Work Text:
День у Барбары выдался экстремально хуевый.
Дурак-поставщик номер один попутал накладные. Разбирались полтора часа, сорвали оба горла. Потом ее ассистентка Милли обнаружила, что дурак-поставщик номер два прислал бежевый шелк не того оттенка, который заказывала Барбара, а того, которым можно было разве что подтереть жопу, и то не в сильно претенциозном заведении. Потом пришла пожарная инспекция, которой пришлось дать на лапу. Снова.
Барбара набрала сообщение Милли — этим вопросом пора было озадачить какую-нибудь супругу сенатора, из тех, кому Милли шлёт от ее имени подарочные наряды каждый месяц. Пусть отрабатывают.
Экстремально хуевый день. Если в трёх словах. Хуже некуда, казалось, точнее — куда уж хуже.
А потом в бутик заявился Давид.
Ввалился прям к ней в кабинет, отряхиваясь, как собака. На улице шел дождь, но особо мокрым Давид не был. Так, слегка — кудряшки перешли черту задорного завитка, но не дошли до стадии мокрой мочалки на голове. Барбара мельком выглянула в окно — у них с Милли уже месяц как шло пари, водит он ламбу или мерс.
Машины за окном, как всегда, не стояло.
Барбара вздохнула.
— На документы мне капаешь. Отодвинься.
Давид наклонился, чтобы капать на большее количество бумаг. Поцеловал ее в обе щеки, обдав запахом мяты и вискаря — в два часа дня, серьезно?
— Спиваешься, — отметила Барбара. — Спасибо хоть после обеда.
Давид сел на угол стола, бесцеремонно смяв эскиз свадебного платья какой-то там очередной индийской наследницы. Что б им всем в сари не пережениться?
— Барбииии, — протянул и широко улыбнулся, — переживаешь? Не переживай. Это мило, но мое сердце, увы, того. Больше не свободно.
— Умираю от переживаний, Давид. Прям, правда. Сопьешься, красавица тебя бросит, и незачем будет мне больше удваивать месячную выручку. Грустно для всех сторон. Кроме красавицы. Ее можно было бы поздравить.
Барбара уткнула нос в бумаги, привычно игнорируя тупой укол ревности. Девочке стоило бы сказать спасибо, ну правда. Выполняет социально важную миссию.
Давид плюхнул перед ней какую-то помятую бумажку. С таким видом, будто принес потерянные мемуары маркизы де Монтеспан.
Барбара поморщилась, сдвинула тонкие очки на кончик носа, вглядываясь в каракули.
— Решил поделиться со мной детскими рисунками? Мило, сейчас расплачусь. Иди забери у Милли наряды и уходи, будь человеком. У меня горит примерно десять дедлайнов.
— Примерно одиннадцать, — поправил Давид, ничуть не обидевшись. А жаль. — Ты присмотрись.
И Барбара присмотрелась.
— Давид, ну это хуета какая-то. Порно просто. В плохом смысле. Может, хотя бы блёстки уберем? И зачем там шлейф, чтоб ты по нему потом своими лапищами топтался?
— Барби, ну сделай просто, ладно? — взмолился Давид. Чуть согнул колени, будто собираясь на них плюхнуться. Барбара в ужасе вцепилась в его запястье. Не хватало ещё, чтобы протер ее новый дизайнерский ковер и штанины брюк, на которые она убила два часа своей жизни. — Я знаю, что плохо. Но кто ещё прилично это реализует?
— Никто. Никто, Давид, прилично это не реализует. Потому что это хуйня из-под коня. Переделаю и сошью, оставляй.
Давид выдернул у нее из-под руки эскиз — Барбара успела только моргнуть. Иногда Давид неповоротливо сшибал манекенов и стаканы, а иногда — как сейчас: какое-то быстрое и плавное движение, настолько, что его будто бы и вообще не было.
— Нет, — вздохнул он обречённо. — Давай сюда, я сам переделаю. Это важно.
Барбара вытаращилась на него, сама понимая, что пялится. С Давидом нельзя было так, вообще — обычно это настолько бустило его самооценку, что проще было на пару недель потом везде его заблокировать. Но сейчас внимания он на ее взгляд не обратил. Смотрел на свою хуйню, жевал щеку и хмурился.
Очаровательно.
— Ну и иди тогда, — хмуро буркнула Барбара, утыкаясь в свой эскиз — и ничего перед собой не видя.
Молчал Давид настолько долго, что она даже рискнула поднять голову. В кабинете никого не было.
Барбара протяжно вздохнула. Достала маленькую фляжку из нижнего ящика стола.
Лечиться пора.
***
Это случилось где-то через неделю, и, вообще-то, больше было похоже на кейс странного возбуждающего харассмента, чем на работу.
У Барбары был выходной, мать его, вы-ход-ной — у нее не было выходных примерно с месяц уже. С тех пор, как Мет Гала начала маячить на горизонте, Миу-Миу задали очередной убогий тренд а Давид Чентинелли втюрился в какую-то настолько незначительную девчонку, что Барбара даже насталкерить ее в Инсте не смогла.
Она лежала в ванной — трендовая музыка в колонках мешала думать ровно настолько, чтобы это расслабляло, а не раздражало.
Вдруг кто-то похлопал ее по плечу.
Барбара даже концерт устраивать не стала. Лениво открыла глаза, скосила их вбок.
Перед ней стояла красивая девушка, одетая, как офисное чучело. Барбара на автомате расправила плечи, выставляя недавно подкорректированный подбородок в более выгодном свете.
— Давид, — девушка скривилась, будто откусив лайма, — попросил передать. Сюда положу?
Барбара молча протянула мокрую руку. Взяла рисунок за уголок. Бровь поползла вверх почти моментально.
— Они сколько знакомы, месяц? — уточнила Барбара, вглядываясь в фату. — Не рановато к алтарю?
— Она пока отказывается, — лаконично ответила красавица. Поджала губы, спохватившись. Породистый нос презрительно сморщился — интересно, у кого делала?
Девушка шагнула к выходу, но остановилась, когда Барбара поднялась из ванной, без малейшего стеснения обходя ее. Вручила рисунок обратно — пришлепнула к аккуратной груди. Каракули спланировали на мокрый пол, девушка даже не попыталась их подхватить, только посмотрела так, будто сейчас прихлопнет — по-настоящему прихлопнет, насмерть.
Барбара облизала пересохшие губы. Улыбнулась.
— Передай ему, что это ещё хуже, чем первый вариант. Чего ты вообще для него бегаешь? Ты слишком хороша для этого. Даже несмотря на то, во что одета.
Девушка молча всматривалась в нее, кажется, целую вечность. Потом вдруг улыбнулась, улыбкой короткой и яркой, будто вспышка фотокамеры.
— Мне раздеться?
Барбара, конечно, кивнула.
***
Третью версию она утвердила и сшила — не потому, что она оказалась лучше, чем первые две, а потому, что теперь у нее стало времени ещё меньше, чем прежде.
Личная жизнь — вещь ужасно требовательная.
Пайетки Давид всё-таки отстоял — пал на швейную машинку грудью, почти буквально. Впрочем, его девочке, которая в бутике всё-таки однажды появилась, как будто бы даже шло.