Work Text:
Последние две недели перед Рождеством в полицейском участке проходили суетливо не только из-за закрытия отчётного квартала, но и по другой причине. То, что Хойер уже давно вёл политику наибольшего сближения среди коллег, Гита заметила примерно на вторую неделю, как начала работать в участке. Такие альтруистические инициативы наставника она ни в коем случае не осуждала, наоборот, было приятно иногда отвлечься от монотонной, а иной раз и неприятной рутины, чтобы поздравить коллегу с днём рождения или отметить какой-то праздник. Блом нравилось чувствовать причастность к чему-то большему, а не просто приходить и уходить согласно расписанию, да и общий стресс полицейских это снимало.
В этом году с праздниками у Гиты не заладилось. Возвращение из неприветливого Сённер Эсне в дождливый Копенгаген оказалось сумбурным и приправленным дурными мыслями о дурных людях. Праздничные украшения, суетливые выборы подарков и намеченные планы на выходные — всё это было бесконечно далеко от Блом, словно в параллельной реальности. Тем неожиданнее было Блом, когда она уже собиралась дойти до своего рабочего места, как проход перегородила Лекса. Увидев напротив голубые глаза, так и пышущие энтузиазмом, Гита помотала головой, отгоняя посторонние мысли.
— Гита, привет! Тяни шарик! — стажёрка протянула чёрный мешок ближе и загадочно улыбнулась.
— И тебе привет… — Блом оторопела моргнула и уставилась в кромешную тьму мешка, словно там могло сидеть что-то, что откусит ей пальцы по локоть. — Что это?
— Твоё праздничное настроение! — уверила Лекса, улыбаясь ещё сильнее. — Мне Хойер поручил провести что-то праздничное!
Лекса Браун не совсем походила на полицейскую, даже не потому была ещё стажёркой, что провела в отделе четыре месяца, а из-за внешности. Как-то не сочеталось младшее офицерское звание с миловидной внешностью, голубыми глазами и неизменной пшеничной косой на один бок. И почему-то сейчас, глядя на её энтузиазм, Гите сложно было придумать кого-то более подходящего для проведения подобного мероприятия.
— Хорошо, — губы Блом тронула улыбка. — В чём суть?
— Новогодняя ёлка работает почти как служба знакомств: кто повесит такую же игрушку, как ты, будет твоей парой на празднике! — гордо рассказала Браун, но, увидев, как удивлённо искажается лицо напротив, поспешила добавить. — В том смысле, что… вам нужно будет обменяться подарками… Но тут всё просто, я ведь просила всех написать, кто что хочет.
Пока Лекса затараторила дальше, Гита достала из мешочка красный шар с нарисованными белой эмалью ёлочками и кивнула, с сомнением глядя на яркий шар. «Пара». Звучало как-то по-детски, по-школьному. Но Браун, кажется, искренне верила, что это сплотит коллектив. И, возможно, в этом был свой резон — проще обмениваться подарками по такой схеме, чем тянуть жребий в общем чате.
— О-о-о… — многозначительно оценила Лекса и сделала какие-то пометки в блокноте, а потом протянула сложенную в четыре раза бумажку девушке. Следя взглядом за тем, как на лице Блом проступает откровенное непонимание, добавила, понизив голос: — Лауритцен…
Гита поперхнулась на вдохе и оторвала взгляд от своего шара, стоило ей услышать эту фамилию. Судьба или издевалась над ней, или упорно во что-то тыкала Блом. С самой первой встречи и дурацкого зонтика Гита чувствовала невысказанное напряжение между ней и Мадсом. Но не такое, с некомфортным молчанием, а скорее заряженное каким-то манящим электричеством.
— А что, если человек не хочет участвовать? — спросила Блом, глядя куда-то мимо плеча Лексы, в коридор, где мелькали фигуры коллег.
— Хойер сказал, что участие добровольно, — Браун наконец уловила её настроение, и энтузиазм слегка поугас. — Но он очень надеется, что все присоединятся. Ты же не откажешься, да, Гита? Даже Мадс уже свой шар повесил.
Последняя фраза была произнесена с такой невинной убедительностью, что у Гиты не осталось аргументов. Вообще-то она задала свой вопрос, будучи исключительно уверенной в том, что Лауритцен бы в таком никогда не поучаствовал, но… сюрприз. Это было странное, даже отчасти невероятное стечение обстоятельств, которое вновь столкнуло их вместе, но на сей раз Блом почувствовала приятное удовлетворение. Мог попасться кто угодно, практически любой сотрудник участка, с которым она даже знакома не была, а выпал Мадс. Тот самый, от которого так гулко сердце стучало, а мысли иной раз при взгляде терялись. И тот самый, что кривовато и торопливо написал в своём листке «кактус». Гита даже перечитала пару раз, чтобы убедиться, что её не подводит ни зрение, ни разум.
— Он сам это написал? — спросила Блом, и голос прозвучал чуть более растерянно, чем она планировала.
— Ну да, — Лекса пожала плечами, явно не понимая причины такого пристального интереса. — Я решила, что так будет проще и комфортнее, если все сразу напишут примерные пожелания.
— Хорошо, — машинально кивнула Гита, на этот раз больше для себя. — Спасибо, Лекса.
— Не за что! Главное, купи подарок до вторника! — стажёрка уже отворачивалась, чтобы поймать кого-то ещё в коридоре.
Блом подошла к искусственной ели, стоявшей хоть и в углу, а всё же на самом видном месте, аккуратно нацепила шар на свободную ветвь. Взгляд девушки невольно зацепился за такой же красный шар с белыми ёлочками, висевший чуть выше её роста.
Подойдя к своему рабочему месту, Гита включила компьютер и, пока система загружалась, обвела взглядом зал. Лекса торжественно подходила к каждому и объясняла правила игры. Кто-то смеялся, кто-то отмахивался, но в целом идею, казалось, встречали благосклонно. Даже Рита из отдела по борьбе с киберпреступлениями, поймав взгляд Блом, показала ей свой шар — синий в серебряных звёздах — и едва заметно пожала плечами, дескать, чего не сделаешь ради тишины и спокойствия. Звук вентиляторов компьютера слился с общим гулом участка — где-то печатал принтер, кто-то громко обсуждал по телефону дело, пахло старым картоном и кофе. Обычная жизнь.
Во время обеденного перерыва в комнате отдыха царило необычное оживление. Коллеги, обычно погружённые в бутерброды и телефоны, теперь показывали друг другу вытянутые шары, смеялись, строили догадки. Хойер, довольный, как слон, пил кофе и одобрительно кивал, наблюдая за суетой, организованной с его подачи. Гита увидела Лауритцена в столовой, он сидел за дальним столиком, склонившись над тарелкой супа, и параллельно просматривал какие-то бумаги. Полностью погружённый в работу, Мадс что-то помечал карандашом. Блом взяла свой кофе и подсела к Саафа, отвечая на её расспросы о праздничных планах какими-то неопределёнными фразами. Она чувствовала себя школьницей, которая знает секрет, и этот секрет сидел в двадцати метрах от неё и ел суп.
В течение дня ёлочный шар маячил в поле периферийного зрения. Когда Гита ходила за документами, то невольно взглянула на ёлку, установленную в углу общего зала. Она была чуть потрёпанной временем, искусственной, но стремительно обрастала игрушками. И там, на одной из средних веток, висел шар Мадса, точно такой же красный с белыми ёлочками.
Для Блом кактус оказался сущим адом. В обеденный перерыв она пыталась найти в интернете другие значения этого слова, где угодно: в профессиональном сленге, в близких к датскому языках, в грамматических словарях и в таких недрах интернета, в которые вряд ли бы залезла по доброй воле. Но любая комбинация поискового запроса приводила её на растениеводческие форумы и в справочники по ботанике. Не утешил даже вычитанный интересный факт, что некоторые кактусы содержат в себе психоактивный мескалин.
Кинутый в чат с друзьями клич собрал лишь настороженное «Гита, не хочешь взять отпуск?», насмешливое «Ты в садовники подалась?» и до предела гиперактивное «Мадс — этот тот невероятно горячий красавчик?!» от Саги. Она же потом, проведя теоретические исследования, сказала, что среди ассортимента взрослых игрушек ничего с таким названием нет. На что Блом справедливо возразила, что даже не думала об этом. Правда, следующий час за подписанием бумаг не обошёлся без неприличных мыслей об этом.
Тщетные размышления и изыски ни к чему не привели, так что Гита решила пойти по пути наименьшего сопротивления. А потому что Лауритцен сам виноват, если имел в виду что-то другое. А может, он просто хотел самый обычный кактус. Или, может, это был тест, чтобы посмотреть, станет ли она, как обычно, придумывать сложности там, где их нет.
В назначенный день, ближе к полудню, сияющий Хойер собрал всех в общем зале. Он стоял возле нарядной, теперь уже почти полностью увешанной шарами и фигурками ёлки, потирая руки. Вокруг все находились в состоянии праздничного аффекта, и Гита нашла глазами Мадса. Он, заметив это, неожиданно отвёл глаза и что-то пробубнил. Вероятно, ему просто не нравилась эта суета вокруг.
— Коллеги! — голос Хойера звучал чуть громче обычного, перекрывая общий гул. — Благодарю всех за участие в нашей небольшой предпраздничной инициативе. Надеюсь, это добавит нам всем немного тепла в эти тёмные дни. Браун, пожалуйста.
Лекса, стоявшая рядом у ёлки, энергично кивнула, ознаменовав начало этой суеты. Её речь была хоть и короткой, но более эмоциональной и яркой, нежели у начальника, так что чувствовалось, что Браун в своей стихии. Когда стажёрка объявила, что можно обмениваться подарками, Блом медленно подошла к Мадсу, который выглядел чуть озадаченным и стоял с сжатыми в тонкую полоску губами. В животе у Гиты неприятно заныло, а пальцы девушки посильнее сжали маленький горшок с кактусом…
— Привет, — Лауритцен всё же поднял взгляд на неё и коротко улыбнулся.
Мадс затаил дыхание, глядя на Гиту. Особенно ничего не поменялось в её образе, однако Лауритцен не мог перестать смотреть на красоту девушки. Увидь он на ком-то другом блестящую кофту с коротким рукавом и юбку-карандаш, наверняка бы поморщился и поспешил отвести взгляд на что-то ещё. Но Блом… Гита выглядела в этом невероятно сногсшибательно, прибавив к нарядной одежде ещё и лёгкую укладку и макияж. Чёрт возьми, Мадс был очарован ещё больше чем обычно.
— С праздником, — не давая опомниться ни себе, ни ему, Блом протянула кактус. Маленький такой, хоть и выбранный со старанием и надеждой.
На лице Мадса отразилось удивление, слишком живое, чтобы списать это на приятную неожиданность. Он неловко смутился и тоже дотронулся до горшка.
— Кактус? — детективный способности Лауритцена не подводили.
Гита покосилась на растение. Кактус.
— Ты сам написал в записке… И вообще, он украсит твоё рабочее место…
— Гита…
— Тем более он такой же колючий, как ты…
— Ги-и-ита.
— Ну хочешь, себе оставлю…
— Гита!
Она едва заметно дёрнулась, наконец переводя взгляд на Мадса. На удивление, он не только не злился, но и вполне себе улыбался. Блом даже опешила. Мадс Лауритцен, который весь день проходил более хмурым, чем обычно, напряжённо разговаривал о праздниках, сейчас стоял и улыбался ей так искренне, что подкашивались колени. Глаза напротив лучились какой-то несвойственной Мадсу нежностью, а на гладко выбритых щеках красовались ямочки. Лауритцен чуть сместил ладонь ниже и накрыл руку Гиты своей, совершенно не беспокоясь, как глупо со стороны может выглядеть то, что они вместе сжимают несчастный кактус.
— Всё хорошо, — Мадс искренне улыбнулся. — Я просто не думал, что кто-то правда подарит мне кактус. Это казалось… безопасным вариантом в любом случае. Но он чудесен, спасибо, Гита… Только, боюсь, я всё же нарушил правила игры, и у меня нет для тебя подарка. Кажется, я не очень понял, что именно ты просила.
Блом напряглась, но тут же выдохнула. Звучало не так страшно, можно было отмахнуться, но ведь… Она попыталась восстановить в памяти момент, когда, как и все, писала на листочке пожелание для подарка, однако не сработало. Лауритцен смущённо кашлянул, истолковав молчание как обиду:
— Я понимаю, что разочаровал тебя с этим, тем более перед праздником, это ещё более некрасивый жест с моей стороны… — тираду оправданий Мадса уже было не остановить. — Мне явно нужно было сразу сказать, что я не смогу.
— Лауритцен, — Гита качнула головой.
— Знаю, — перебил её мужчина. — Стоило подойти и уточнить, что конкретно означала твоя записка, а не тянуть до последнего, придя с пустыми руками.
— Мадс! Я… — Блом тронула его за локоть, призывая замолчать.
Умолкли оба: Лауритцен от неожиданности столь интимного жеста, Гита, смущённая собственным порывом. Встретились взглядами, и оба почувствовали, что в зале стало теплее на пару градусов. Блом очень сильно не хотелось отпускать мужчину, да и он, кажется, против не был, поэтому молчание затянулось. В льдистых глазах Мадса, помимо обычной участливости, сейчас было намного больше переживания и тягостного ожидания, словно от слов Гиты зависела вся его жизнь. Убрав руку, Блом смущённо кашлянула, искренне понадеявшись, что её щёки не украшает предательский розовый румянец.
— Ничего страшного, — заверила его Гита. — По правде говоря, я даже не помню, что написала.
Лауритцен облегчённо выдохнул, хотя и было заметно, что его удивило такое признание. Видимо, он ожидал более бурной и обиженной реакции, как от любой другой женщины. Но Блом опять удивляла Мадса, к чему он вновь готов не был. Только она могла так безошибочно вскрывать его холодную броню и проникать внутрь, согревая своей улыбкой и лучистым взглядом карих глаз. Несмотря на улетучившийся стыд, Лауритцен всё ещё чувствовал себя неудобно из-за отсутствия подарка для Гиты и медленно вытащил из кармана листочек.
— Я бы очень хотел тебе с этим помочь, — Мадс протянул ей бумажку, чувствуя, как по кончикам пальцев бегут электрические разряды. — Если позволишь, конечно.
Чуть хмурясь от собственного провала в памяти, Блом развернула лист, и взгляд её замер на одном единственном слове. Пожалуй, зря она сетовала на кактус, это было проще и прозаичнее, чем аккуратно выведенное, даже не её почерком, одно единственное слово: «смелость». На секунду Гита оторопело подняла взгляд на мужчину, пытаясь разобраться в происходящем. Спустя несколько минут молчания на фоне общего возбуждённого гула до Блом дошло, и она медленно покачала головой, понимая, что к чему. Алекса атаковала её этим вопросом долго и каждый раз не в самый удобный момент, так что в какой-то момент Гита просто буркнула первое, что пришло на ум. Смелости ей действительно очень хотелось — они с отцом впервые за долгое время договорились отметить Новый год вместе, так сказать, начать всё с чистого листа. И, откровенно говоря, Блом боялась.
— Не думал, что у тебя недостаток в смелости, — качнул головой Лауритцен.
— Лекса поняла всё слишком буквально, — Гита хмыкнула, комкая листочек, словно это могло убить неловкость, возникшую между ними. — Кажется, тогда я думала о том, что у меня будет самый неловкий праздник за последние пару лет, и смелость мне пригодится.
Мадс аккуратно накрыл её кулак тёплой ладонью и вынудил разжать пальцы, освобождая многострадальную бумажку. Их взгляды вновь встретились, не видя никого кроме. Вокруг коллеги смеялись, разворачивали подарки и обменивались впечатлениями. Весь этот гул голосов нарастал, но для них двоих он словно отступил.
— Самый неловкий праздник? — переспросил Лауритцен, давая ей фору или отшутиться, или ответить серьёзно.
— С отцом, — выдохнула Гита, удивляясь собственной откровенности. Она не планировала этого говорить, особенно здесь, среди мишуры и всеобщего веселья. — Мы… давно не отмечали праздник из-за… воспоминаний о маме, но в этом году договорились встретиться.
Мадс молча кивнул, его пальцы слегка разжались, но не отпустили её руку полностью, будто давая выбор: отстраниться или оставить всё как есть. Блом не отстранилась.
— И теперь боишься, что будет неловко? — уточнил он.
— Боюсь, что мы будем сидеть, делать вид, что всё в порядке, и… — поправила Гита, снова глянув на смятый листок. — И на этом всё закончится.
— Это не стыдно, Гита, — ободряюще улыбнулся Лауритцен. — Ты можешь сочетать в себе и отличные оперативные навыки, и испытывать волнение перед чем-то простым. Это не делает тебя хуже, только живой.
— Знаю, — Гита смущённо кивнула. — Спасибо, Мадс.
— Тем более, как я уже говорил… — Мадс смущённо откашлялся, отпуская её руку. — Я хочу тебе помочь. Если тебе будет легче, могу даже прийти на этот ужин.
Блом смотрела на него, пытаясь найти в его глазах намёк на шутку, но Лауритцен смотрел серьёзно, чуть вопросительно, с привычной напряжённой собранностью, которая сейчас смягчалась неуверенностью. Он действительно предлагал это.
— Прийти… на ужин? — Гита повторила глухо, больше для себя, чем для него.
— В качестве моральной поддержки, — пояснил Мадс, на мгновение отводя взгляд, будто изучая ёлку, потом вернул его обратно. — Если, конечно, это не будет выглядеть странно. Я могу быть… коллегой. Просто коллегой, у которого нет планов.
Он говорил немного быстрее обычного, выдавливая слова, и Блом вдруг с неожиданной ясностью осознала, как Лауритцену сейчас неловко. Этот человек, всегда такой собранный и несколько отстранённый, стоял и предлагал себя в качестве живого щита против семейной неловкости. Это было так непохоже на него, что отпали последние сомнения в искренности.
В животе у Гиты снова заныло, но теперь это было не от тревоги, а от чего-то тёплого и нежного. Она представила его за праздничным столом с отцом, и странным образом картинка не вызывала отторжения. Наоборот, присутствие Мадса помогло бы Блом, он бы не болтал лишнего, не суетился, а просто сидел бы рядом. Как её собственный спасательный круг.
— Ты правда не против? — спросила Гита уже серьёзно, изучая его лицо. — Это будет… очень тихий, возможно, немного грустный вечер. И уж точно не похожий на праздник.
— Без проблем, Гита, абсолютно без проблем, — пожал плечами Лауритцен. Его палец осторожно, будто проверяя, не уколется ли, провёл по колючке кактуса.
***
Они встретились за полчаса около выхода со станции метро, как и договаривались. Гита была в томительном предвкушении от всего сразу, а Мадс просто готов был подставить плечо в случае чего. Сегодня Лауритцен не оплошал и протянул аккуратную коробку, и Блом не удержалась, распаковав упаковку прямо на улице. Внутри, аккуратно завёрнутая в мягкую ткань, лежала пара очень хороших, дорогих на вид кожаных перчаток. Гита надела одну перчатку, идеально подошедшую на её руку, и сжала кулак, чувствуя удобную посадку. Кожа была мягкой, внутренняя часть — тёплой, из тонкой шерсти. Это был прекрасный, продуманный подарок.
Пока они шли по улице до дома её отца, то много разговаривали о праздниках, постепенно узнавая друг о друге больше. Мадс оказался не таким занудным и скучным педантом, как казалось Блом, а очень даже живым и умеющим веселить и веселиться человеком. Он с удивлением отметил про себя, что Гита не только умной и очаровательной, но ещё и невероятно чуткой и искренней.
Отец, уже одетый в праздничный свитер, без которого не обходился, открыл им достаточно быстро. Предупреждённый о госте, он невероятно внимательно разглядывал Лауритцена, пока тот надевал гостевые тапочки с изображением лосей и аккуратно вешал пальто на вешалку.
— Папа, это Мадс, — Гита говорила медленно, словно пыталась оттянуть неминуемый атомный взрыв. — Мадс, это мой отец.
На удивление, мужчины обменялись неуверенными улыбками и крепким рукопожатием, а потом Мадс отдал хозяину дома бутылку хорошего шампанского. Первые десять минут прошли в почти ритуальных движениях: разложить салат, передать хлеб, налить минеральную воду, зажечь свечи. Разговоры вертелись вокруг самых безопасных тем: погода, пробки в центре города из-за предпраздничных распродаж, как район изменился за последние годы. Блом ловила себя на том, что говорит слишком быстро, и заставляла себя замедляться, а Лауритцен внимательно слушал и вставлял короткие, уместные реплики.
Наступила пауза, и Гита чувствовала, как невысказанное начинает давить на виски. Она посмотрела на отца, на его руки, медленно режущие мясо. Этими же руками он когда-то качал её на качелях во дворе, учил кататься на велосипеде и обнимал их с мамой… Но повторить вкус рождественской утки, которую делала мама, у отца так и не получалось, хотя рецепт оставался всё тем же. В глазах Блом горько защипало, и она прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не расплакаться прямо сейчас.
— Мама всегда делала этот соус с брусникой к рождественской утке, — неожиданно для себя сказала Гита. Слова вырвались сами, тихо, но в тишине комнаты прозвучали громко.
— Да, — отец рвано выдохнул. — Она просила меня каждый год покупать свежую бруснику. Говорила, во вкусе разница.
Ещё одна пауза, но теперь в ней не было ледяной стены. Была просто грусть, общая и узнаваемая, даже Лауритцен с сожалением положил руку на ладонь девушки. Её отец жест заметил, но ничего не сказал, лишь хмыкнул. По лицу мужчины было сложно сказать, поверил он в то, что Мадс «просто коллега», или нет.
— В этом году у нас в участке был обмен подарками, — осторожно начал Лауритцен в попытке разрядить тишину. — Не то чтобы всем идея понравилась, но все участвовали и радовались, потому что… это важно. Попытка сблизиться.
— Попытка сблизиться, — повторил отец Гиты. — Это важно. Мы с… с её мамой первый Новый год после свадьбы встречали на кухне в общежитии. Ёлку сделали из ветки, украсили ватой и фольгой от шоколада. Было весело.
Он продолжал рассказывать, а Гита слушала, и ком в горле понемногу рассасывался. Кажется, мужчина впервые позволил себе делиться воспоминаниями о своей жене. Разговор после этого потёк легче, напряжение спало. В фокусе темы неожиданно оказался сам Мадс, подвергшийся осторожному допросу о своей семье, работе и интересах. С честью державшийся Лауритцен отвечал просто, без лишних деталей, но и без закрытости. Потом Блом добавила пару историй из работы, и атмосфера окончательно стала приятной. Отец даже усмехнулся, услышав про ёлку-сводницу.
Когда вставали из-за стола, чтобы перейти к кофе, мужчина взял дочь за плечо — быстро, почти неловко.
— Спасибо, что пришла, — сказал он тихо. — И… спасибо, что привела гостя. Мне нравится, как он на тебя смотрит… Как я на твою маму, когда уже понял, что пропал, но ещё не осмелел, чтобы пустить в ход обаяние.
Гита улыбнулась, накрыла его ладонь своей, а потом отпустила на кухню. Пока отец возился с кофемашиной, они с Мадсом оказались у окна в гостиной. За стеклом медленно падал мелкий, колючий снег, растворяясь в жёлтом свете фонарей и отблесках гирлянд на окнах.
— Всё в порядке? — так же тихо спросил Лауритцен.
— Да, — Гита ответила искренне. Она посмотрела на его профиль, на спокойные, внимательные глаза, наблюдавшие за снегом. — Спасибо, что ты здесь. Это очень помогло.
— Я ничего не делал, — он пожал плечами.
— В том-то и дело, — Блом несмело положила голову на плечо Мадса. — Ты просто был. И это то, что было нужно.
— Ты же сама справилась бы, — Лауритцен склонил к ней голову, и в его обычно строгом взгляде было что-то неуловимо мягкое. — Но я рад, что был здесь.
Отец Гиты принёс кофе и рождественское печенье из магазина. Так они сидели ещё около часа, разговор тёк медленно, с долгими, но уже не тягостными паузами. На прощание мужчина вновь пожал руку Лауритцену, но уже дольше и серьёзнее, словно что-то хотел сказать этим жестом.
— Заходите вместе ещё, — сказал он, и в его словах не было пустой вежливости.
— Спасибо за приём, — с той же искренностью ответил Мадс. — Рад был познакомиться.
На улице стало заметно холоднее, снег хрустел под ногами. Пока шли в сторону дома Гиты, вновь разговаривали, перебирая всевозможные темы. Все невысказанные слова, всё напряжение, что копилось между ними с первого дня, растворилось в этом простом касании. Блом позволила себе расслабиться, и впервые за долгие недели она чувствовала себя не настороже, не обязанной быть сильной. Она ощущала себя просто человеком, которому в эту холодную зимнюю ночь стало тепло и спокойно. Впрочем, судя по довольной улыбке Лауритцена, ему тоже было хорошо.
Возле её подъезда они остановились, и неловкость, казалось бы, ушедшая за время вечера, снова на мгновение накрыла их. Уличный фонарь отбрасывал на снег длинные тени, и в его свете лицо Мадса казалось более усталым, но спокойным. Он переложил коробку с остатками ужина, которую отец Гиты настоятельно вручил ему на прощание, из одной руки в другую.
— Спасибо ещё раз, — сказала Блом, сжимая в кармане пальто ключи. — За подарок, за компанию… За всё.
— Не за что, — ответил Лауритцен. Он стоял, слегка раскачиваясь на носках, и смотрел не на неё, а куда-то за её плечо, будто аккуратно подбирал слова. — Твой отец… хороший человек. Мне было приятно.
— Да, — согласилась Гита. — Просто нам… нужно время, чтобы заново научиться быть семьёй. Без неё.
— Тут всегда нужно время, — ободряюще улыбнулся Мадс. — Даже когда кажется, что его уже было достаточно.
Гита колебалась секунду, потом встала на носочки и быстро, легонько поцеловала его в щеку. Кожа под её губами была шершавой от лёгкой щетины и холодной, пахло морозным воздухом и чем-то ещё, сухим и чистым — его одеколоном или просто зимой. Лауритцен замер, и она тут же отпрянула, успев заметить, как расширились его зрачки. Медленно, будто давая ей время отпрянуть, Мадс прикоснулся пальцами к тому месту, где коснулись её губы. Его дыхание на секунду прервалось, в глазах промелькнуло что-то нечитаемое — удивление, растерянность, а потом мягкая, почти невидимая улыбка тронула уголки его губ.
— Я рад, что встретил праздник с тобой.
— Счастливого праздника, Мадс.
— И тебе, Гита, — он замер на мгновение, затем кивнул. — До понедельника.
Гита поднялась к себе, подошла к окну и увидела, как его фигура удаляется по заснеженной улице. В животе больше не ныло. Было спокойно и очень тепло, даже несмотря на то, что перчатки она сняла, ещё поднимаясь по лестнице.