Work Text:
Иуда был там, когда стражники вели его по мостовой. Они отгоняли народ неохотно, только прикрикивали на особо пронырливых, которые оказывались слишком близко, но в основном только оглядывали толпу тяжёлыми взглядами и мерно шагали сквозь расступающийся людской поток, опираясь на такие же тяжёлые копья.
На него смотреть не хотелось. Иуда бросил только один взгляд, а затем сразу отвернулся, отвёл глаза куда-то к сандалиям стражников – пряжки блестели на солнце и слепили при каждом шаге. Но лучше было смотреть на них, чем на того, кто шёл рядом – он был арестован только пару часов, а уже выглядел так, будто провёл в темнице месяц. Губа разбита, синяки на лице, худая рука, тоже с синяком поперёк запястья, торчит из порванного рукава.
Глаз его он не видел. Хотя был уверен, что стоит поднять взгляд, тут же столкнётся с ними, будто он один стоит на этой мостовой и вокруг нет никакой толпы. Он всегда умел это – находить тебя взглядом, сколько бы народу ни было вокруг. И поэтому тоже слепящие застёжки сандалий и собственные руки, теребящие концы длинного пояса чёрных одежд, были лучшим вариантом. Сегодня, возможно, впервые Иуда не был готов увидеть его большие отстранённые глаза, в которых всегда залегала эта вечная печаль, такая раздражающая порой, никогда не имеющая отношения к тому, что происходило вокруг. Наверное, и теперь она всё там же, и теперь вместо боли – простой, человеческой, обычной земной боли – на его лице написано что-то… равнодушно-осуждающее. Парадокс, который стал его коронным приёмом и на который толпа всегда покупалась. Смотрите! И на пиру наш пророк печалится о судьбах мира!
Наверное, он и правда сошёл с ума. Не сразу, конечно, но в последние месяцы точно. Как теперь сходил с ума Иуда, раз вообще об этом размышлял. И раз ещё надеялся, что что-то будет как раньше – сейчас его отведут на суд, римляне, не желающие возиться, назначат штраф или, может быть, высекут за смущение народа. Собьют спесь заигравшегося «мессии» и вернут ему того, за кем он пошёл три года назад. Обычного человека, раздающего подаяние и проповедующего милосердие.
Процессия приблизилась. Мерный гомон толпы, пытающейся разобраться, кого арестовали на этот раз, заглушал звук шагов, но до слуха Иуды всё же донеслись тихие переговоры стражников:
– До дворца Ирода идти ещё полчаса, у меня уже перед глазами плывёт.
– Привыкай. Здесь так жарит каждый день. Не город, а раскалённая сковорода.
Только когда они прошли мимо, Иуда решился снова поднять взгляд. Оказалось, на спине одежда тоже была разорвана, на плече было видно свежие ссадины. Волосы были грязные на затылке – солнце блестело на чём-то чёрном. Возможно, на крови.
– Это же царь идёт! – выкрикнул кто-то из толпы. – Это он говорил народу, что он царь!
Иуда фыркнул. Он уже слышал всё это раньше, правда, тогда никто не решался кричать, но стоило пройти мимо, за спиной тут же начинали шептаться.
«У нас один царь – он на наших монетах. У нас один Бог – Он в нашем храме».
Шептались обычно те, кто чеканит монеты и служит у жертвенника. И голос они не повышали как раз из-за того, что остальных – кому не было до этого дела – было гораздо больше, больше настолько, что они окружали Иисуса плотной толпой, готовые, чуть что, своё раболепное благоговение обернуть против несогласных. Возьми он меч в руки и возглавь армию против Рима, каждый в этой толпе лично перерезал бы горло всем шепчущимся в садах и притворах.
Но он никогда этого не делал. И за это Иуда был ему благодарен – ни у кого не должно быть столько власти, никто не должен собирать вокруг себя столько преданных фанатиков, никто не в силах совладать с этой ношей. Иисус уж точно был не в силах: как только из двенадцати их стало сначала пятьдесят, потом семьдесят, потом сто и двести, как только всё вдруг начало быть серьёзным – он просто стал игнорировать все проблемы, делая вид, что ничего из этого его не касается. И смотрел этим своим безучастным взглядом, как будто это не ему кланялись люди на площадях и в рощах, куда бы они ни пошли.
Иисус хромал. Это было заметно не сразу, а только если задержать взгляд на его спине на несколько секунд. Один из стражников, тот, что шёл по другой стороне дороги, то и дело толкал его в плечо, и он спотыкался, заваливаясь вперёд, но не падал и на какое-то время действительно ускорял шаг, пока, видимо, боль не становилась слишком сильной. Тогда его снова толкали, и всё повторялось заново. В какой-то момент он всё-таки чуть не упал – видимо, задел ногой камень, – и стражник поймал его за волосы, рывком вернув на место. Иуда вздрогнул, по плечам пробежали мурашки. Процессия была уже далеко, так что он не видел ни лица Иисуса, ни реакции толпы, голосов тоже почти не было слышно. Только рвано отдаляющиеся силуэты, плывущие в жарком мареве, и солнечные блики на доспехах.
Люди, остановившиеся, завидев заключённого, теперь начали расходиться. Кое-где продолжалось обсуждение.
– Давно у нас не было казней, – послышалось откуда-то справа. Один из группы молодых мужчин, не понижая голоса, переспросил:
– У нас что, мало пророков? С чего его казнить?
– Пророков пруд пруди, а вот мятежников у нас нет.
Компания рассмеялась. Мятежников не было, потому что все они лежали в своих гробах – если было, кому отобрать их тела у хищных птиц.
Иуда резко обернулся в сторону ушедшей процессии, которой уже не было видно. Он поёжился под палящим солнцем – какой, к дьяволу, мятеж? Да, он называл себя царём, смущал людей, ставил себя долгожданным мессией, хулил Бога своими притязаниями на небесный престол, но никто, ни один человек, казалось, не воспринимал это всерьёз, как дерзновение против империи. Разве только те, кто хотел, чтобы Иисус повёл их в бой, но они всегда оставались ни с чем.
Какое кому-то есть дело до сумасшедшего? Зови он себя хоть самим Иеговой, почему это должно иметь значение? Разве кто-то заслужил смерти за то, что помешался?
Иуда бросился к синедриону. Вот кем сделал его Иисус – убийцей, голосом слепой ненависти толпы, которая обрушивалась теперь на первого встречного, голосом мести их прогнившего города, который тот обличал, словно умалишенный. Всё из-за него, всё из-за этого мнимого праведника – Иуда был в этом уверен. Теперь он станет мучеником, убитым за свою высшую правду, а кровь ляжет не на судей, не на кровожадный народ, не на прокуратора и не на кесаря – на него одного.
Тяжёлый кошель за пазухой ощущался камнем, тянувшим ко дну. Казалось, брось он его сейчас на мостовую, и будет проще бежать, шаг станет легче, пот перестанет застилать глаза. Именно поэтому, как только потяжелевшие монеты рассыпались по каменному полу перед первосвященниками, Иуда вздохнул с облегчением, будто гора скатилась с плеч. И вновь на них обрушилась, когда Каиафа пренебрежительно отвернулся, покидая маленький притвор.
Он с силой ударил по полу кулаком. Тот попал на монеты, и их отпечатки остались на коже красными линиями. Хотелось кричать, но изо рта не вырвалось ни звука – только утробное рычание сквозь зубы. Стражник у дверей во внутренние коридоры сделал шаг, чтобы выпроводить незваного гостя, но это не потребовалось – тот подскочил сам и, не оборачиваясь, бросился вон из синедриона.
В ушах отдавалось бешено бьющееся сердце – оно тарахтело барабаном, отсчитывая шаги и секунды. Он чувствовал почти физически, чувствовал кожей, жилами, горящими ногами, запутавшимися в ткани одежд и в длинном поясе пальцами, собственным потом, заволакивающим глаза – чувствовал, как замыкается его путь, как эта дурацкая предопределённость, его чёртова послушность судьбе («Нет, не судьбе, – одёрнул он сам себя, – послушность ему, как бы он ни хотел от неё избавиться») превращает всю его жизнь, каждое действие в бег по кругу. Бессмысленный и неподконтрольный.
«Ты ведь хотел этого», – проскользнуло в голове и, зацепившись там, осталось повторяющейся по кругу мыслью.
Кем бы он ни был – мятежником, сумасшедшим, мессией. Он не должен был умирать. Только не так.
Но теперь, вспоминая их последнюю… нет, предпоследнюю встречу, там, на Сионе. Он знал, что делает Иуда. Знал, куда тот направится сразу после трапезы. Сам же прогнал его, да так, что у того не осталось ни малейших сомнений. Это всё он. Он сделал его злодеем, будто Иуда был кровожадным предателем, втеревшимся в доверие ради несчастных монет! Будто он не был когда-то преданнейшим последователем, будто не подчинялись когда-то Иисусу все его мечты и надежды так же, как мечты и надежды всех остальных.
Кем бы он ни был – мятежником, сумасшедшим, мессией. Он сам сделал всё возможное, чтобы так и случилось.
Иуду вдруг потянуло к окраине. Явиться бы сейчас к остальным, рассказать всё от начала до конца и смотреть, как искажаются их лица, как округляются глупые глаза и рты медленно открываются и закрываются, как у выброшенных на берег рыб, которые вот-вот испустят дух. Что они скажут, узнав, какую услугу Иуда оказал их мессии?
Пётр избил бы его до потери сознания. А Мария смеялась бы в голос, повиснув на плече Иоанна и обнимая его вместо своего Иисуса. Иоанн был слабаком – он сам не стал бы его бить. Стоял бы в стороне, как его любимый учитель, изо всех сил стараясь поддерживать отстранённый вид, как будто он такой же, как будто его тоже ничего не касается.
Нет. Иуда резко выдохнул, и образ в воображении разбился на мелкие осколки. Он обладал удивительной способностью собирать вокруг себя сердобольных глупцов – таких же, как он сам. И Мария не смеялась бы, нет. В память о нём – она смотрела бы с сочувствием. И Иоанна послала бы удержать Петра и остальных, чтобы, не приведи Бог, они его не убили.
Он ни за что не доставит им этого удовольствия.
Иуда остановился, озираясь вокруг. Длинный край пояса оказался намотан на кулак – он и сам не заметил, как это произошло. Вокруг не было ни души. Подняв голову вверх, он закричал, будто где-то на другом конце города, во дворце Ирода, его могли услышать:
– Ты знаешь, я не хотел этого!
Это было чистейшей правдой. Ему нужен был его учитель – тот, кем он был раньше. И чтобы всё было тоже – как раньше. И это всё Иисус, это он сделал его одним из тех демонов, которых «изгонял» из бесноватых. Иуда понимал теперь, почему те от него бежали.
Раз так, ему стоит последовать их примеру.
– Мы все будем в аду, Иисус, – бормотал он, приспосабливая пояс к толстой ветке в паре метров над землёй. – Не знаю, есть ли то Царство, в которое ты их звал. Но ад… ад уж точно остался.
Если он и правда мессия, что ж, пусть ведёт своих праведников к райским вратам. А он, Иуда, возглавит другую процессию. Он заберёт их с собой – Каиафу, Анну, Ирода, хоть самого кесаря. Всех, кто пошёл на поводу Иисуса в деле его подстроенного мученичества. Всех их, всех до единого – он введёт в другие чертоги. И сонма ангелов будет мало, чтобы поднять их из этой бездны.