Work Text:
Шёл пушистый крупный снег, мягко заметая оставленные следы, скрывая под собой наледь и лужи. В тишине безветренной ночи он будто украшал город к Рождеству, и казалось, что весь мир похож на встряхнутый хрустальный шар.
Чу Ваньнин, стиснув зубы, раздражённо дёрнул рукой, и наехавший на лёд чемодан провалился в присыпанную снегом лужу, оставив на светлой штанине холодное мокрое пятно. Уши и кисти замёрзли и раскраснелись, хотя он ещё не прошёл и квартал. Нужно было заказывать такси прямо до дома, но Чу Ваньнин, обманутый волшебным видом за окном, попросил высадить его пораньше. В общем-то он всегда так делал, параноидально не желая разглашать незнакомцам свой адрес. Мо Жань на это только смеялся, резонно замечая, что в их районе каждая собака знает, где они живут. Чу Ваньнин стиснул зубы и, мелко семеня по покрытой снегом наледи, продолжил путь домой, сам не зная, куда торопится.
Рождество он всё равно уже пропустил.
Конечно, мог бы полететь на самолёте и успеть, но парализующий страх был сильнее, а Мо Жань беззаботно заявил, что психологический комфорт Чу Ваньнина ему важнее. Тем более, впереди у них много совместных праздников, один можно и пропустить. Но это их первое совместное Рождество. По крайней мере, должно было быть. И Чу Ваньнин знал, как Мо Жань готовился к нему, ждал его и предвкушал. Не поехал к тёте и дяде, потому что собирался провести его вместе с ним, а в результате… Вместо совместного Рождества дополнительная лекция, отменённый поезд и пошедшие под откос планы. Чу Ваньнин зло провёл зубами по губе, скусывая кожу, снова дёрнул рукой, всё ускоряя и ускоряя шаг. Он поменял билет, но приехать раньше четырёх утра — или ночи? он совсем запутался во времени — не вышло.
Мо Жань остался дома, категорично заявив, что не может бросить их зверинец (и праздничную ель) в одиночестве: вдруг Тяньвэнь прокусит гирлянду, а Цзянгуй без «вдруг» с удовольствием попытается сожрать дерево. Вчера он скидывал короткие видео с процессом украшения, а потом — со вздыбившей белую шерсть Тяньвэнь, бешеным взглядом буравящей мерцающую гирлянду, и заливающейся лаем Цзянгуй. Чу Ваньнин невольно улыбнулся уголком рта, наконец остановившись у подъезда. Кисть, сжимающая ручку чемодана, вся покраснела и не слушалась. Ключи… куда он дел ключи?.. Чу Ваньнин стиснул зубы до скрежета: он ни за что в жизни не позвонит сейчас Мо Жаню и не станет его будить, даже если это значит заночевать на улице. В кармане пальто тихо звякнула связка. Точно, он же заранее переложил их и нервно теребил, пока ехал в такси. Чу Ваньнин открыл дверь в подъезд и, помедлив, направился не к лестнице, как обычно, а к лифту. Его потряхивало от холода и недосыпа, только поэтому он изменил себе. Да и замёрзшие алеющие пальцы плохо гнулись.
В кабине Чу Ваньнин бросил взгляд в зеркало и, нахмурившись, поджал губы. Мокрый как мышь, с красными щеками, кругами под глазами, мелкими морщинами и заострившимися чертами лица… Мо Жань каждый день говорил ему, что прекраснее человека природа создать не могла, и он обманывал, льстил: сам-то Мо Жань был в разы красивее его. Такой невозможный, потрясающий, и эти его ямочки на щеках… Но Чу Ваньнин обманывался, а сейчас… лучше бы привёл себя сначала в порядок, и только потом приехал! Тц, может, он успеет что-нибудь сделать (хотя бы обсохнуть), пока Мо Жань спит? Лифт остановился и с лязганьем раздвинул створки. У двери в квартиру Чу Ваньнин нелепо замер. Зачем это всё?.. Мо Жань его не торопил, наоборот, уговаривал отдохнуть, смотрел так ласково, когда они созванивались. Он его совсем не ждёт и… Челюсти сжались так крепко, что между ними можно было дробить алмазы в пыль. Рука со стиснутыми в ней ключами замерла напротив скважины. Мо Жань… ему точно было бы лучше у тёти с дядей: Рождество принято отмечать семьёй, а Чу Ваньнин всё испортил. Он всегда всё портит, а в этот раз его эгоизм — желание заполучить Мо Жаня себе — перешёл разумные границы. Может… уйти в гостиницу? Соврать, что билетов не было, и пускай Мо Жань берёт в охапку Цзянгуй и Тяньвэнь и едет к родственникам?.. Чу Ваньнин дёрнул уголком губ, горько, скупо улыбнувшись. Он всегда всё портил, а теперь портит жизнь Мо Жаню… По спине пробежала дрожь, и тело передёрнуло от отвращения к себе.
Поглощённый мыслями, Чу Ваньнин даже не услышал, как за дверью шумно завозились, будто её с разбега атаковала чрезмерно взбудораженная хаски. Аккомпанементом громко замяукали. Раздались ленивые шаркающие шаги и приглушённые маты, родной до дрожи хриплый голос:
— Что вы устроили? Цзянгуй! Соседи спят!
Замок щёлкнул, и дверь открылась. Чу Ваньнин рассеянно поднял взгляд на застывшего в проёме, привычно держащего Цзянгуй за ошейник Мо Жаня и нелепо опустил руку с ключами.
— Баобэй?
— Почему ты не спишь? — строго спросил Чу Ваньнин и почувствовал себя на редкость глупо. После долгой разлуки он вместо приветствия, как обычно, проявил недовольство. Внутри всё сжалось до размера игольного ушка. Как его вообще можно любить, такого холодного, отстранённого? Мо Жань ущипнул щёку так сильно, что та покраснела.
— Не сплю, — невпопад согласился он. Почему-то сейчас он напоминал того самодовольного, бестолкового юнца, в которого Чу Ваньнин без памяти влюбился. Сердце дрогнуло, наполнилось робким теплом, которое отогрело промёрзшие руки и щёки, окатило скулы краской.
— Тогда, может…
Договорить ему не дали: Мо Жань выпустил заливающуюся восторженным лаем Цзянгуй и, в один шаг преодолев разделяющее их расстояние, крепко обнял, слепо принялся осыпать щёки и нос поцелуями. Чу Ваньнин сначала упёр ему руки в плечи, пытаясь вывернуться, как недовольный, разозлённый кот. Лицо горело от смущения, сердце в груди грохотало будто барабан; Мо Жань прижимал ближе, грея через пальто, ломая всякое сопротивление, и, когда его мягкие губы накрыли узкие обветренные, мир рухнул. Чу Ваньнин вцепился в широкие плечи, наконец подавшись навстречу, жадно, пылко отвечая на поцелуй. Чемодан с грохотом упал на кафель лестничной клетки; Цзянгуй пыталась радостно напрыгивать на них. Мо Жань ревниво подхватил Чу Ваньнина на руки, не позволяя отвлечься и разорвать поцелуй. Холодные узкие ладони легли на шею, заставив мелко вздрогнуть; хотелось заскулить, унести в спальню, раздеть его наконец и жадно трогать, согревать его собой. Мо Жань с трудом отстранился, быстро сглотнул и уткнулся Чу Ваньнину в плечо, жарко дыша.
— Точно не сон, — хрипло пробормотал он и сделал шаг в квартиру.
— Чемодан, — прошипел Чу Ваньнин, раздражённо отвернувшись. Весь красный, взъерошенный, такой фантастически красивый… Как его можно было не любить? И Мо Жань любил: крепко, жадно, горел от чувств, пестовал их. Не мог по-другому. Не хотел. С Чу Ваньнином можно было только так.
Мо Жань вынужденно опустил его на пол и поднял чемодан. Вдох-выдох, нужно сейчас же взять себя (не Чу Ваньнина) в руки. Разумеется, не получилось: у него никогда не получалось. Торопливо втащив чемодан, Мо Жань нежно-нежно погладил раздражённого Чу Ваньнина по щекам. Гладко выбритые скулы заострились… Опять ничего не ел? Не понравилось то, что подавали в гостинице? Обнять. Нужно сейчас же его обнять, раздеть, согреть, обласкать, зацеловать. Пальцы дрожали от нетерпения, но большего Мо Жань не позволял: он прекрасно знал характер своего золотца, а Тяньвэнь — кошка пошла вся в хозяина — не уставала напоминать. Нужно дать Чу Ваньнину время осознать, что он дома, в безопасности, вдали от пристальных взглядов и вновь привыкнуть к настырным прикосновениям.
— Почему ты не написал? Я бы тебя встретил.
— Ты сказал, что будешь спать, — огрызнулся Чу Ваньнин, хотя в голосе Мо Жаня не было ни намёка на укор.
— Я всё равно не мог уснуть. Ты весь холодный: опять шёл от такси?
Чу Ваньнин дёрнул уголком губы, но вместо того, чтобы привычно разозлиться, устало вздохнул и сам сделал шаг к Мо Жаню. Уткнулся носом в ключицу и жадно вдохнул. Он дома. Дома, и Мо Жань искренне рад ему, едва дышит (словно движения грудной клетки заставят от него отстраниться), мягко обозначив присутствие, поглаживает по рукам. Ему, Чу Ваньнину, загубившему их первое совместное Рождество, радуются как лучшему подарку.
— Я дома.
— С возвращением, баобэй, — ласково шепнул в макушку Мо Жань, осторожно сплетая их пальцы.
— Обними, — едва слышно потребовал Чу Ваньнин, и его приказ охотно исполнили: вокруг талии сомкнулось крепкое кольцо рук. — Пальто.
Мо Жань покорно стянул пальто, и оно с шуршанием упало на пол. Чу Ваньнин тихо цыкнул, положил голову на плечо, когда его вновь бережно, крепко обняли. Постояв так какое-то время, осознавая себя в тепле, разомлевший, усталый, он наконец тихо спросил:
— Где?
— Кто? — Мо Жань плохо спал последние ночи (без Чу Ваньнина лежать в постели было странно: как он вообще жил без него все эти годы?) и соображал довольно туго. А сейчас, когда его мысли были заняты только одним, он и вовсе не блистал умом.
— Соб… Цзянгуй, — мириться с кличкой хаски давалось нелегко, но кто Чу Ваньнин такой, чтобы забирать у неё имя. Тем более, она так искренне любила нерадивого второго хозяина и радовалась ему.
Мо Жань нехотя выпустил Чу Ваньнина из объятий и недоумённо оглянулся. Рассеянный, заторможенный, встрёпанный, в растянутой майке и мешковатых штанах… под глазами темнели круги.
— Иди спать. Она хочет погулять, а я…
— Обойдётся! Я тебя никуда не выпущу, баобэй, — возмущённо прервал его Мо Жань, ревниво надув губы.
— Хватит так меня называть!
— Ваньнин. Мой А-Нин. Нин-эр. Я так скучал, ты бы только знал, мой…
Чу Ваньнин вспыхнул и сбежал из квартиры на лестничную клетку.
Цзянгуй нашлась тремя пролётами ниже. Хватило одного взгляда и жеста, чтобы хаски потрусила домой.
— Цзянгуй, — тихо позвал Чу Ваньнин, остановившись посредине лестницы. Собака молниеносно развернулась и отчаянно забила по воздуху хвостом. Присев на корточки, Чу Ваньнин потрепал Цзянгуй по ушам и холке. Хаски с восторженным лаем принялась облизывать руки и лицо блудного хозяина. Под взглядом Чу Ваньнина лай быстро стих, но Цзянгуй уже научилась выражать восторг и любовь тихо: только когти по плитке клацали. — Я скучал.
Наконец они поднялись на свой этаж: Мо Жань стоял в дверях, держа на руках хлещущую хвостом по воздуху Тяньвэнь.
— Пойдём спать, — мягко сказал он, обворожительно улыбнувшись. Он знал, что Чу Ваньнин страшно устал, пока добирался до дома, и вряд ли захочет разговаривать или есть.
— Я… хорошо, — неожиданно легко согласился он, осторожно погладив кошку между ушей. Та демонстративно отвернулась, но махать хвостом прекратила.
Пока Чу Ваньнин отогревался в душе, Мо Жань всё же заварил ему жасминовый чай и достал османтусовый пирог: тётушка Ван попросила испечь к Рождеству. Ничего, времени достаточно, испечёт попозже ещё один. Когда Чу Ваньнин вошёл в гостиную, первым, что бросилось ему в глаза, была красиво украшенная ель. На фотографиях выглядело немного по-другому. В жизни это оказалось… волшебнее? Чу Ваньнин посмотрел на стол с пирогом и кружкой чая, затем на улыбающегося Мо Жаня.
— Не хочешь?
— Придётся ещё раз чистить зубы.
Чу Ваньнин подошёл к дивану и, покраснев до корней волос, сел не как обычно, рядом с Мо Жанем, а по-кошачьи пристроился на его коленях. На талии тут же сомкнулось кольцо рук, а на плечо положили подбородок.
— Лучшее Рождество в моей жизни, — категорично заявил Мо Жань, чуть развернув голову и улыбнувшись в шею. — Ты мой самый лучший рождественский подарок, баобэй.
— Я опоздал, — тихо проронил Чу Ваньнин, взяв в руки чашку и долго грея об неё руки.
— Куда?
— На Рождество.
Мо Жань надолго замолчал и, когда Чу Ваньнин нервно заёрзал на коленях, с мягким укором заметил:
— Баобэй, ты слишком много работаешь.
— Не называй меня так!
— Рождество, — невозмутимо (такую толстую кожу не пробить) продолжил Мо Жань, — наступило сегодня. Так что ты никуда не опоздал и сделал мне самый лучший подарок.
— Не вчера? — недоверчиво переспросил Чу Ваньнин, и вместо ответа его томно поцеловали в шею.
— Сегодня. И сегодня я смогу провести его с тобой. Не выпуская из постели.
Щёки покраснели от волны удушливого смущения — Чу Ваньнин быстро опустил голову, делая вид, что поглощён чаем и пирогом.
В целом, он ничего не имел против, и это немного пугало. А ещё внутри всё горело от осознания, что в этот раз он ничего не испортил.