Work Text:
— Дурочка, — говорит он ласково и Ви улыбается ему в ответ, щуря глаза как кошка. — Тебе читать надо больше, а ты мозг себе засираешь всяким корпослопом из телека.
— Джонни Сильверхенд, — фыркает она и сворачивается клубком под одеялом, кутается в кокон, поджимая под себя мерзнущие ступни. — Человек, перетрахавший половину города, перепивший другую половину города и перенюхавший наркоту во всем городе, читает мне лекцию о пользе чтения.
— Дурочка, — снова повторяет Джонни и, ухмыляясь, глитчует, падая рядом как есть, в одежде. Протяни руку — и он сможет прикоснуться к ней. — Будь я необразованным гонком, как бы я по-твоему подкатывал к девчонкам?
— Убери свои грязные ноги с моих простыней,— ворчит Ви; тихий теплый смех щекочет ее грудь изнутри и Джонни кутается в него, пропускает через себя. — Поучает еще меня, вы посмотрите.
Нибблз прыгает на кровать с тихим мявом. Сворачивается клубком под боком у Ви и смотрит своими немигающими глазами на Джонни, как будто правда его видит. Ви чешет между больших инопланетянских лысых ушей — кожа мягкая и немного шершавая, и Джонни представляет, будто он тоже гладит их кота по смешной морде.
Тихий домашний вечер. Если хорошенько притвориться, то можно сделать вид, будто все хорошо. Как будто нет отхарканной крови в раковине ванной и рассыпанных бесполезных таблеток на столике.
— Давай, скажи что-нибудь умное, — подначивает его Ви. Ее холодные ноги согрелись под одеялом; фиолетовый отсвет рекламы Хромантикоры выделяет вены на хрупких запястьях. Джонни представляет, как устраивается рядом с ней поудобнее; закидывает ногу на ногу, подпирает голову кулаком. Ему нравится смотреть на самого себя через глаза Ви — он кажется приятнее и симпатичнее, чем есть на самом деле. Умнее и лучше.
— Овидий, — начинает он с пафосом, достойным каких-нибудь высокомерных профессоров, и Ви страдальчески стонет — но смеется и не отводит взгляд, потому что хочет смотреть на него, и он смотрит в ответ и пытается не улыбнуться. — “Нектаром, — память гласит, — меж тем Юпитер упившись, бремя забот отложив, со своею Юноною праздной тешился вольно и ей говорил: «Наслаждение ваше, женское, слаще того, что нам, мужам, достается». Та отрицает…”
— Ой, Джонни, давай, скажи мне, — смеется Ви; его выебоны ее не впечатляют. — В каком теле секс кажется круче?
— Да без разницы, — говорит Джонни, — смотрел я твои воспоминания — ничего такого.
***
“И вот захотели, чтоб мудрый Тиресий
Высказал мненье свое: он любовь знал и ту и другую.”
Солнечный свет режет глаза до боли, и Джонни прикрывается от него ладонью. Смотрит на вентилятор под потолком — тот тихо гудит и медленно вращает лопастями, разгоняя мусорный запах Пасифики и соль с залива. Потом садится. Берет с прикроватного столика красные авиаторы. Женское лицо в них едва отражается.
— Бля, — говорит он. — К этому я никогда не привыкну.
В последние недели он часто говорит вслух сам с собой.
Встает. Одежду не ищет — спит одетым. Забирает со стола томик “Метаморфоз”; закладка все еще на той странице про Нарцисса. “О нём вопрошённый, Долгие годы увидит ли он на старости зрелой, Прорицатель вещал: «Если только себя не увидит».”
На комм приходит оповещение. “Ваш заказ ждет оплаты в течении двадцати четырех часов.”
— Хорошо, — говорит Джонни. Голос звучит неправильно и хрипло.
Идет в соседнюю комнату. Та выглядит так же убого, как и убогая спаленка. От стен пахнет плесенью. В ванной тоже царит запах плесени. Джонни смотрит на мутное зеркало. Активирует его жестом ладони. Уставшее женское лицо с запавшими глазами смотрит на него в ответ — без макияжа, с отросшими корнями волос и неаккуратным андеркатом. Джонни сжимает руками желтую раздолбанную раковину и заставляет себя посмотреть в отражение. Смотрит на след от пули на лбу, на выцветшие татуировки и больные глаза.
— Ох, Ви — шепчет он и жмурится.
В комнате он собирает вещи. Продолжает говорить сам с собой вслух — женский хриплый голос отражается от пустых стен. Берет самурайку (от нее все еще пахнет духами), билет на автобус и сумку. Выходит, ищет Стива. Стив хороший парень. Немного влюблен в свою странную с прибабахом соседку, которая говорит о себе в мужском роде и рассказывает ему о музыке. Парень чем-то напоминает Джонни самого себя, а еще он талантлив и однажды точно станет звездой хром-рока.
Наверное, хорошо, что он может помочь хотя бы ему.
Стив радуется как щенок, когда его видит. Бежит за машиной, получает звездюли от своего папаши-пьяницы. Джонни вмешивается и папаша ретируется, поджав хвост. Жалкое зрелище — такой же, каким был отец Джонни. Домашний боксер-неудачник, смелый до тех пор, пока ему не даешь отпор.
Голова болит. В машине Джонни опускает окно и выставляет голову навстречу ветру.
***
— Мне кажется, эти монахи были правы, — говорит Ви; запрокинув голову, она смотрит на огромную статую неведомого божества Джапан-тауна, чья голова исчезает в вечернем холодном смоге. Фиолетовые огни в его бесконечных ладонях кажутся сигнальными огнями космических кораблей.
— Эти блаженные пацифисты? — уточняет Джонни; он сидит на огромной ступне божества и курит цифровые сигареты без вкуса и дыма — делает вид, что курит, занимает рот и беспокойные руки. — Да херня это все. Чакры-хуякры, Будды-Шмудды, ах, познав страдания, ты переродишься в праведного человека, сансара крутится, бабло мутится.
— Познав страдания, ты становишься живым, — повторяет Ви. — Потому что только живое существо может испытывать страдания. Как думаешь, по такой логике Дел живой?
— Ты мне скажи, — Джонни отбрасывает цифровой окурок в сторону и закатывает глаза за авиаторами. Ему не нравится этот разговор и не нравится, к чему клонит Ви.
— А тот смешной вендинговый автомат?
— Блядь, Ви, — Джонни стонет и трет лицо руками; глитчуя, исчезает в воздухе и встает рядом с ней, тоже смотря наверх. — Я же уже сказал — мне поебать, живой я или нет, настоящий я или нет. Если настоящий Сильверхенд помер там, в башне в двадцать третьем, то сам лох, а меня это не касается.
Самое мерзкое — что эта впечатлительная дурочка видит его насквозь со всей его ложью, и деться от ее взгляда некуда.
— Ты настоящий Джонни Сильверхенд, — говорит она. — И вполне себе живой.
***
После музыкального магазина они едут дальше. Джонни смотрит из окна на город. Он изменился до неузнаваемости за эти пятьдесят лет; пролетел мимо него, пережил взрыв, восстановление, войну и новый расцвет. Город живет без него дальше в ожидании новой войны; разговаривает с ним обрывками радиоволн и граффити на стенах. “Где Джонни?” — спрашивают его стены словами тех, для кого он стал легендой сопротивления корпам. “Это наша земля” — скалятся на него банды, забившие эти улицы своей территорией. Красные всполохи Тигриных когтей, золотые цветы Валентино, безумные пауки Мальстрема, синие цифры Шестой улицы, фиолетовая вязь Вудуистов, редкие метки Шельм и Животных. Спорят, грызутся насмерть, перебивают друг друга на разрисованных стенах. Если уметь читать — этот город покажет тебе свою историю, расскажет все последние сплетни.
Найт-сити — ревнивая сука, которая почему-то берет за сердце.
***
На офренде Джонни молчит. Ви горюет — ее боль он ощущает физически, как выстрел в живот, и видит мир вместе с ней всполохами — золотая урна, красные боксерские перчатки, фиолетовая скатерть на столе. Ви толкает речь и ее горло пережимает едкой горечью.
Джонни нечего тут сказать и он молчит, потому что это лучшее, что он может для нее сделать.
***
В колумбарии тихо. Ряды ячеек тянутся прямыми линиями как рельсы на свет в конце тоннеля. Джонни переводит плату за аренду. Стоит у входа какое-то время, дышит через рот. Потом все же идет вперед. Скользит взглядом по занятым ячейкам — вот здесь лежит Джеки Уэллс. Там похоронен Боа-Боа (интересно, как он погиб). Здесь лежит прах Альт, рядом с его собственной ячейкой.
Интересно, ее оплатил Керри? Или Бестия? Наверное, Керри, только он мог бы устроить их с Альт вместе.
Лучший друг среди тех, что у него были. А он даже не сказал ему спасибо.
Джонни идет дальше. Арендованная пустая ячейка подсвечивается синим. Когда он проводит рукой, она открывается с тихим пикающим звуком.
— Ох, Ви...
Медальон с пулей звякает напоследок о молнию самурайки, когда он снимает его с шеи. Пуля быстро нагревается в ладони — Джонни смотрит на медальон, смотрит, смотрит и смотрит.
— Ви, я… В общем, не могу ее больше носить.
— Я не хочу больше жить прошлым, каждый день думать о том, что случилось.
— Я все равно тебя не забуду. Мне же теперь придется ходить с твоим лицом.
Он кладет медальон.
— Спасибо за… да вообще за все.
Закрывает ячейку. На следующие сто лет она надежно спрячет то последнее, что у него осталось.
Вместо эпитафии он оставляет одно слово — "Мечтательница".
— Я буду умнее, — говорит он ее голосом. — Больше таких ошибок не сделаю. Прощай.
Больше не сделаю таких ошибок. Не забуду тебя. Не позволю себе разрушать твой последний подарок, твое тело. Я буду жить дальше, потому что я тебе обещал.
Больше никто не умрет из-за меня.
Ты даже не знаешь, что ты сделала со мной. Даже не знаешь, на что обрекла. С твоим подарком невозможно жить — слишком жестоко, но я постараюсь. И если ты где-то еще есть — я знаю, ты есть, самая стойкая и смелая девочка на всех двух побережьях — то посмотри на меня из-за Заслона. Услышь меня. Отпусти меня. Прости меня.
— Стой! — кричит Стив, когда он уже сидит в автобусе, пряча глаза за красными авиаторами. — Гитару забыл! Гитару!
Джонни качает головой. Автобус медленно трогается в путь. Утренний Найт-сити утекает через его окна как песок через пальцы.
— Ничего я не забыл, — шепчет Джонни. Голос Ви дерет его горло изнутри. — Ничего не забыл и уже не забуду.
Снимает очки. Опускает стекло нажатием кнопки.
Ветер дует ему в лицо.
