Chapter Text
Руки профессора были сухими, с выступающими суставами на пальцах и напряжёнными венами, когда он оживлённо жестикулировал: описывал ладонями сферы, прослеживал движение графиков на экране, указывал пальцем в аудиторию, будто это студенты были виноваты в том, что хаос подбирается к изголовью их кроватей, пока они мирно спят.
Генри студентом давно уже не был, но такие лекции пропускать было немыслимо – нечасто к ним заглядывают рок-звёзды в мире большой науки. Впрочем, забитой до предела аудитория не была. Заглянув внутрь за полчаса до начала, Генри даже подумал, что ошибся дверью – помещение было заполнено всего на треть. Через пятнадцать минут подтянулась ещё треть слушателей, на каждого из которых Генри оглядывался, мысленно пытаясь подсчитать, сколько свободных мест ещё остаётся. Не хотелось, чтобы доктор Малкольм обращался к пустым скамьям.
Но мысли эти пропали почти сразу, стоило профессору зайти в аудиторию. Бросив взгляд на собравшихся, он присвистнул – видимо, двух третей ему всё же было достаточно. В последние годы Малкольма всё меньше воспринимали всерьёз в научной среде – и Генри был, наверное, одним из немногих, кто всё ещё говорил о нём как о части той самой «большой науки». Для большинства доктор был скорее проповедником, нежели учёным – он ездил по форумам и конгрессам, выпускал книги, выступал в правительстве, в общем, делал всё то, за что старая гвардия профессоров любит перемывать косточки в университетской столовой.
Математиков на лекции почти не было. Генри многих знал в лицо и мог точно сказать, что студенты, занявшие первые ряды – это сплошь историки литературы и несколько групп биологов, привлечённых, видимо, как и он сам, богатым прошлым профессора и его яркими речами по этике.
Генри чувствовал превосходство от того, что застал самое начало этих речей на своём веку. Надо сказать, с того времени – отразившегося в приукрашенных детских впечатлениях – Малкольм практически не изменился. Морщин прибавилось, конечно, волосы поседели – доктор почему-то не красил их, хотя без этой седины выглядел бы лет на 10 моложе, – но в остальном это был всё тот же «сумасшедший», чьё интервью крутили по телевизору весь 95-й год и ещё немного 96-го.
– Поднимите руки, – голос профессора, спокойный и категоричный одновременно, тоже оставшийся неизменным с тех пор, внезапно обратился прямо к нему, – те, кто был в восстановленном парке. Давайте, давайте, никто не осудит вас за пособничество капитализму, ведь вы наверняка отправились туда ради науки!
Ладони нерешительно поднимались одна за другой. Генри огляделся – отозвались не очень многие, но человек пятнадцать всё же набралось. В последний момент он вспомнил, что и сам был в парке всего пару месяцев назад – съездил летом, потратив последние сбережения, оставшиеся от суммы, когда-то накопленной на учёбу. Резко поднятая рука, видимо, привлекла внимание лектора.
– Ты, – он указал пальцем прямо на Лумиса, – в очках. Какой факультет?
Генри прокашлялся. Несколько впереди сидящих голов оглянулись, но увидев, что Малкольм обратился к преподавателю, неловко заморгали и отвернулись обратно.
– Я не студент, – ответил Лумис и хотел было сказать что-то ещё – представиться, как полагалось в таких случаях, назвать вместо факультета сферу исследования, выразить почтение… – но не получив ответа на первый вопрос, Малкольм тут же задал второй.
– Сколько, как ты думаешь, у них настоящих динозавров? Без бонусов от лаборатории.
Генри задумался. В парке были гибриды и изменённые генетически экземпляры, и никто этого не скрывал, но всё же всем было ясно, что производство таких особей сложнее и дороже, а риски – не только для безопасности, они для владельцев всегда были второстепенны, и Иэн Малкольм был тем, кто заговорил об этом первым – риски финансовые, риски неудачного исхода эксперимента были гораздо больше. Поэтому в конце концов он пришёл к довольно позитивному выводу:
– Процентов 80, сэр.
Малкольм удовлетворённо кивнул и, развернувшись на 90 градусов, ткнул пальцем уже в другого студента, задавая тот же вопрос. Парень бросил на Лумиса беглый взгляд и неуверенно ответил:
– 80-85…
– Кто-то ещё?
– 75! – крикнул кто-то с галёрки. Остальные молчали – называть числа ниже никто не решался.
– Ноль.
Малкольм овёл глазами аудиторию и, видимо, так и не зацепившись ни за одно лицо, вернулся взглядом к нахмурившемуся Генри.
– Ни одна цепочка ДНК не дожила до нас полностью, – пояснил доктор, теребя в пальцах пуговицу на вороте собственной рубашки. – Это невозможно – и об этом говорю не я, я не биолог и не генетик. Об этом говорил Хаммонд. Человек… – продолжил Малкольм под мерное гудение светодиодных ламп, обращаясь к притихшей аудитории. – Человек стремится всё контролировать – это в нашей природе, тут ничего не поделаешь. И если бы – если бы! – это было возможно, то мы могли бы отвечать за результат.
Лумис подпер голову рукой. Зачитывая книги Малкольма до дыр, он успел стать экспертом в теории хаоса – по крайней мере, в том её понимании, какое транслировал стоящий перед ним человек. Так что он уже понимал, куда идёт этот разговор. Не будь уверен в том, чего не можешь просчитать – первое правило теории хаоса по доктору Малкольму. А второе – «просчитать» ещё не значит «контролировать», а контролировать ты, в общем-то, не можешь ничего. Жизнь – это не математика, и в обычное время Генри порадовался бы этому, но в данном случае это было, скорее, минусом. Математики берутся управляют хаосом. Всем остальным остаётся только делать вид, что каждая переменная вычислена и учтена, и здесь важно не обмануть хотя бы самого себя.
Именно поэтому произошла трагедия на Нубларе – доктор подчёркивал это каждый раз, когда об этом заходила речь. Потому, что кто-то решил, что контролирует каждую переменную, и не подумал, что всегда может возникнуть ещё одна.
Этот разговор о гибридах на лекции по математике – по крайней мере, заявленной таковой, – вёл всё туда же. Два изначальных вида – их повадки, особенности и угрозы – могут быть известны сколько угодно хорошо, но контроль заканчивается там, где начинается terra incognita. Стоит создать что-то новое, что-то не известное до этого дня как единое целое, в том виде, в каком оно рождается в бытие, и переменные множатся на глазах, уничтожая всю работу «предсказателей», опиравшихся на данные, которые теперь не имеют значения.
Малкольм часто уходил в философию, это не было ни для кого сюрпризом. Тем более, что тема всегда к этому располагала, как и запросы аудитории – не приходили же прожжённые гуманитарии, с трудом складывающие и вычитающие дальше двузначных чисел, на эти лекции ради математики – все хотели увидеть скандальную фигуру, скандального автора и не менее скандального выжившего, сколько бы лет ни прошло и как бы ни разрастался наследник Нублара в Тихом океане. Генри, в общем-то, исключением не был. Его привлекали рассуждения профессора, и даже его сомнительная репутация в научных кругах ощущалась достоинством – Малкольм был своего рода просвещённым, который познал истину и слава которого никогда не будет достаточной.
– Человек был венцом природы ровно до того момента, пока ошибки не начали стоить жизни ему и всему виду, – продолжал Малкольм, расхаживая из стороны в сторону со сложенными на груди руками. Он часто позволял себе рассуждать – что на лекциях, что на телешоу, – отрываясь от прописанного текста и уходя в абстрактные размышления, и правда граничащие с проповедями. Кого-то это раздражало, но дело было в самом ораторе и в том, что ему всегда было что сказать, так что Лумис любил эти моменты, наверное, даже больше, чем ту часть, которая была посвящена науке. – Корона Homo sapiens треснула в Лос-Аламосе. А на Исла Нублар – разбилась вдребезги.
Генри повёл плечами. Эра господства человека на Земле и правда подходила к концу, но всё же слова «венец природы» он понимал несколько иначе, и они никак не были связаны с тем, какую разрушительную силу человечество держало в своих ненадёжных руках. Человек был Образом и Подобием – и будь он хоть трижды виновником собственного вымирания, приведи в этот мир хоть полчища сверх-хищников, этого у него всё равно не отнять. Разум, пусть и способный замутиться, исказиться, но всё же уникальный поистине человеческий разум. Речь. Чувства и эмоции. Умение рефлексировать и признавать собственные ошибки. Именно это возносило человеческий род над природой, а не эволюционные преимущества в выживании – их как раз было не так уж много. Генри неслышно постучал подушечками пальцев по столу – наверное, он что-то упустил в речи доктора. И теперь снова отвлёкся на свои рассуждения, только следя за фигурой Малкольма, его жестами и тоном голоса, забывая концентрироваться на словах.
Когда лекция закончилась, профессор не спешил уходить – к нему выстроилась небольшая очередь из пяти-шести человек, приготовивших телефоны для фото. Лумис, перекинув через плечо сумку, встал у двери, пропуская студентов и редких коллег и не спеша подходить к лектору, пока тот не расправится с галдящей молодёжью. Когда группка вокруг Малкольма рассосалась и тот принялся собирать вещи, Генри подошёл к старому деревянному столу. Точно за таким же, но в другом корпусе, он сам сидел ещё утром.
– Доктор Малкольм, я…
– Не студент, я помню, – доктор застегнул сумку с ноутбуком и, взяв её в руки, перевёл взгляд на Лумиса. – И кто же?
Генри неловко поджал губы:
– Палеонтолог.
– У меня с палеонтологами как-то не складывается, – усмехнулся Малкольм, но сумку всё же положил обратно на столешницу.
– А доктор Грант был другого мнения.
– Вот как, – доктор прищурился. – Работали с Грантом?
– Учился у него.
Малкольм покачал головой и, задумчиво оглядев Генри, почесал бровь под стеклом очков. Ладонь, лежавшая на сумке, поднялась в приглашающем жесте.
Вживую Генри видел доктора Иэна Малкольма впервые. Он читал книги, смотрел лекции в интернете, бесконечные интервью, но вот так, лицом к лицу – в первый раз. Он знал, что подойти нужно. Что-то сказать. В глубине души он рассчитывал, что имя Алана Гранта растопит лёд и что доктор сам что-то спросит, бросит реплику, на которую можно будет ответить, задаст безопасную тему для самого обычного смол-толка двух профессоров после увлекательной лекции. Когда этого не произошло, он поймал себя на том, что не может ухватить в голове ни одного достаточно весомого предлога начинать этот диалог, так что спасательной соломинкой стало первое, что пришло наконец на ум:
– Я понимаю, – он запнулся, машинально оглядываясь по сторонам, – что вы привели парк только в качестве примера, но… Вы правда считаете, что он небезопасен?
Вопрос казался логичным – в конце концов, он и сам был среди тех, кто там бывал, волнение такого рода вполне понятно.
– А что такое безопасность? – ответил Малкольм вопросом на вопрос. – «Два-три смерти в год, но только среди персонала, не посетителей» – это безопасно? Или нет, ещё лучше: «один несчастный случай среди туристов, но нелетальный и не с детьми». Где заканчивается погрешность и начинается угроза стабильности системы?
Задумавшись на секунду, Лумис переспросил:
– Так вы считаете, полный контроль невозможен?
– Вы хотите услышать мнение математика или философа?
Генри улыбнулся:
– Хорошо бы услышать мнение Иэна Малкольма.
– Что ж, – профессор присел на край стола, сложив руки на груди, – Иэн Малкольм считает, что контроль закончился в тот момент, когда Хаммонду пришла идея воскресить самого опасного хищника в истории Земли.
Этот ответ не был откровением – и Малкольм, и другие эксперты много раз говорили что-то подобное. Генри не мог принять его, как то, чего искал, иначе просто выставил бы себя новичком, которому прописные истины нужно было разжёвывать, словно первокурснику.
– А что сказал бы математик?
– Во-первых, – усмехнулся Малкольм, – что «полный контроль» – это нонсенс, контроль либо есть, либо нет. А во-вторых, теория хаоса – не про контроль. Она про предсказание. И нам, к сожалению, известно достаточно переменных, чтобы сделать прогноз, как поведёт себя система. Однажды эти твари всех нас сожрут. Так что старайтесь держаться оттуда подальше, целее будете.
Доктор встал на ноги и похлопал Генри по плечу, направляясь к выходу. Сделав несколько шагов, он обернулся:
– А вы верующий?
– С чего вы взяли? – переспросил Генри, непонимающе сведя брови у переносицы.
– Видел, как вы слушали всё то, что я тут нёс два часа, и кивали время от времени. Со мной обычно, как ни странно, чаще всего согласны верующие. И, – добавил Малкольм, пожав плечами, – им нравится моя первая книга – если они её не читали, конечно.
– Ну, я её читал.
«Последний раз – пару месяцев назад».
Доктор склонил голову и снова оглядел Генри с головы до ног, а затем, подняв бровь и указав на Лумиса пальцем, сказал:
– У меня будет здесь две лекции в следующем месяце. Захотите – оставлю на ней автограф. И передавайте привет доктору Гранту.
Генри поджал губы, обхватив обеими руками перекинутый через плечо ремешок сумки. Вообще-то, эта книга лежала там прямо сейчас – первое издание, которое он сам купил лет 15 назад. Говорить об этом было неловко, будто он изначально подошёл только для того, чтобы получить автограф, так что Лумис проследил за тем, как за Малкольмом закрывается старая деревянная дверь аудитории, и, замерев на пару мгновений, зарылся лицом в ладони. Щёки ощутимо горели, так что, прежде чем выйти из помещения, пришлось простоять так пару минут. От напряжения разболелась голова. Он всё-таки выставил себя идиотом, и у него, скорее всего, никогда не будет шанса это исправить. Для доктора Иэна Малкольма он навсегда останется не-студентом из Вашингтона с глупыми и банальными вопросами.