Work Text:
Он почувствовал исчезнувшее под боком тепло в зыбком полусне перед пробуждением.
Прохладный воздух забрался под одеяло и щекотно перебрал невесомыми пальцами вдоль позвоночника и по ребрам, разрушая уютную мягкую дремоту. Солнце наполняло темноту под веками тепло-красным полумраком, слух улавливал далекие звуки улицы из-за приоткрытого окна: дребезжание стекол, шорох шин и машинные гудки.
Джек Краузер недовольно заворчал, сонной ощупью шлепнув по одеялу.
– Поймал, – неразборчиво пробормотал он.
И притянул горячую ладонь Леона к себе на грудь, под сердце, где темнел застарелый шрам. Лениво-массирующе ощупал чужое крупное запястье – с выступающей косточкой, загрубевшими костяшками и тонкими волосками. Зацепился прикосновениями за гладко-жесткие мозолистые следы под подушечками пальцев и в основании ладони, обвел их.
Уютное тепло вернулось под одеяло: в затылок фыркнули горячим дыханием, тонкую кожу на шее под ухом кольнула щетина и сладко-сухие теплые поцелуи. Джек повел плечами с довольным сонно-звериным звуком, чувствуя, как Леон притиснул его к себе, прижался к спине между лопаток всей грудью: заспанный, горячий и голый.
Леон никогда не будил его в выходные грубо. И эти ленивые мгновения, будто украденные у дня, нравились ему больше всего – не сон и не явь, только какое-то всепоглощающее тягучее тепло сонных поцелуев и прикосновений без слов.
Джек плотнее притерся к Леону поясницей и задницей, кожей чувствуя тонкие пушистые волоски на животе Леона и в паху. Все жаркое уютное тепло его тела, разморенное и мягкое.
Может, в другой день он бы подмял его под себя и продолжил с того момента, где они закончили ночью, но член ощущался таким же сонным и мягким, как сам Леон.
Чувствительной кожи под ухом коснулся новый крепко-горячий, шероховатый поцелуй, сдобренный теплым дыханием. Шепот:
– Умыться пустишь, маленькая ложечка майор Краузер?
Он лениво-беззлобно укусил Леона за указательный палец и протяжно лизнул подушечку, прихватывая ее зубами.
От Леона все еще солоновато-млечно пахло ночным сексом, орехово-пряно – потом, и его собственным телом.
– Ммм. Нет.
Он слишком любил эти бестолковые утренние минуты после каждого возвращения…
«Черт».
…после каждого возвращения мужа.
До сих пор не мог привыкнуть так его называть. Столько лет прошло, а все не мог. Зато привык бессознательно покручивать пальцами левой руки простое кольцо из белого золота – на безымянном пальце, с гравировкой на изнанке.
«Tu sei il mio cuore».
Смешно было, как вытянулись у всех лица в DSO, когда они принесли кадровикам свидетельство о браке – наглые, одетые в парадную форму и до неприличия счастливые.
Он тогда не удержался и поцеловал Леона при всех, бессовестно пользуясь публикой и новой вседозволенностью. Хотя бы за это им больше никто не мог сделать ничего.
Кажется, некстати подвернувшийся в штабе Крис Редфилд (и что он там тогда забыл?) даже кофе на себя пролил. Кто-то из девчонок, положивших глаз на Леона, и вовсе расплакался.
Джек дернул плечом, чувствуя горячие от дыхания и щекотные от утренней щетины поцелуи в шею, под челюстью, в щеку, в скулу со шрамом, в изуродованое когда-то, а теперь зажившее плечо, в затылок. Теплая ладонь Леона соскользнула ему на живот, взъерошила мягкую дорожку волос ниже пупка, притиснула к себе еще плотнее.
«Вот так и оставайся».
Он сонно заворочался, устраиваясь удобнее. Спину между лопаток приятно-привычно пощекотали волоски на груди Леона. Муж лениво потерся носом о его загривок, низко мурлыкнув:
– А если я попрошу об этом очень убедительно?
Джек дернул носом, вдыхая теплый прозрачный запах утреннего солнца и хрустких свежих простыней, абрикосово-ореховый и солоноватый – тела Леона, остатков его духов и секса. Повернул голову, вслепую нащупывая губами губы – и получил именно то, что искал.
– Ммм… – он потерся носом о нос Леона, все еще отказываясь открывать глаза. – Нет.
Поцелуй получился влажно-ленивым и сладко растянутым. На вкус шершавые губы отдавали сном, им самим и горьким апельсиновым негрони, который Леон пил вечером накануне. Язык тоже казался чуть шероховатым – Джек толкнулся между чужих губ с довольным вздохом, охотно приоткрывая рот в ответ на поцелуй Леона. Столкнулся языком, поддразнился широким ласкающим мазком по небу.
Член все еще ощущался мягким и сонным после всего, что они успели ночью: много, долго и достаточно, чтобы валяться в постели до полудня без единого отголоска угрызений совести. Тело заполняла блаженная сытая лень, будто после целого дня на пляже, полного только моря, солнца, сладких коктейлей, сна и секса.
Внутри и снаружи все еще слегка саднило. Приятно.
Джек наконец-то перевернулся на спину, сминая мягкую прохладную подушку, и приоткрыл глаза, утягивая поверх себя Леона – горячего, расслабленного от сна и взъерошенного. Мазнул губами по родинке на шее, коротко лизнул солоноватую кожу и почувствовал теплое дыхание в макушку и поцелуй в лоб.
Леон тихонько фыркнул ему в висок:
– Доброе утро, Джеки.
Меньше всего ему хотелось сейчас отпускать его, так что Джек умиротворенно положил ладони Леону на задницу и приятно-крепко сжал, заспанно уткнувшись в ключицу. Теплая упругая мягкость под пальцами ощущалась восхитительно уютно.
– Нет.
Леон тихо усмехнулся и поцеловал его между шеей и плечом – там, где кожа переходила в застарелые келлоидные рубцы когда-то мутировавших рук.
– Ты еще мне что-нибудь скажешь?
Он задумчиво помял ягодицы под ладонями. Легонько шлепнул, и ответом на это был смешок Леона.
– Нет?
Муж задумчиво оперся локтем на его грудь, нависая и подпирая скулу кулаком: синие глаза смеялись.
«Такие же яркие, как будто ему двадцать».
За прошедшие десять лет Джеку иногда казалось, что Леон не стареет вовсе. А может, он просто не замечал. Губы у него были все такие же: всегда чуть-чуть сухие. Разве что волосы чуть потемнели, а черты лица стали тверже.
И пальцы, коснувшиеся шрама на губе, слегка погрубели.
Леон обхватил его бедра коленями, так и свернувшись сверху – вот только прижимался теперь животом к животу, телом к телу. Будь Джек чуть менее сонным, точно захотел бы его прямо сейчас.
– Даже если я пообещаю сделать блинчики с беконом и кленовым сиропом на завтрак? Все равно не отпустишь?
Он опять шлепнул его по заднице – лениво, медленно и безболезненно – и сцепил руки на пояснице Леона. Помотал головой по подушке, сонно жмурясь.
– Все еще нет.
Джек уткнулся носом в шею Леона, вдохнул остаток его духов – за последние пару лет он чувствовал этот тепло-телесный, кофейный запах с примесью цветов куда чаще, чем голубую звезду в стальном доспехе.
Простой прямоугольный флакон – прозрачно-янтарный, с черной крышкой – теперь делил полку рядом с «Ангелом».
Ему тоже нравилось.
– Ух ты. Два новых слова. Да я на правильном пути.
Он лениво потянулся и сгреб Леона плотнее, в теплый крепкий кокон под одеялом, сонно оглаживая вдоль теплой сильной спины.
– Нет.
Леон засмеялся, нежно и щекотно зацеловывая его подбородок. Кольцо на его левой руке холодком коснулось челюсти, и Джек машинально ткнулся поцелуем в ладонь. Попал в запястье.
– Тоже колючий. А если… – Леон неторопливо поцеловал его в переносицу. – Крепы с шоколадной пастой… – еще один поцелуй, на этот раз – в скулу, прямо в старый шрам. – Я не буду одеваться… – и следующий. В губы. Он опять почти мурлыкал, делясь с ним теплым горьковато-апельсиновым дыханием. – И завтрак в постель?
Черт.
– И ты предлагаешь мне это без клубники и взбитых сливок?
– Обижаешь.
– Ладно.
Леон тепло фыркнул ему в макушку и поцеловал привычно-неспешно каждый заметный шрам – на скуле под глазом, на губах, на плече, на груди, на левой руке – и на животе, прячась под одеялом, словно в клочьях белой морской пены. Широко-лениво мазнул горячим языком прямо над тяжелым мускулистым выступом тазовой кости над бедром, заставив Джека обрывисто вздохнуть, а после – засмеяться.
– Ты сейчас не дойдешь… никуда. Эй!
Он нарочито недовольно приподнялся на локтях, понимая, что Леон его провел: вынырнул из-под одеяла с другой стороны, и ловко выбрался из постели. Голый, озаренный утренним солнцем и безбожно красивый.
Джек развалился поперек кровати, сонно потирая глаза.
Леон всегда был красивый. С этой его золотисто-светлой кожей, мощными ногами, трогательными ямочками на пояснице над ягодицами и широкими плавными мышцами спины, похожими на сложенные крылья. В солнечных лучах – лучшее в его жизни зрелище.
«Засранец. Знает же, чем вытащить из постели».
Леон покрасовался полубоком на входе в ванную, с удовольствием потянул плечи – и исчез за приоткрытой дверью.
Не будь ему так лень вылезать из-под одеяла – он бы счел это за приглашение. Джек по-кошачьи длинно потянул ноги, понемногу позволяя солнцу и свету развеять сонную негу: напряг мышцы до предела, вытянулся до каждого сухожилия – и тут же расслабился.
«Может, вечером».
Джек лениво улегся на живот, полусонно слушая плеск воды и душа, шипение крана и жужжание зубной щетки. В ярком свете над кроватью парили пылинки, высвеченные до бумажной резкости.
Солнце сместилось на спину и приятно пригрело между лопаток: Джек отпихнул одеяло в снежно-белый комок и перевернулся, подставляя теплу живот и грудь. Бездумно-лениво зарылся пальцами в жесткие светлые волоски внизу живота, взъерошивая их.
Кран в ванной стих, металлически стукнула стойка для полотенец.
Джек подпер подбородок, открывая себе вид получше на дверь из ванной: Леон, как и обещал, появился во всем обнаженном великолепии – поблескивающий от воды и с потемневшими от влаги волосками на теле. Солнце золотило его кожу, будто после моря.
Мышцы на его животе перекатывались так, что его хотелось укусить, но Джек снова поленился встать.
«Черт, у него даже член всегда был красивый».
Леон прошлепал босыми ногами по теплому от подогрева полу к их кухне, как назло скрыв бедра и идеальную задницу за широкой барной стойкой. Уже даже потянулся за миской, венчиком и чашками для кофе, когда Джек увидел… это.
Две ярких синих штуковины, которые Леон зачем-то наклеил под глаза. Не то потекшие капли, не то слишком странные жирные запятые.
Он аж проснулся и сел в кровати.
– Ты чего? – Леон потянулся за молоком в холодильник и широко улыбнулся. Сыпанул муки в металлическую миску.
Ярко-васильковые запятые на его лице держались непонятно на чем и непонятно как.
Джек склонил голову к правому плечу. Затем к левому. Прищурился, пригибаясь к постели, и по-кошачьи пластичным движением вылез из нее, словно на лице Леона красовалась неизвестная угроза. Даже двигался широкими и вкрадчивыми, как у тигра, шагами. Уселся как был, голый, на высокий стул – и вытянулся шеей и плечами, пытаясь уловить через стол запах непонятной штуки на лице Леона.
Пахло… ничем. Он чувствовал лосьон после бритья. Гель для душа. Хвойно-древесный дезодорант.
Леон разбил два яйца и плеснул молока в миску. Засмеялся, глядя на его замешательство.
– Джек? Ты чего?
– Это что? – он ткнул пальцем в сторону Леона и потянулся к нему. – Оно синее.
Леон со смешком наклонился к барной стойке, позволяя ему ткнуть подушечкой пальца в синюю штуковину. Та оказалась прохладной и скользкой, как будто ее зачем-то вымазали в лубриканте из холодильника. Если бы кому-то вообще пришло в голову прятать там смазку.
– И скользкое. Только не говори, что ты весь день так ходить будешь.
Леон засмеялся, зачем-то поправляя свои наклейки.
– Только полчаса, могу и на тебя наклеить.
Он встряхнулся, почему-то даже не в состоянии представить это на своем лице.
– Ну нет уж! Оно на ощупь как кусок гондона.
Леон расхохотался и опять поправил сползшие куда-то на щеки запятые.
– Вот спасибо, мне сразу стало приятнее!
Джек сосредоточенно наблюдал за Леоном, пока тот помешивал тесто, добавлял соль и сахар и аккуратно растапливал масло в металлическом молочнике.
Даже фартука не надел, как и обещал. Со спины – лучшее в его жизни зрелище, если не вспоминать про синие запятые на лице. Глядя на любимое место, где поясничные мышцы образовывали ямки над жесткими ягодицами, Джек наконец-то спросил:
– Зачем оно вообще?
Леон пожал плечами и невозмутимо вытащил из холодильника клубнику и банку нутеллы, привычно толкнув ее в сторону Джека по стойке с шершаво-глухим звуком – вместе с чайной ложкой на крышке.
– От отеков под глазами. С нашими перелетами – удобно, между прочим. Вчера в «Сефоре» посоветовали, когда нашу пену для бритья брал.
Джек недоверчиво фыркнул и задумчиво облизал первую ложку нутеллы. Тягучую, сладкую и оставшуюся на небе привкусом орехов и какао.
Сказал бы ему – в те времена пока что Леон-Салага-Кеннеди – пятнадцать лет назад, что он пользуется даже кремом для лица – он бы ответил, что казармы женского подразделения спецназа в другом месте.
Вместо этого он теперь сидел и подозрительно пялился на синие капли на скулах Леона, разрываясь между доверием, подозрительностью и – к своему же ужасу – любопытством. В конце концов, последние десять лет в их паре за все это дерьмо отвечал Леон: вроде итальянской пены для бритья для чувствительной кожи, солнцезащитного крема для лета во Флориде, который не ощущался на теле как сливочное масло, шампуня для окрашенных и светлых волос, от которого его волосы наконец-то перестали напоминать мочалку, какие-то пенки для умывания, гели для укладки без склеивания и кремы от воспалений на лице.
Джек бы в жизни не признался никому, кроме себя – и может быть, Леона – что возможно, эти непонятные танцы с флаконами и банками того стоили, раз последние лет пять все давали ему лет на восемь меньше, чем было на самом деле. Даже шрам от этих банок будто смягчился, сгладился и посветлел.
Леон что-то невозмутимо мурлыкал себе под нос и проверил половником густоту теста. Поставил на плиту тяжелую французскую сковороду.
– Оно противное?
Леон только хихикнул и быстрее, чем он успел отстраниться и сообразить – отклеил чертовы запятые с собственных скул и налепил на него.
– Эй! – Джек встряхнулся, одна из запятых с влажным шлепком упала ему на запястье.
Вторая осталась на месте. По коже под липковато-резиновой каплей разлилась приятная прохлада – будто он умылся холодной водой, только… мягче? Ощутимее?
Он задумчиво подцепил ногтем синюю запятую, приклеившуюся к запястью, и вслепую поместил ее под левый глаз – тот самый, под которым тянулся шрам. Резиновая штуковина приятно улеглась на тонкую кожу, а на ощупь напоминала вовсе не гондоны и смазку, а мармелад. Или липковатый от сока кусок манго.
Леон посмотрел на него, сверкнув белыми зубами в улыбке. Провел пятерней по мокрым волосам.
– Вот ты мне сам и скажи, какое оно.
Джек задумчиво облизал вторую ложку нутеллы, прислушиваясь к ощущениям.
– Прохладно. Это такая банка синяя, да?
Леон фыркнул.
– Да.