду нечаянно, не выдать своего сумасшествия — а Рид вдруг откидывается на сено обратно и роняет свою ладонь на его, переплетая их пальцы так естественно, словно это было им привычно.
На несколько долгих минут — а быть может, часов, время столь неустойчивая величина — воцаряется мирная тишина. Они по очереди передают друг другу бутылку, и Соловей бы совсем утонул в мыслях о губах Рида, касавшихся того же стеклянного ободка, что и его собственные, если бы они не держались за руки и Рид не принадлежал ему в этот момент так странно и очевидно.
Два раза Рид убирает руку, чтобы подкурить следующую сигарету от предыдущей, а затем возвращает на место, находя в темноте ладонь Соловья и переплетая их пальцы снова. За деревянной стеной амбара, где они нашли пристанище, в таверне бушует празднество. Слышно смех Алии, уверенный и открытый; в другое время Рид бы, наверное, предпочёл быть в центре внимания, упиваясь им и пьянея сильнее, чем от огненной воды, но его настроение сегодня необычайно тихое и спокойное. Соловей следит за красной точкой сигареты, как она движется к лицу Рида и обратно, на высоту согнутой в локте руки, и знание о том, где находятся губы Рида, жжёт гораздо сильнее пламени.
Воздух, насыщенный дымом и перегаром, так сумасшедше сладок. Рид мечтательно вздыхает и вдруг сжимает его руку немного крепче, вырывая Соловья из блаженной неги.
— Что такое?
— Пообещай мне, что сделаешь это, — Рид тушит сигарету о каменный пол, и огненная точка исчезает. — Что создашь рай, о котором мы мечтаем, даже если меня не будет.
Где-то на краю сознания созревает сомнение, о чём это Рид переживает, отчего просит о такой бессмыслице? Но пьяный туман заволакивает голову слишком сильно, чтобы мысль оформилась.
— Как это, тебя не будет? А где же ты будешь?
Рид проводит большим пальцем по его ладони, и Соловей вдыхает так порывисто, что это почти смешно.
— Если так случится, что меня нигде не будет, — в голосе Рида почти нежность, а его нежность никогда не бывала к добру. — Пообещай, что продолжишь наше дело. Что создашь рай.
Соловей думает: если рай — не здесь, на соломе, рядом с тобой, то что вообще такое рай? Но говорит, конечно, другое.
— Хорошо, Рид, я обещаю.