Archive of Our Own

— Хва? — Хонджун сонно моргал, пытаясь понять, кто именно забирается к нему под одеяло. Длинные руки обвили его, ледяной нос уткнулся куда-то в шею. Хонджун медленно, все еще наполовину во сне — зеленые цифры на столе горят тремя часами утра — разворачивается в объятьях, пытаясь в сумраке комнаты разглядеть парня. Сонхва поджал губы, отводя даже в темноте блестящий взгляд. Шепотом: — Что случилось?

Сонхва дернул слегка головой, смотря на капитана с такой тоской, что Хонджун лишь выдохнул, прижимая его к себе. Чужое медленное дыхание где-то на ключицах, мягкие волосы щекотали щеки. Капитан мягко, осторожно погладил чужую спину, чувствуя, как под прикосновениями мышцы на мгновения напряглись. Будь это кто-то другой — уже бы стоял за дверью с таким внезапным визитом посреди ночи.

Сонхва постепенно успокоился — не то чтобы он плакал, или пульс его зашкаливал, — но какое-то невероятное облегчение прошло по всему его телу, и он заснул. Хонджун хмурился немного, прижимая его к себе ближе и целуя макушку. Наверное, это плохой день. Не самый плохой, но достаточно, чтобы Сонхва, поборов свою нерешительность и сомнения, решился найти его объятья.

Они были не очень частыми — эти плохие дни.

Сонхва всегда был собой: до жути чистым, до восхищения заботливым и переживающим. Понимающим. Чаще всего помимо расписания его можно было найти вместе с кем-то — Саном, Уеном или Минги — смотрящим дорамы на диване в общей комнате. Иногда он играл с Юнхо, часто готовил, пробуя новые рецепты. Мог часами складывать лего за столом, напевая себе что-то под нос. Особенно у Хонджуна замирало сердце, когда он приходил к нему в студию с наушниками и книгой. Садился на диван без единого слова, открывая на странице с закладкой и включая собственную музыку. А потом — когда уже слишком поздно — он мягко трепал за плечо капитана, напоминая о времени.

К Сонхва всегда можно было прийти, чтобы получить в ответ поддержку и любовь. Мягкую, теплую, как и его улыбка.

Так было почти всегда.

Но случались плохие дни.

Тогда Сонхва мало говорил, мало улыбался, вымученно как-то, с горечью в глазах. Он принимал объятья с жаждой почти, но не подходил первым, отчего-то переживающий о совершенно неважном. В такие дни он не приходил в студию, готовил тихо, проводя большинство времени в спальне, читая или смотря фильмы.

Как-то — когда плохие дни перестали быть неумело скрываемой тайной — Сонхва рассказал, что таким образом пытается забыться и убежать от реальности. От себя.

Хонджун вновь погладил чужую спину, наслаждаясь размеренным дыханием. Все будет хорошо. Так говорили другие, так говорил он. Так хотел верить Сонхва.

— Джун-а, — протянул Сонхва со спины, закидывая руки ему на шею и прижимаясь. Капитан дернулся слегка, отрываясь от ноутбука и смотря на парня с легким прищуром.

— Что?

— Ничего, — улыбнулся ярко, как будто ему больно, Сонхва, крепче прижимаясь к Хонджуну. Он был уверен, что парню неудобно так наклоняться, учитывая, что рэпер сидит. Он хмыкнул, разворачиваясь на стуле, думая о том, что небольшой перерыв не повредит. Этот трек ему еще очень сильно сопротивлялся. Сонхва пришлось отпустить его, чтобы не свалиться куда-то в бок, и теперь их лица были друг напротив друга.

— Ты уверен, что ничего? — Поднял бровь Хонджун, почти сыто улыбаясь, когда Сонхва сел к нему на колени. Руки сразу же обхватили непозволительно изящную, тонкую талию, прижимая ближе. Старший зарылся пальцами в чужие волосы, слегка — приятно — царапая.

— Мгм, — хмыкнул Сонхва, наклоняясь и оставляя мягкий поцелуй на ухмыляющихся губах. — Я не знаю, странное чувство. — Он махнул рукой в воздухе, опуская ее после на плечо Хонджуна и наклоняя слегка голову в бок. — Я просто… счастлив? Знаешь, как будто все так, как и должно быть. И у группы, и у детей, и у нас, ну, у тебя и у меня, и у нас вместе, и… — Сонхва вздохнул глубоко, понимая, что не контролировал свои слова. Хонджун тихо засмеялся, заставляя старшего покраснеть и поерзать на чужих коленях.

— Я рад, — он улыбнулся, поднимаясь одной ладонью до лопаток и наклоняя Сонхва снова к себе. Сквозь мягкий, медленный поцелуй чувствовалась чужая улыбка и любовь. Боже, как же Сонхва был прекрасен сейчас. Со сверкающими глазами, с зацелованными губами, у него в руках, и такой яркий-яркий, что Ким всерьез иногда жмурился.

Тихое спокойствие и забота будто искрились под его кожей.

Хонджун не был верующим, но иногда, сохраняя у себя в аллеях памяти такого Сонхва, он молился, чтобы плохих дней не было.

Чтобы Сонхва всегда был таким ослепительно счастливым.

Их отношения начались странно. Не сразу — Хонджун признавался себе и иногда по-пьяни Сонхва, что да, он был тем еще козлом — но они сошлись. Как друзья сначала. Старший всегда был рядом, смягчая внутреннее постоянно подвешенное состояние. Он никогда не требовал дополнительного внимания, просто иногда так очевидно радуясь тому, что капитан с ним говорил.

Хонджун тогда мог лишь с болезненно сжимающимся сердцем смотреть на это. Потому что Сонхва был непозволительно прекрасным. Не только его внешность — хотя он готов подписаться под каждым своим словом о том, что Сонхва красивый. Он был прямо светлым, мягким, всегда с этой понимающей улыбкой. Сначала Ким просто не верил, ожидая какого-то подвоха, потом — когда понял, что зря отдалился, что был не прав — боялся подойти.

Многие думали, что самым внимательным в их группе был Есан, и капитан не станет отрицать проницательность младшего, но он видел, как взгляд Сонхва летает по незначительным деталям, анализируя чужое поведение. Он просто никогда этого не показывал, в своей манере родителя прося кого-то отдохнуть, до того как они упадут без сил. Он начинал разговор о чем-то мимолетном, и все равно выходил на то, что хотел обсудить. Даже Чонхо — упрямый и порой закрытый — не мог сопротивляться этому.

Это восхищало и пугало Хонджуна. Какое-то время, ловя взгляды младших, что уже спорили за их спинами, они просто играли в «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». И все равно молчали. Все равно он продолжал избегать старшего, на камеру смешно отмахиваясь от чужих претензий. Он видел крохотные проблески боли в черных глазах, и потом прятался в студии, коря себя за трусость.

В итоге это все вылилось в то, что в один из дней — когда звезды в глазах Сонхва начинали тихо тускнеть — он просто вошел в их комнату, сел напротив удивленного старшего. И молчал.

— Хонджун? Что-то произошло? — Сонхва удивленно поднял брови, смотря, как чужое лицо почти заметно бледнеет. — Все в порядке?

Капитан махнул головой, собираясь с мыслями. Хватит бегать, хватит. Он так сильно хочет прижать к себе Сонхва, что под кожей зудит, а пальцы дергаются.

— Я, — его голос ломается на хрип, и он прочищает горло. — Ты мне нравишься, Сонхва. — Что Хонджун не ожидал, так это чужое удивленное, неверящее лицо, будто его ударили. — Я, правда, пытался не думать об этом, отрицая очевидный факт и убегая от разговора с тобой. Я должен был наконец-то собраться и сказать тебе, а не причинять лишнюю боль своим поведением.

Хонджун не понимал, что происходит, но выражение лица старшего все больше мрачнело.

— Ты ничего мне не должен, Хонджун, — тихо произнес Сонхва, смотря куда-то себе на ладони. — И, эм, я… я р-рад, что я тебе нравлюсь, — уже шепотом добавил старший. Молчание — неловкое, вязкое — будто топило их.

— А я тебе? — Наклонил голову Хонджун, пытаясь выловить чужой взгляд. — Знаешь, обычно на такие признания или отвечают, или отвергают.

Он попытался произнести это как-то весело — наигранно и искусственно — но даже эти крохи пропали, когда Сонхва поднял свой какой-то поломанный почти взгляд. Странная тоска и вина плескались в чужих глазах.

— Ты мне тоже, — на грани слышимости. Он закусил губу.

— Почему ты так расстроен? — Хонджун теперь окончательно ничего не понимал.

Сонхва вздрогнул, выдыхая. Пару секунд подумал, а после вымученно немного улыбнулся, мотая головой.

— Неважно, все в порядке, — он сглотнул, нерешительно осматривая капитана. — Могу я тебя обнять?

Хонджун чувствовал в горле странный комок, потому что что-то было не так. В сияющих глазах, что последнее время и так были какими-то уставшими, продолжало трескаться стекло. Сонхва выглядел будто котенок, забранный с улицы. С затравленной надеждой в глубине взгляда. Ким поджал губы на секунду, понимая, что частично сам в этом виноват, и решительно кивнул, первый двигаясь навстречу и загребая старшего, как мечтал уже многие-многие месяцы.

В плохие — не очень, но достаточно — дни Сонхва мало ел. С потухшими глазами он ковырял вилкой салат на обед при том, что ничего не ел на завтрак. Периоды этих плохих дней могли быть неделю, две, если плохо — три. Он мог заметно похудеть, скулы становились острее, ключицы выделялись. Он мог выглядеть истощенно.

— Сонхва-хен! — Уен подскочил к старшему, зарабатывая своим озорством мягкую, усталую улыбку. — Сан снова забыл про меня.

Пак смеется коротко на наигранную обиду младшего. Названный Сан сейчас просто проходится по хореографии с Юнхо. Остальные сидят по концам комнаты, обедая и отдыхая.

— Почему ты не хочешь к ним присоединиться, Уен-а? — Хонджун со стороны тихо наблюдал, как Чон ложится рядом с Сонхва, ожидаемо рука старшего растрепывает чужие волосы. В голосе его столько мягкой заботы, уставшей — вымученной, он так старается держаться ради них — что сердце сдавливает.

После того, как существование таких периодов в состоянии Сонхва было обнаружено ими всеми — они стали семьей в конце-то концов — они пытались облегчить ношу, которую возложила жизнь и его собственная душа на старшего. Они говорили, что все будет хорошо — не прямо, никогда такими словами — но действиями. Чонхо как-то задумчиво произнес у него в студии, что в такие дни его старший хен становился особенно ранимым, хрупким почти. Они всегда были ему благодарны, всегда любили, всегда заботились в ответ, но в такие дни — особенно. Каждый по-своему: Сан еще больше — казалось бы куда — обнимал, Уен отвлекал от тяжелых мыслей, Есан и Чонхо помогали в какой-то домашней рутине, Юнхо и Минги, подкрадываясь, смущали Сонхва комплиментами. Потому что ему это было необходимо.

Хонджун старался больше быть рядом, перебарывая себя и говоря о том, что он любит Сонхва. Это было сложно не потому что неправда — никогда и не в этой реальности. А потому что говорить о чувствах всегда было ролью старшего.

Чужой звонкий смех отвлек капитана от мыслей. Он смотрел, как радостный Уен что-то щебетал Сонхва, который начинал вставать, чтобы присоединиться к тренировке.

— Хен, и это ты заставлял сегодня Хонджун-хена доедать овощи? — Хитро усмехнулся Уен, на что Пак закатил глаза и запихнул в рот оставшийся салат, выгибая бровь и смотря со взглядом «Ну и что теперь скажешь, Чон Уен?».

Младший рассмеялся только, вытягивая своего любимого хена в центр зала, и в следующую секунду уже крича что-то Сану. Но Хонджун заметил это слабое облегчение в глазах Уена, когда Сонхва доел.

И он совершенно не против того, что именно Сонхва был их любимым хеном. В конце концов, даже он — капитан — не мог устоять перед ним.

Почему Сонхва был такой нерешительный во всем, что касалось их отношений — пусть они признались, и Хонджун обнимал его, и лежали они вместе рядом, но ничего дальше — стало известно где-то месяц спустя. Месяц, когда Сонхва казался все более уставшим, изнеможденным и таким странно-странно грустным. Будто не здесь.

Хонджун предупреждал остальных, что останется ночевать в студии, да и на половину следующего дня точно, а потому не ожидал того, что ему позвонят. Одиннадцать утра, остальные должны были уже давно позавтракать и заниматься своими делами — сегодня у них до пяти ничего не было.

— Да, Есан-а?

— Хен, — голос Есана был странный, немного дрожащий, на заднем фоне кто-то что-то говорил. Повисла небольшая тишина. Напряженная.

— Что случилось? — Подобрался Хонджун, уже готовясь нестись в общежитие.

— Я не знаю, — теперь он уже точно возвращался. Чтобы Есан да и не знал, что сказать — такого не было.

— Что-то не так с Сонхва-хеном, — прозвучал после небольшой возни голос Юнхо, взволнованный. У Хонджуна на мгновение дыхание перехватило. Он уже застегивал рюкзак, закидывая на плечо, когда быстро кинул:

— Скоро буду, — и после отключился.

До общежития он добрался в два раза быстрее, чем обычно. Все, кроме Сонхва, сидели в общей комнате с хмурыми лицами. Мысли летали в голове, пытая его своей скоростью.

— Что с Сонхва?

Уен нервно поднялся, ходя туда-сюда и начиная объяснять.

— Мы поднялись с утра, рано, часов в восемь. Знаешь, обычно хен уже готовит завтрак к тому моменту, пусть он и любит спать, правда? — Уен нервно хихикнул. Хонджун ничего не понимал. — Но сегодня его не было. Мы подумали, что он решил поспать подольше, и не трогали его, но он все не выходил и не выходил. А когда мы постучались, то не получили никакого ответа.

— Я решил заглянуть, вдруг хен заболел, — начал с дивана Сан, хмурясь. — Но он не заболел. Я увидел, что он не спит. Просто лежит.

Хонджун почувствовал, как огромный камень свалился с плеч и как злость поднимается изнутри. Зачем они так сильно испугали его?

— Вы что, хотите, чтобы я поседел раньше времени с такими звонками?

— Хен, — на этот раз серьезно и тихо заговорил Минги. — Ты не понял. Он просто лежит. Хен не читает, не слушает музыку, не спит, не разговаривает, он даже почти не шевелится. — Минги неуютно поежился, обнимая себя руками. — Он практически не реагировал на наши вопросы, просто смотря и отвечая на все «не знаю».

— У него такой взгляд пустой, — выдохнул Есан.

И вот теперь у Хонджуна остановилось сердце. Он нервно кивнул остальным, направляясь в свою комнату.

Так они узнали, что существуют не просто плохие дни, но и очень плохие.

В такие дни, как и сейчас, Сонхва лежал на кровати, с собранными на животе руками, переплетенными пальцами, рассматривал что-то, что не было видно другим. Он был где-то глубоко, куда не доходил даже солнечный свет.

Позже они узнали, что в очень плохие дни Сонхва еле мог встать с кровати, просто потому что не было сил. У него не было аппетита, он почти не спал. Иногда вставал на заре, садясь напротив окна в общей комнате, наблюдая за рассветом в каких-то своих туманных мыслях, пугая других. Он мало разговаривал.

Но тогда Хонджуну оставалось лишь нерешительно сглотнуть, закрывая дверь и садясь на кровать рядом с Сонхва.

— Я любил тебя, — произносит вдруг ровным, безжизненным голосом старший, собственноручно сжимая саму душу капитана.

— Любил? — Тихо спрашивает Хонджун, взглядом бегая по бледному лицу.

— Да, любил, — взгляд пустых черных глаз смотрит ему прямо в душу. — И буду любить. Я просто не понимаю, чувствую ли хоть что-нибудь сейчас.

Хонджун кивает, внутри потряхивает все, будто он на канате в цирке ходит под куполом и без страховки. Без тренировки.

— Я люблю тебя, Сонхва. — Он мягко гладит кожу ладони старшего. Тот никак не реагирует.

— Это хорошо, — он выдыхает, отводя взгляд снова куда-то наверх. Куда-то, где мысли потусторонние, далекие, неизвестные другим. — Я поэтому не хотел ничего.

Хонджун мычит тихо, продолжая поглаживать чужую ладонь. Старший замолчал, и он не знал, будет ли вообще объяснение.

— Можно я лягу рядом?

Сонхва лишь пожимает плечами, продолжая что-то рассматривать за этой реальностью. Капитан рядом, не слишком сильно прижимается, но берет чужую ладонь в свои. Они тихо лежат несколько долгих минут, а потом Сонхва продолжает говорить.

— Иногда я чувствую, будто я отвратителен этому миру, — у Кима дыхание подрывается на секунду. — Будто все, что я делаю — зря. И что все общаются со мной из жалости. — Хонджун крепче сжимает чужую ладонь в своих, все еще не получая реакции в ответ. — Что я бесполезен, и не нужен, и что всем будет лучше без меня, — Сонхва глубоко вздыхает, но продолжает таким же ровным голосом. — А иногда, как сейчас, я не чувствую ничего — лишь пустоту, боль и ощущение, что я не там.

Они молчат еще, Ким пытается проморгать слезы с глаз, потому что совершенно не этого он ожидал от дня, когда проснулся с намерением завершить пару дорожек. Не то, что его любимый человек переживает это все в одиночку, сам, скрывая от остальных.

— Я сломан, Хонджун, — ладонь прохладная наконец сжимает его пальцы в ответ. — Я видел, что ты знал, — Сонхва поворачивается на бок, кончиками носа они касаются друг друга. — Ты знал, что я люблю тебя. Но ты ничего не делал, и, на самом деле, я считал это правильным. Поэтому испугался, когда ты признался. — Сонхва сглатывает, высматривая что-то в чужом лице. — Почему ты признался? — Шепотом.

— Потому что я люблю тебя, — вот такой глупый, очевидный ответ. — Ты слишком яркий и хороший, знаешь? — Хонджун мягко улыбается, внутри все изливается кровью от острой тоски в черных омутах вместо звезд. — Я был тем еще дураком, игнорируя твои чувства и пытаясь сбежать от своих. — Он мягко стукнулся лбом с чужим. — Ты не сломан, Сонхва. Ты прекрасен, и самое малое, что я могу сделать, это напомнить тебе об этом в нужный момент.

Тихое «хорошо» утопает в объятьях, теплых, крепких, надежных.

В плохие дни Сонхва иногда плакал. Вытащенный на кухню — к семье, к заботе — он поджимал колени, опуская на них голову, ногтем водил по ободку кружки, рассматривая пар, и в другую секунду по его щекам текли слезы. Порой, они даже не замечали, когда именно он начал плакать.

Тогда кто-нибудь — чаще всего Хонджун или Сан — загребали старшего, сейчас хрупкого, ранимого, не реагирующего почти, к себе, безмолвно вытирая чужие слезы, чтобы потом не щипало неприятно щеки.

Сонхва рассказал потом, пришедший относительно в норму, что это не что-то новое, и к сожалению, это будет продолжаться, единственное, что было возможным, — необходимые медикаменты, особенно в самый тяжелый период, и разговор со специалистом. Оказывается, некоторые долгие прогулки Сонхва — звонки психотерапевту. Помогало и то, что зачастую в его распоряжении была целая свободная комната.

Он виновато опустил голову, извиняясь за свой дефект. Они потом долго еще ходили злые за такие слова. Не на него, конечно. Просто на жизнь. За то, что такой человек должен был проходить через все тернии своего собственного сознания, просто чтобы наслаждаться жизнью и поверить, что он достоин всего, что имеет, и даже больше.

Жестокая мысль, высказанная Чонхо: «Это всегда самые яркие и теплые. Всегда самые лучшие».

Иногда были периоды, когда ему достаточно было разговоров с ним, уверений, что они любят его, что не ужасен, что он не безнадежен. Иногда, чтобы избавиться от начинающейся апатии, хватало объятий на диване в студии или нежных поцелуев.

Были плохие дни, когда единственным, на кого реагировал Сонхва, был Хонджун. Он говорил, что любит слушать, как капитан творит музыку. И Ким просто рассказывал весь процесс — с деталями, механически, иногда с эмоциями — лишь бы слышать голос Сонхва в ответ.

А иногда были настолько ужасные дни, что Сонхва не реагировал ни на кого. У него не было сил встать, не было сил есть и сходить в душ, его не волновало ничего. В такие дни Хонджун боялся даже из виду упустить его, что было иррационально, потому что старший не двигался, но страх оставался.

Они были редкими — чаще, намного-намного чаще, раз в сорок или пятьдесят — Сонхва напоминал собой огромное пушистое облако. Или какого-нибудь греческого бога, нимфу, сирену и кто там еще соблазнял капитанов пиратских кораблей.

Хонджун восхищался каждой эмоцией в звездных вселенных, смотрящих на него с такой нежностью, что иногда он сомневался в собственном существовании. Он целовал острые ключицы, шею, щеки, губы, запястья, карамельные бедра, обхватывая ладонями крепко тонкую талию. Румянец на щеках Сонхва никогда не переставал быть очаровательным.

Он обожал подталкивать старшего к краю, наслаждаясь его стонами с тихими мольбами вперемешку, сцеловывая собственное имя и признания с чужих губ.

После душа они любили лежать рядом, выводя узоры свои какие-то на чужой коже. В комнате — собственном маленьком мире в несколько квадратных метров.

— Я люблю тебя, Хонджун, — повторяет с искрами в глазах Сонхва из раза в раз в такие спокойные тихие ночи.

И Ким слишком слаб, чтобы не ответить, а после прижать его к себе, слушая мягкий, глубокий смех.

— Сонхва? — Они в студии Хонджуна. Он пытался подобрать нужную мелодию, но одна назойливая мысль никак не покидала его сознание. Отравляющая, но только подумав об этом, он уже не мог остановиться.

— М?

Старший лежал, рассматривая что-то в телефоне. Кажется, он видел проблески логотипа лего.

— Это про… плохие дни, — Хонджун сглотнул, не решаясь спросить. Сонхва же снова хмыкнул, не отрываясь от экрана. У них была парочка разговоров, и пусть сначала он неловко делился подробностями лабиринта своего сознания, в какой-то момент он перестал стесняться. Ким знал, что вся эта уверенность, да и просто возможность улыбаться и радоваться — результат постоянной борьбы с самим собой. И когда они вместе — каждый по отдельности, под одеялом перед сном, волнуясь — узнавали о том, что это такое вообще и как, сердце сжимало восхищением и страхом

— У тебя никогда не было мыслей о… — Капитан замялся, не понимая, как правильно сказать.

— О смерти? — Помог ему закончить Сонхва, выключая телефон и садясь на диване. — Нет. Точнее, были, и много, очень много, — он неловко махнул рукой, когда увидел, как бледнеет Хонджун. — Не суицидальных. Просто о смерти. Знаешь, о том, что раз есть начало, то есть и конец. — Он подтянул ноги к себе, обхватывая колени. — Мысли о самоубийстве часто встречаются с моим состоянием, но не всегда. Я думал об этом как-то, но несмотря на то, насколько сильно я чувствую себя не здесь и чужим, я никогда не хотел этого.

Хонджун с замиранием сердца слушал Сонхва. Он говорил все это так легко, а у него внутри будто внутренности когтями из стороны в сторону тянули. Хоть одно радует: Сонхва не хотел умереть.

— И много ты думаешь о мироздании?

— Постоянно. Эти мысли — о том, что такое счастье, что такое жизнь, что такое смысл и бытие, что такое смерть, в чем заключается цель отрезка времени, данного нам, откуда взялось живое и зачем оно, куда оно испарится потом, через миллиарды лет — постоянно где-то на краю сознания.

Взгляд Сонхва затуманен, но он все еще здесь. Слишком много вопросов экзистенциального кризиса обрушилось на мозги Хонджуна.

— Теперь и я буду думать об этом, а не о песне, — притворно обреченно вздохнул он, откидываясь на спинку.

Сонхва будто вернулся, хихикнув. Он обошел кресло, обнимая Кима со спины и разворачивая его лицом к оборудованию.

— Давай, у тебя есть еще пару часов, чтобы закончить свой очередной шедевр, — Сонхва наклонился, опаляя его ухо своим горячим дыханием и прикосновением губ. Хонджун иногда поражался сменам его настроения, но любил их все еще до невозможности. Пак же тем временем поцеловал его шею, шепча: — И лучше идти домой со мной. — Капитан почувствовал кожей чужую усмешку. — Конечно, если хочешь, чтобы завтра все опять жаловались на то, что твое имя мешало спать.

Ким резко втянул воздух, чуть не поперхнувшись. Он скосил глаза в сторону, встречаясь с невинной улыбкой. Черт, Хонджун в него по самые не хочу.

— Мне казалось, — прохрипел капитан, — что ты наоборот смущаешься такого внимания. Сам же ворчал, что мы детей развращаем.

Сонхва рассмеялся, целуя его в щеку и уходя обратно на диван.

— Они всего на год младше, да и кто кого еще развращает, — Сонхва беззлобно взял на пару октав повыше, изображая всем известного демоненка. — «Ох, Сан, да, да, продолжай!»

— Боже, куда делся мой невинный краснеющий при поцелуях ангел, — взялся за голову Хонджун, под переливчатый смех вспоминая, где именно он закончил работу.

Сонхва умел мотивировать.

В ужасные дни Сонхва не вставал с кровати вообще, мало реагировал на чужие слова и медленно, задумчиво говорил. Он смотрел куда-то за, внутри его глаз — паутина тоски, извечных сомнений и пронзительной пустоты. Порой там лежала горькая вина, порой — абсолютное, страшное ничего. Иногда он слабо хмурился, не понимая вопроса или отвечая на него на заметные мгновения позже обычного.

— Я устал, — произносит тихим, ровным голосом Сонхва. Тянуче. — И я не знаю, как отдохнуть. Я не сплю второй день. — Предложения короткие, без оборотов, без ничего. С паузами. — Заснуть не могу.

Хонджун рядом выдыхает тяжело, поджимая губы и сжимая чужую бледную ладонь. В такие дни — самые редкие, самые тихие — расписание старшего отменялось. Ким же не позволял себе и на секунду отпустить его.

— Ты ел что-нибудь вчера?

Сонхва хмурится и только через минуту слабо отвечает:

— Не помню. Не знаю, — он замолкает еще на пару минут. Голос пугающе опустошенный. — Не важно.

В плохие дни, когда силы улыбаться, а иногда и заботиться о себе, у него пропадали, Сонхва под лампой у кровати читал книги. Камю, Хайдеггера и Марселя. Иногда Ницше. Он забывал обо всем, впиваясь взглядом в книгу так сильно, что Хонджуну иногда казалось, она превратится в камень или рассыплется пеплом.

Потом он поднимал глаза — с отчаянием таким глубоким, что захлебнуться.

— Почему философы, потратившие на это всю свою жизнь, так и не нашли, зачем нужно жить?

Хонджун содрогался каждый раз, как пронзительный, выворачивающий душу вопрос срывался с любимых губ. Но что убивало его еще больше — он никогда не знал ответов.

Как-то Хонджун — ненамеренно — услышал, как говорили Уен и Сонхва. Младший перебирал волосы старшего, что удобно устроился головой на чужих коленях. Они говорили о чем-то своем тихо, и Ким уже собрался было отойти от дверного проема, не отвлекая их, но один вопрос Уена заставил его нахмуриться.

— О чем ты думаешь, когда не можешь встать с кровати?

Вопрос грубый, прямой, в стиле Уена, и Хонджун уже хотел зайти да надавать подзатыльников за беспардонность, старший и так не очень себя чувствовал, изо всех сил улыбаясь, пытаясь веками скрыть появляющиеся трещины, но его остановил задумчивый голос Сонхва.

— Тебе так интересно?

— Мгм. — Уен — да неужели — неловко помялся, но продолжил: — просто ты выглядишь так, будто мысли твои и ты сам далеко-далеко. Так далеко, что не слышишь нас.

Сонхва помолчал какое-то время, после поерзав, но все равно оставшись на коленях младшего.

— Это немного похоже на то, как ты и сказал, Уен-а. Только что я почти и не думаю. Я будто в облаке, с замедленным течением времени, думать — словами, образами — так тяжело, будто сквозь запутанные нитки я пытаюсь ухватиться за них. Я слышу вас, каждый вопрос. — Пак замолкает, сглатывая и облизывая пересохшие губы. — Но голоса ваши словно за стеклом. И хотя в моем сознании пусто, так пусто, что становится страшно, я не могу зацепиться за них. Так тяжело вспоминать и складывать слова, что в итоге я просто молчу. У меня будто забрали все силы: я не могу поднять руку, я не могу встать, я не могу что-то внятное произнести, я не могу есть, я не могу думать. — Сонхва переходит на шепот, дрожащий: — У меня нет сил даже хотеть всего этого.

Уен поджимает губы, нагибаясь и обнимая хена, защищая от всего жестокого мира. Хонджун боится, что его сердцебиение слышно. Он мягко, слабо отталкивается от стены, на которую неосознанно облокотился, и уходит, слыша за собой:

— Но я всегда вас слышу. Всегда.

Периоды плохих дней были настолько редкими, насколько возможно, добавляя ко всему их не особо простую деятельность.

Но несмотря на то, насколько много было дней, как сегодня, — бурлящее счастье, забавное кривляние, громкий смех и, конечно же, сортировка вещей по цвету — они всегда были прекрасны.

Хонджун понимал, что увяз в Сонхва так глубоко, что даже его баловство находит очаровательным. Боже, что с ним вообще происходит. Даже факт того, что он подумал именно такими словами — уже о многом говорит.

На диване общем громко что-то восклицали Сан, Уен и Сонхва. Каким-то образом, будучи старшим и вроде как ответственным, рядом с этими двумя Пак и сам превращался в того еще ребенка. Хонджун, пришедший со студии, оперся плечом на дверной проем, скидывая рюкзак на пол.

Трое во что-то играли, громко смеясь и наигранно возмущаясь. Сан с Уеном могут сколько угодно прикидываться, что не хотят хена в своей компании хоть на камеру, хоть без — но все-то видят, как их глаза загораются, как улыбки расцветают, стоит Сонхва присоединиться к ним или поддержать сумасшедшую идею. Особенно, когда сам Хонджун ее не одобрял. О, во всем их лице читался полнейший экстаз, стоило затащить старшего хена в какую-нибудь авантюру.

— Привет, хен! — воскликнул Сан, заставляя других двоих оторваться от чего-то невероятно интересного в их руках. Уен вдруг захихикал, переводя взгляд с одного хена на другого. Сонхва сглотнул. Не нравится капитану это все.

Они определенно что-то задумали и втянули в это Хва.

— Привет, — он подошел к ним, рассматривая общую комнату. Подушки лежали на полу, но аккуратно. — Чем занимаетесь? — Он приподнял бровь, когда Усаны встретились глазами и попытались — неудачно — сдержать короткий хохот.

— Мы убирались, а потом играли в приставку. — Сонхва все больше хмурился, но блеск озорства и веселья лишь разгорался в его глазах.

— Хва-хен проиграл! — похвастался Уен.

— Да вы с Сан-и объединились против меня в индивидуальной игре, так нечестно. — Он притворно обиделся, надувая губы и толкая в плечо Чона, что продолжал подхихикивать, сжимая что-то в ладони.

— Ничего не знаем, за тобой наказание, — хитро сверкнул глазами Сан, поджимая губы.

— И какое же у тебя наказание, Хва? — Поинтересовался Хонджун, странное предчувствие. Вроде предвкушение, а вроде что-то не так. Сонхва покраснел сначала краями скул, но потом решительно встал, улыбаясь широко.

— Никакое, — он подмигнул ему, подходя быстро и притягивая к себе для поцелуя. Хонджун растерялся на пару секунд, после отвечая с таким же азартом, забывая про визжащих что-то Усанов. Мягкие губы сминались под его напором, сладкие немного, самые вкусные, и он… Блять, это что мята?

Он быстро отодвинулся от Сонхва, проводя языком по собственным губам. Весь его рот теперь покалывало холодом. Старший лишь усмехнулся, дуя слегка на приоткрытые губы все еще не осознающего предательства Хонджуна, и убежал в комнату. Уен — бедный, бедный Уен, которому он завтра отдельную лекцию прочитает — аж плакал.

— Ты бы видел свое лицо, хен! — пищал Сан, сползая в смехе с дивана.

Десна и язык неприятно кололо, губы и немного за ними воздух опалял холодом. Как же он не любил мяту именно поэтому. Даже паста зубная у него была мягкой. Эти два черта, втянувших Сонхва в свою авантюру, еще попляшут у него.

— Так это вы его испортили! — воскликнул Хонджун. Понятное дело, он не злился всерьез, сама ситуация и вправду была смешной.

— Кто бы говорил, «Джууун-а», — притворно протянул Уен, получая прямо по лицу подушкой.

— И вообще, это была идея Сонхва-хена, — добавил Сан, успевая закрыться от другой подушки, которую Хонджун поднял с пола.

Он удивленно выгнул бровь. Значит, старший сам это предложил? Прекрасно зная его отношение ко всему мятному? Как раз вовремя у Уена из рук выпала жвачка. Очень-очень мятная.

— Я с вами еще разберусь, — пригрозил Хонджун, понимая, что вряд ли в жизни найдет управу на двух сорванцов. Да и кого он обманывает — он их любит.

Капитан поднял с пола жвачку, закидывая сразу пару штук в рот под взгляды притихших младших.

— Хочет мяты — он ее получит.

И не обращая внимания на покрасневшие щеки парней — удивительная картина, на самом деле — он решительно направился в комнату, закрывая за собой двери. Сонхва, ожидавший немного другой реакции, пискнул под напором чужих губ и рук, что стягивали футболку. Полные губы податливо раскрывались, отвечая с равным желанием, удивленный возглас от знакомого мятного покалывания утонул среди первых тихих стонов.

А потом Сонхва, утомленный, с холодными ожогами от чужих губ и языка по всему телу, со слезами на глазах совсем немного сбивался с дыхания и срывал голос.

— А ты утверждал, что не любишь ничего мятного, — прошептал хрипло Сонхва, его грудь быстро вздымалась, украшенная красными отметинами.

— Ничего, — хитро усмехнулся Хонджун, также выравнивая дыхание и пододвигая его к себе ближе. — Но кого-то…

Сонхва смущенно — самое время, рассмеялся Ким — уткнулся ему в шею, что-то бурча.

Где-то здесь Хонджун понял, что окончательно пропал.

Потому что какой же он очаровательный.

Когда у них появились новые общежития — немного грустно, но теперь у каждого своя комната, да и это лишь свидетельство их успеха — они все ввосьмером все равно собирались часто вместе. Нередко можно было встретить кого-то «не отсюда» в любой из новых квартир. Хонджун предпочитал наведываться к Сонхва, а не наоборот: комната старшего была уютной, опрятной и вся напоминала лишь о нем.

— Ты просто боишься, что я увижу твой беспорядок. — Ухмыльнулся Пак, когда капитан в очередной раз упал на его кровать.

— У меня нет беспорядка, — пробурчал Хонджун, пропуская мимо ушей саркастическое «ага, кому ты это рассказываешь». — Там опять Сан и Юнхо пришли к Уену. У тебя спокойнее.

Сонхва лишь усмехнулся, качая головой, продолжая что-то рассматривать на ноутбуке. Свет от экрана скользил по красивому лицу, заставляя сердце Хонджуна на секунду замереть. Опять. Как и каждый день, когда он смотрит на старшего.

— Я люблю тебя.

Сонхва дергается, удивленно смотря на капитана. Хонджун же просто качает головой, да улыбается нежно. Черт, и когда он сам стал таким сентиментальным.

— Я тоже люблю тебя, Джун-а. — Улыбка широкая-широкая, в глазах — яркие звезды и галактики.

Он не знает, сколько еще будет плохих и ужасных дней, но сделает все, чтобы их было как можно меньше. Чтобы звезды эти всегда сверкали, указывая путь самому Хонджуну.

Потому что он всегда напомнит Сонхва, насколько тот прекрасен.