Work Text:
Говорят, магия приходит на свет.
Конечно, сгодится не любой свет, а лишь тот, в котором уже есть эта негасимая искра – цветущая первородной силой жизнь. Такого света вокруг было много, сколько бы ни гасили его люди – он пробивался снова и снова, наполнял собой каждую частичку этого мира, разрастался корнями, вырывался дыханием. Отливался в крови и слезах – несмотря ни на что.
Вот и эти цветы – маленькие и хрупкие на вид, стыдливо прячущиеся среди дня и открывающиеся лишь для того, чтобы поспорить своим светом со звёздами, – они тоже были гораздо более стойкими, чем казалось на первый взгляд.
В окрестных деревнях их старательно изводили два раза в год – весной и осенью. Не столько осознанно, не со зла, а скорее по привычке, следуя за тем щемящим чувством, которое всегда неотрывно сопровождало любое упоминание магии даже здесь, где текла она, казалось, в самих морских волнах, где шелестела листьями в рощах и возвышалась шпилями хозяйского замка.
И всё же она приходила на свет, – в это верили глубоко в душе, и так же глубоко в душе этого боялись, превращая этот страх в перекопанные поля и терпко дымящиеся костры.
Мелкие цветы, жёлтые, голубые, фиолетовые, с вытянутыми резными листьями, свободно росли только в одном месте на многие часы вокруг – в фамильном замке, в самом его центре за высокими каменными стенами. В маленьком, но уютном садике было много цветов – и много света. Хозяйка этих мест всегда любила бывать здесь в сумерках: в это время ещё не зажигали огней, но, стоило только солнцу скрыться из виду, как свет, мягкий и золотой, наполнял всё пространство, словно приливные воды. Нежные лепестки, такие мелкие, что невидимые издалека, раскрывались, сияя, как маленькие звёзды, спустившиеся с небес, – их лёгкое свечение, разгорающееся к полуночи, вечером только начинало набирать силу, и свободно растущие стебли, качались на ветру, лишь слегка проявляясь на фоне вступающей в свои права ночи.
Маленькая ручка опустилась, чтобы коснуться пальцами одного из цветков – он дрогнул, словно живой, под колыханием ветра, и женщина вздохнула, так и не дотянувшись. Срывать растения не хотелось, но наклоняться с каждым днём становилось всё сложнее. До родов оставались считанные недели – и никакая магия не могла до конца помочь с ломотой в теле, тяжёлой головой и накатывающим по вечерам ощущением, за которое она могла себя только ругать.
– Зизи, ты опять тут?
Она резко вдохнула от неожиданности – шаги мужа всегда были неслышными, а теперь, когда в её ушах звучало на два сердцебиения больше, она и вовсе стала такой невнимательной, что не заметила бы, даже обойди Габриэль сад по кругу прямо под её носом.
– Прости, – на её плечо опустилась широкая тёплая рука, и, вторя извинению, губы мужчины коснулись её волос. – Тебя все потеряли. Всё хорошо?
– Да, – Алоизия усмехнулась, откидываясь к спинке мягкого кресла, которое поставили здесь специально для неё. Оно было сделано на заказ – шире и ниже обычных кресел в доме, чтобы ей, с её небольшим ростом и постоянно увеличивающейся ношей, удобнее было смотреть на цветы. Теперь его подлокотники мешали ей касаться лепестков.
– Ты уверена, что хочешь сидеть здесь даже теперь? Детям скоро уже появляться на свет, говорят… – Габриэль бросил взгляд на цветы, разгорающиеся мягким ореолом, – они привлекают несчастья.
Улыбка Алоизии стала шире, она тихо засмеялась, и сквозь прищуренные ресницы казалось, что светится сам воздух в этом саду.
– Поверь, – мягко ответила она, поглаживая ладонь мужа. – они привлекают разве что мотыльков.
– Пошли в дом, мой мотылёк, – он сжал её руку, делясь теплом своей кожи. – Ночи уже холодные, лучше посидеть у огня.
У огня и правда было лучше – Иза никогда не любила ни холод, ни ветер, ни навязчивое жужжание в неутихающей круглые сутки траве. Но золотой свет, разливающийся в этом маленьком мирке, скрытом от мира за каменными стенами, стоил больше, чем тепло и уют. Он гипнотизировал, вырывал из времени, словно погружая в бесконечный прекрасный сон. Пульсировал в такт с тремя бьющимися в её теле сердцами.
Сложно было поверить в то, что кто-то отказывается от этого сна добровольно, искореняя на корню само чудо жизни.
Говорят, магия приходит на свет. Это просто старое поверье, ничего не имеющее общего с тем, как обстоят дела на самом деле. Магию не приманить, не поймать на наживку, не поставить себе на службу.
Но всё же это красивое поверье. И красивая традиция. Стоит в доме появиться новорожденному, и многочисленные родственники, друзья и коллеги не ломают голову, выбирая в качестве подарка маме и малышу милую безделушку – в тонком цветном стекле распускаются бутоны, и их голубые, жёлтые, фиолетовые лепестки сияют в сумерках золотым светом. Растения живут сколько угодно долго, достаточно иногда лишь касаться сосуда своей магией, помогая поддерживать в них течение силы.
Даже Кейла уже устала открывать двери, провожать в гостиную, предлагать чай и получать вежливые отказы. А потом говорить на пороге, всё никак не отпуская уже наконец друг друга, когда одна тема цепляется за другую, и прощаться приходится с десяток раз, прежде чем замок наконец закроется. Подарки складировались в спальне – сначала на комоде, потом уже где придётся, – пока у молодых родителей не доходили руки их распаковать. Тогда они медленно перекочёвывали на свои основные места – на кухню, в гардероб, в мастерскую и, конечно, в новую белую кроватку, где шевелилось и кричало существо, из которого должен был вырасти однажды новый человек.
– Эй! Ты что, опять забыла?! – Кейла неохотно повернула голову на окрик, не спеша сползать с кровати. Проспав до полудня, она открыла глаза уже с полчаса назад, но вставать не хотела – пока была возможность полежать, нужно было ей пользоваться.
– Кей!
Фигура мужа с ребёнком на руках показалась в дверном проёме. Помимо вертящегося свёртка, он перехватывал в пальцах две небольшие баночки из тонкого цветного стекла. Опершись на локоть, Кейла бросила взгляд на сосуды и вопросительно приподняла тонкую бровь.
– Ты заряжала? – Бен потряс баночки, показывая, как короткие засохшие стебельки внутри бьются о стенки.
– А, – откинувшись обратно на кровать, Кейла отмахнулась, – нет, видимо.
– И я нет. А тётя Фрида старалась.
– Тётя Фрида, – фыкнула женщина в ответ, – тащит нам всю эту дичь, как будто рассчитывает, что ребёнок поступит в академию в пять.
Бен опустил ребёнка в кроватку, а сам присел рядом с женой. Он попробовал наполнить один из сосудов своей магией, но цветы внутри загорелись золотом лишь на пару мгновений, а затем рассыпались в пыль, не выдержав чужеродной энергии.
– Мартину они нравились…
– Конечно, – улыбнулась Кейла, – они же светились.
Они давно заметили, что ребёнку нравилось всё яркое и блестящее – словно сорока, он тянулся к переливающимся волшебным светом цветам, заточённых в маленькие округлые бутылочки, которые мелодично звенели, подвешенные над кроваткой, словно пойманные в банку звёздочки.
Впрочем, точно с таким же энтузиазмом малыш тянул ручки и к парящим над ним погремушкам, и к маленьким искоркам, сотворённым Кейлой, чтобы сын быстрее заснул, и к подвешенным в воздухе цветочным лепесткам, которые гипнотизировали его и помогали успокоиться своим мерным движением и шёлковой нежностью под пальцами, если их удавалось поймать.
Кейла не верила в приметы, Бен – тоже. Да и стремление родственников и друзей всеми правдами и неправдами поспособствовать магическому таланту ребёнка начинали раздражать – пожелания «продолжения славной семейной истории», неизменно прикладывающиеся к «здоровью» и «поскорее вернуться к работе», слушать уже было невыносимо.
Услышав, что ребёнок снова заплакал, женщина закрыла рукой лоб и всё же заставила себя встать: осмотрев малыша и убедившись, что тому просто стало скучно в одиночестве, она взмахнула ладонью, и над кроваткой рассыпались те самые разноцветные огоньки, которые тут же маленькими мушками закружились вокруг притихшего в восхищении ребёнка.
Ему и правда нравились светящиеся штуки, хоть тут подарки тёти Фриды и других сердобольных родственников оказывались кстати. Ну, на какое-то время. Пока хоть кто-то из супругов вспоминал о них вовремя и не давал силе в сорванных цветах иссякнуть.
Говорят, магия приходит на свет.
– Мам, ну… это уже слишком, – неуверенно проговорил Рейн, поглядывая на жену. Он осторожно сжимал в пальцах пухлый пузырёк, переливающийся золотом.
Сначала, только увидев неожиданный подарок, он решил, что это какой-то эликсир – те иногда излучали похожее тёплое сияние. Но, приглядевшись, легко можно было увидеть, что в баночке, закупоренной обычной винной пробкой, нет ничего, кроме стоящих вертикально стебельков с резными листьями и разноцветными лепестками. Стекло было совершенно прозрачным, но стенки хитро отражали магический свет внутри, так что весь сосуд казался сотканным из чистого золота.
– Это просто традиция, – пожала плечами Эидис, объяснившись преувеличенно небрежно. – И хороший подарок для ребёнка.
– Мам, Катле уже два, – Рейн поднял брови, всё не переставая вертеть баночку в руках. На вид она казалась горячей, но на самом деле стекло всего лишь согревалось от тепла человеческих рук – не более. Волшебный свет не согревал – кроме самого света от него не было толку.
Два – и правда уже поздновато. Такое дарят новорожденному – и это мило, цветы красиво переливаются над кроваткой или стоят на полке, поднимая настроение родителям. Но если они появляются в доме позже, это уже выставляет тебя дураком, который верит в глупые приметы. Традицией тут оправдаться гораздо сложнее.
Эидис глупой отнюдь не была. Напротив, кто-то сказал бы, что она слишком хитра, слишком рассчётлива, слишком… рациональна. От этого Рейну с матерью всегда было непросто. Отец и Йор научились понимать её, Ульфа научилась игнорировать, а он всё пытался найти этот ключ к её образу мыслей, который всё никак не находился. И каждая новая попытка общения только подкидывала новых шарад.
Услышав, что ребёнок уже слишком большой для таких безделушек, Эидис только поджала губы:
– Вот именно.
– Спасибо, – у Мэрит получилось слишком резко, но нельзя было сказать наверняка, случайно ли это вышло. Она взяла из рук Рейна светящуюся баночку и вышла из комнаты. На кухне зазвенело – из шкафов доставались чашки старого сервиза.
Эидис наконец села на диван, сложив на груди руки. Рейн прислонился плечом к дверному косяку.
– Ты не думаешь, что это оскорбительно? Твоя зацикленность на…
– Что, – перебила женщина, – что я хочу, чтобы Катла была счастливой? Как ребёнку выжить в этом мире без магии?
Рейн шумно выдохнул и опустился в кресло напротив матери, закинув ногу на ногу.
– Пока что ты просто…
«Просто хочешь ткнуть пальцем в то, что что-то опять произошло не по-твоему, и делаешь это, прикрываясь невинными подарками, которые должны стоять на полке и быть для Мэрит ярким символом того, что эта семья никогда не примет её до конца».
Эидис вновь пожала плечами.
– Это только напоминание – что она будет одной из нас.
– А если нет?
Она тепло улыбнулась. Её голос был мягким, будто Рейн и сам всё ещё был ребёнком, которому сложно втолковать самые очевидные истины.
– Этого не может быть, мой дорогой. Магия любит нас. Она обязательно придёт – нужно только дождаться.