Work Text:
— Мишкаааааа, опять без шапки, придурок, — щебечет Ленка. — А чего с такой кислой миной?
Стреляет глазками, сжимает розовые губки в тонкую нить, поправляет коротенькую юбочку, явно не предназначенную для суровой сибирской зимы.
— С обычной миной, — вяло отбиваюсь и пробираюсь в сталинку через сваленную гору курток и шуб в коридоре. — Чё пристала-то?
— Новый год, алё! — она хватает меня за локоть и останавливает. — Скоро желание загадывать будем!
Пока Ленка суёт всем по клочку бумаги, я запихиваю куртку в общую кучу. «Да-да, желаний у меня — хоть завались», — шарю глазами по сторонам, выискивая рыжую макушку. Ещё не пришёл — ну и хрен с ним. Больно надо.
Отлипаю от Ленки и засовываю полученный обрывок в карман джинсов. Писать там нечего — кроме как “можно я исчезну с этой тусы?”.
Как только Ленка сваливает — облегчённо выдыхаю и прохожу на кухню. Девчонки всё никак не могут определиться, какой из пяти однотипных новогодних плейлистов врубить. Кто-то толкается у окна, орёт: «С Наступающим!» — и чокается, а я подхватываю со стола банку уже изрядно тёплого пива.
У ёлки в зале обнимается парочка, снимает сторис, а свет гирлянды режет мне глаза. Падаю с пивом на полупустой диван и зажмуриваюсь.
— Опа, Мишка, — раздаётся где-то за спиной, и я едва не давлюсь. Не пришёл он, ну конечно.
— Свали в туман, а. Хотя бы сегодня, — даже не оглядываюсь. В горле пересыхает. От мысли, что до него пара шагов, сводит живот.
Не видеть бы эту невыносимую рожу ещё много долгих и счастливых лет — осталось лишь написать на бумажке, сжечь и выпить под куранты. Чем не желание?
Эрик приземляется рядом, озирается по сторонам, затем переводит взгляд на меня. И расплывается в своей широченной улыбке — аж сглатываю от неожиданности.
Прикусываю язык — пиво всё же идёт не в то горло. Давлюсь, хриплю. По спине хлопают — хочется врезать в ответ, но сделать это, скорчившись от нехватки кислорода, сложно.
Когда попускает, ухмыляюсь, вскакиваю с дивана и валю снова на кухню — за пивом, чипсами, да чем угодно. Лишь бы подальше от него. Ловлю носом запах мандаринов и дешёвого шампанского. Огибаю Ленку, едва не попадая в её горячие объятия. Тяжело вообразить, чтобы кто-то мог от неё отбиться. Я вот слиться с празднования нового года так и не смог.
— А тебя тут Эрик искал, — бросает кто-то сбоку. Стопорюсь у холодильника.
Кто вообще называет сына Эриком? Мы, блять, в богом забытой Сибири. Что не так в головах у его родителей? Тут максимум «Серёга» и «Витёк», а у них — Эрик, блять, Смирнов.
— Виделись уже, — выдавливаю я, пока лезу в холодильник за хмельным.
«На ближайшие пару лет контакта достаточно», — это вслух не произношу. Оборачиваюсь к выходу и застываю у дверного косяка: Эрик уже по привычке прицепился к какой-то белобрысой девчонке — явно новенькой в компании и о «любвеобильности» нашего Смирнова не в курсе.
Отмираю, затыкаю рот холодным пивом и чешу в зал, стараясь сильно не коситься на парочку у окна. Когда прохожу мимо, кажется, слышу даже звуки причмокивания.
Сажусь на диван, делаю большой глоток и сверлю паркет «ёлочкой». Слышу улюлюканье, поднимаю голову — и вмазываюсь взглядом в Эрика: растрёпанного, с мокрыми от пота висками. На влажной коже даже веснушки выглядят ярче. Он целует взасос всё ту же блондинку, что громко смеётся и неловко смазывает свою помаду с его щеки. Эрик на секунду отрывается от неё, машинально стирает остатки помады — и впивается раскосыми глазами в меня.
Не выдерживаю, подрываюсь и вываливаюсь на балкон — в чьих-то домашних тапках и в чужой куртке нараспашку. Кто ж по пьяни разберёт — где в куче барахла «твоё»?
Вжимаюсь руками в холодные металлические перила, опускаю взгляд на заснеженный тротуар и украшенные гирляндами деревья. Те мерцают — я дрожу. И даже не от холода.
— Мииииииш, — раздаётся над ухом знакомое, ровное, а у меня вдруг сводит челюсть. — А чего ты ушёл?
«Почему ты вообще здесь, а не со своей очередной девчонкой?» — едва ли не вылетает из моего рта. Осекаюсь. Молчу.
Он встаёт рядом, касается ладонью моего плеча. Вздрагиваю, хочу оттолкнуть — ноги становятся ватными.
— Чего тебе? — устало уточняю, пока перед глазами пробегают грязные картинки этого вечера. — Ты, кажется, был очень занят.
Прищуривается. Сверлит меня своими зелёными глазами — его лицо озаряет улыбка, а я же буквально впечатываюсь в опору балкона.
Эрик скользит по мне — вниз, вверх — и задерживается. Чуть наклоняет голову и бросает:
— А ты что, ревнуешь?
Таким простым, обыденным тоном. Будто булку хлеба в магазине спрашивает — а не чувства мои препарирует у всех на виду.
— ЧСВ уйми, — советую и на этот раз смотрю прямиком ему в глаза. — Не у всех на тебе мир клином сошёлся.
Посильнее кутаюсь в куртку, пытаясь отыскать в чужом кармане сигарету. Или хотя бы сраный вейп. Пусто — и в карманах, и внутри.
— По лицу твоему вижу, что врёшь, — говорит он и перегибается через перила, а у меня ёкает сердце.
— Ты что делаешь?! — хватаю его за руку и тяну обратно, сжимаю запястье — чуть сильнее, чем надо. — Совсем больной?
Проводит рукой по рыжей шевелюре, взъерошивая пряди. Потом накрывает мою кисть ладонью. А следом скользит вниз и суёт руку в карман моих джинсов — сразу в нужный. Будто знал.
Пытаюсь вспомнить, когда мы вообще могли перейти на дружеские касания. От пробивающего тело тепла ведёт.
— Руку убрал, — скорее тихо прошу, чем приказываю.
Придвигается ближе — пальцы шарят внутри, что-то ищут. Смотрит на меня слишком внимательно, чуть склонив голову. Будто пытается прочитать.
Я изображаю максимальное безразличие, хмыкаю. А потом вдруг чувствую, как пропадает давление его ладони: пальцы выскальзывают — и вместе с ними на мгновение мелькает мой смятый клочок. Эрик что-то быстро чиркает на нём шариковой ручкой и резво засовывает его обратно, словно ничего и не было.
— Ладно, — говорит тихо. — Убрал. Доволен?
Ничего не отвечаю. Отворачиваюсь, чтобы не выдать лицо. Не дышу.
Эрик опирается спиной о перила, запрокидывает голову к небу. Светлые ресницы подрагивают, хотя глаза даже не моргают.
Ловлю себя на мысли, что лучше бы он кинул очередную тупую шутку. А не стоял тут, позволяя мне залипать на его резко очерченный кадык, дорожку вен и губы, всё ещё мокрые от чужой помады.
Нервно сглатываю. В голове щёлкает прошлый новый год: задний двор общаги, водка, снег. Его тихое: «С девчонками — проще». Меня тогда выворачивало — вовсе не от водки. Но посыл я понял. Убедил себя, что отошёл, смирился. Только не заметил — сам устал от этой лжи.
Не замечаю, как Эрик оказывается ещё ближе. Мысленно сжимаюсь, боясь даже подумать о чём-то таком.
— Миш, — возвращает в реальность его голос. — Я… Ты же помнишь, что я тогда ляпнул?
Я хочу, чтобы он заткнулся. Заклеил себе рот. И никогда больше не кидал мне такое в лицо.
— Не начинай, — прошу. — Не надо.
— Я и не начинаю, — едва слышно отвечает он. — Мне очень сложно с тобой, Миш.
— Сложно? — повторяю, пробуя слово на вкус. — Ну так не лезь.
А внутри что-то дёргается. Не от злости — от того, как спокойно он это говорит. Как будто и не мне весь прошлый год доказывали, насколько с девчонками «легко».
Пытаюсь вдохнуть — холодный, острый воздух сушит горло, режет грудь. Я стискиваю зубы. А у него на лице — «ну так что?». По какой-нибудь дурацкой логике этой ночи мы сейчас должны поцеловаться. Как в долбанном кино.
Вижу, как он сокращает расстояние, проводит ладонью по моей груди. Ещё мгновение — и я услышу ритм его дыхания.
Я же пытаюсь делать вид, что мне всё равно — это единственное, что у меня когда-то получалось.
— Да, я идиот, — выдыхает он. — С девчонками проще, а с тобой нихера не понятно.
Его голос становится тише:
— Как оказалось, клинит меня на тебе.
Эрик наклоняется — и губы у него совсем рядом, так близко, что я уже ловлю тепло своими губами. Он даже прикрывает глаза…
— Не надо, — шепчу. — Пожалуйста.
И в последний момент вместо поцелуя просто касается лбом моего лба — коротко, неловко, будто извиняясь за саму идею. Моргает медленно, выпрямляется и послушно отступает — ровно настолько, чтобы я снова мог дышать, и одновременно — чтобы стало пусто.
— Ладно, — кивает, и между нами повисает молчание.
Следом из комнаты доносится визг:
— Сейчас будут куранты! Сюда идите, блин!
Ленка выскакивает на балкон, быстро бурчит: «Ну и холодрыга» и мгновенно уносится.
Эрик смотрит в сторону двери, потом — снова на меня. Кидает короткое: «Пойдём, а то не успеем», — и скрывается внутри.
Залипаю на жёлтые огоньки гирлянд, ловлю взглядом редких прохожих и, кажется, наконец успокаиваюсь. Стою ещё немного, потом выдыхаю, пихаю руки в карманы и достаю тот самый клочок. Сдвигаю брови, закусываю до боли губу. Ошарашенно пялюсь в размашистое «НЕ ВРАТЬ.». Точка в конце бьёт, как обвинение.
Кошусь на Эрика сквозь балконное стекло — пока тот сверлит меня глазами в ответ. Хочется сказать: «Ты нахрена, придурок, там поставил точку?».
Стоит открыть дверь — шум ударяет в лицо, как горячая волна. Звон бокалов бьёт по ушам, и кто-то тут же врезается плечом, извиняется и смеётся. Улавливаю чужие сладкие духи и запах лака для волос. Поднимаю глаза — та самая блондинка ловит мой взгляд. Пьяная, неуклюжая. И совсем какая-то лишняя. Шатается мимо и оседает по другую сторону стола.
Эрик стоит поодаль и даже не ищет её глазами. Смотрит лишь на меня. Ещё сильнее сминаю свой огрызок, поджигаю — от чьей-то зажигалки. Пепел сыпется в шампанское. Бокал едва держится во всё ещё потных ладонях.
На двенадцатом бою курантов Эрик оказывается рядом. Задевает моё плечо своим, поднимает бокал с остатками чёрного пепла и чокается. Тихо — без пулемётной очереди из шуток и неоднозначных фраз.
Батареи шпарят, а меня знобит. Глупо пялюсь на него, будто в этой хате мы совсем одни.
Наклоняется ко мне, дышит в ухо и произносит:
— Давай… попробуем нормально?
Тело пробивает дрожью. Открываю рот — но слова застревают.
— Только… без этого всего, — добавляет он почти шёпотом.
Страшно. Я киваю.
Хватит.