Work Text:
Солнце мягко уходило за горизонт, одаривая предвечерними поцелуями улицы Флоренции. Розовато-оранжевый свет идеально подчёркивал пылкий и одновременно романтичный темперамент итальянцев, придавал уютный шарм близко стоящим друг к другу домикам и превращал водную гладь в огромное расписное покрывало. В окнах соборов отражалась бурно текущая жизнь горожан, лик Мадонны точно любовался той расслабленностью и приятной суетливостью внешнего мира. При желании, если долго вглядываться, на её устах можно было различить едва заметную улыбку. Как же прекрасна дева Мария! Лёгкая вечерняя тень упала и на бронзовый лик Персея, розоватый свет коснулся мужественного Менелая, мягко скользнули лучи по коже Диониса. Казалось бы, весь город вмиг стал одной большой мечтой для многих художников.
Цирцея сидела у одного из фонтанов в парке, дорисовывая портрет одной из своих муз. Она, как никто другой ценила женскую красоту и стремилась запечатлеть её надолго. Именно поэтому главными героинями её картин и портретов всегда были девушки. Цирцея знала: все они прекрасны и каждая по-своему особенная. Этот день не стал исключением.
Например, атлетически сложенная преподавательница философии, как она поняла, известная своими знаниями и числом выдающихся выпускников, которая постоянно выходит на пробежку ранним утром, забрав в высокий хвост свои роскошные рыжие волосы. Мягкая, чуть кудрявая копна неприятно ударяет по спине, а чуть позже прилипает к вспотевшему телу, что не останавливает их обладательницу продолжать тренировку. Приятный, но такой знакомый и в какой-то степени родной греческий профиль прекрасно сочетался с холодным совиным взглядом. Соединение в ней силы и знаний создавали образ мудрой воительницы, самой Афины Паллады, чем не могла не вдохновить Цирцею на новый эскиз. Завести разговор с рыжеволосой незнакомкой не удалось, плотный график той явно не предполагал милых бесед со случайными художниками и с кем-либо впринципе.
Или же элегантная, но глубоко несчастная жена чиновника, пытавшаяся спасти трещащий по швам брак. От постоянной жестикуляции золотые украшения еле слышно позвякивали, изящные браслеты исполняли незамысловатый танец. Но все наряды, все самые дорогие аксессуары меркли на фоне глаз неизвестной красавицы. Зелёные, плавно переходящие в голубой и ближе к зрачку отблескивающие желтоватым оттенком глаза казались бескрайним морем на фоне пустого и безучастного взгляда партнёра. Её душа была многогранной и самой что ни на есть интересной книгой, открытой, но нечитаемой для многих. Как же хотелось Цирцее воскликнуть: "Он тебя не стоит, дорогая!" Но увы, жест так и остался лишь желанием, а незнакомка всё также продолжила препринимать попытки склеить разбитое стекло и хоть как-то понять богатого, но неверного мужа, точно Гера, терпевшая постоянные походы налево у Зевса. Новые линии уже вырисовывались на холсте тонкой кистью, обретая портретные очертания и передавая неземную красоту новой музы.
Или же иная прелесть, более юная, но не менее бойкая. Она появилась после полудня, когда школьники радостно спешили домой. Лёгкий ветерок растрепал её небрежно собранные косички, а бледный блонд изредка поблескивал в лучах полуденного солнца. Она шла позади ослепительно красивого юноши, очень на неё похожего, должно быть брата, недовольно слушая восхищенные щебетания своих сверстниц, чей взор был прикован к её спутнику. Должно быть, это случалось не впервые и незнакомка шла, не обращая внимания на очередную порцию восторженных возгласов. Невольно Цирцея вспомнила Перса – своего надоедливого брата, который, однако, в школьные годы был очень популярен у противоположного пола – и про себя усмехнулась. Ненадолго незнакомка остановилась возле дерева – под ним слышалось жалобное чириканье, должно быть, выпавший из гнезда птенец. Отложив кисть, девушка решила понаблюдать за происходящим. Незнакомка, закатав рукава школьной рубашки, подняла пищащего малыша на руки и, совершенно не беспокоясь о юбке, ловко забралась вверх по стволу. Уже достигнув одной из высоких веток, она, довольно, по-мальчишески прищурившись, положила птенца обратно в гнездо. Когда та уже спустилась, художница заметила множество царапин на её руках и коленях – должно быть, подобные "геройства" для незнакомки были не впервой. Невольно захотелось сравнить её с Артемидой – юной богиней охоты, нетронутой девой Олимпа. Уже новые линии, новые оттенки пошли в ход, очень хотелось Цирцее передать на холсте все чувства от увиденного, изобразить эту бойкую девочку.
Или же красота страстной, но нежной особы – полная противоположность прошлой незнакомки. Её Цирцея запечатлела уже ближе к вечеру, хоть и видела ещё и с утра. Она жила в доме неподалёку, в одном из богатых кварталов города. В первую встречу незнакомка провожала на работу мужа – неопрятного, но серьёзного работягу, кажется, художница видела его краем глаза среди рабочих ювелирной лавки. На фоне него она казалась богиней, ангелом, сошедшим с небес. Даже невыспавшейся, с патчами под глазами и с заделанными бигудями, в своём длинном атласном халате, незнакомка была прекрасна. Во вторую встречу, она предстала перед Цирцеей светской львицей, идя под руку с симпатичным накачанным молодым человеком, но даже он, казалось, был не достоин даже дышать рядом с ней. Роскошные лёгкие кудри цвета клубничного блонда поблескивали перламутром, сочетаясь с обилием жемчуга в образе незнакомки. Идеально подобранное платье, возможно дизайнерское, подчеркивало её формы, оставляя простор для фантазии и вместе с этим не показывая лишнего. Незнакомка держалась уверенно, не смущаясь открытых участков тела, она знала чем гордиться и очаровать, как преподнести себя мужчинам, так чтобы они не отводили взгляд и восхищались, но при этом боялись лишний раз прикоснуться. "Возможно, так выглядела бы сама Афродита," – подумала Цирцея, занявшись новым эскизом.
***
Отдохнуть во Флоренции оказалось чудесной идеей. В середине апреля этот город приобретает особый шарм, как считала девушка, во многом благодаря сирени, чей запах она обожала. Постепенно наступали сумерки и Цирцея собралась было уходить, как что-то врезалось ей в ногу, забрызгав красками нетронутой, вовремя смененный холст. Посмотрев вниз, художница заметила маленького мальчика лет пяти, потиравшего ушибленный лоб и лепетавшего на греческом – её родном языке.
– Телемах! – послышался неподалёку испуганный женский голос. – Ты не сильно ушибся, мой хороший?
Так и не успев ничего сказать, Цирцея потеряла дар речи. Кажется, к ней приближалась богиня, которую она осмелилась бы сравнить с самой Мадонной. Тёмные волосы аккуратно убраны в незамысловатый пучок, а черты лица мягкие, с небольшим проблеском усталости передавали всю тяжесть и нелегкий труд материнства. Но голубые глаза, в них читалась та заботливая, искренняя девочка, что осталась даже спустя много лет. А образ её, скромный и удобный манил своей элегантностью. Как же ей подходил фиолетовый! Невольно Цирцея вспомнила о сирени.
– Прошу прощения, что мой сын потревожил вас, – извинилась незнакомка на итальянском с очень заметным греческим акцентом.
– Ничего страшного, ваш мальчик ничего не испортил, я не успела ничего изобразить, – уже на греческом успокоила её Цирцея.
– Ваши материалы явно дорогие, мне будет неловко, если я вам не компенсирую их, – встревоженно произнесла незнакомка, взяв сына на руки.
На лице художницы появилась довольная улыбка. Помимо внешности у её музы, теперь уже идеала, оказался приятный голос, от которого сердце Цирцеи трепетало.
– Могу ли я вас нарисовать? – осмелилась произнести вслух Цирцея. – Вы прекрасно выглядите, а ваш портрет будет прекрасной компенсацией.
– Я с удовольствием соглашусь, – с улыбкой ответила незнакомка. – Не подскажите, где лучше встать?
– Это уже ваш выбор, – стараясь не выдать накатившего смущения сказала художница. – Кажется, ваш сын очень хочет помочь в выборе места.
И действительно, Телемах активно махал маме ручкой, пытаясь куда-то отвести. Выбор мальчика пал на большой цветущий куст сирени, рядом с которым открывался прекрасный вид на ухоженные аллеи парка. Именно здесь прекрасно получилась бы его мать, с чем Цирцея согласилась.
– Кажется, он у вас эстет, – пошутила она. – На его месте, я бы тоже выбрала этот фон.
В ответ незнакомка лишь улыбнулась, готовая принять нужную позу. Мальчик копошился неподалёку, кажется, земля интересовала его ровно также как и высокое искусство. То и дело его мать на него поглядывала, боясь, что тот возьмет в рот что-то не съедобное. Это сбивало с толку и мешало художнице сосредоточиться. То было странно, ведь ранее ей было всё равно на проходящих мимо людей, но она... С этой девушкой на фоне сирени Цирцея чувствовала иное.
Эта незнакомка казалась слишком прекрасной для того, чтобы на фоне неё сновали другие. Она заслуживала исключительной, особенной обстановки. Именно её хотелось изображать так близко к сирени, к тому, что Цирцея любила.
– Хочешь посмотреть, как я рисую твою маму, малыш? – как можно ласковей позвала она Телемаха, надеясь что тот согласится.
Мальчик долго не отзывался и будто специально стал копошиться в земле ещё усерднее, точно щенок, потерявший кость.
– Волчонок, иди посмотри, как рисует тётя. Ты ведь любишь рисовать, может быть узнаешь что-то новое, – на удивление, слова матери мальчик услышал быстро и, немного подумав, уселся рядом с Цирцеей.
Так, в наконец-то спокойной обстановке, она как можно быстрее принялась за работу. Каждая линия, каждый изгиб тела, каждая черта лица незнакомки, вырисовывалась с тщательностью и большой любовью. С трепетом на холсте постепенно зажигались огоньки её голубых глаз, одним целым ощущались любимые веточки и чуть более тёмный оттенок её пальто и расплывалась розовая дымка вечера. В какой-то момент дыхание художницы замедлялось от перепелняющего её восхищения. Тяжестью на сердце отложились не нашедшая выхода любовь, лёгкая тоска и невысказанная нежность. Мазок за мазком, линия за линией, взгляд за взглядом и Цирцея позабыла о времени. Когда портрет был закончен, на парк опустился полумрак, а сидевший рядом Телемах с улыбкой на лице задремал у неё под боком.
– Я закончила, – тщетно пытаясь не разбудить мальчика сказала Цирцея.
– Покажи! Покажи! – попросил он, подсаживаясь ближе, чтобы увидеть получившуюся картину. – Как красиво! Мама, посмотри скорее!
Казалось бы, художница вот-вот готова провалиться сквозь землю от внезапных ощущений. Она, никогда ранее не показывавшая получившиеся результаты незнакомым моделям, почувствовала, что вырыла самой себе могилу. Передаст ли портрет всю красоту натуры? Будут ли заметны её чувства на холсте? Не вызовут ли они отторжение?
– Ваше творение прекрасно, – восхищенно произнесла незнакомка, ласково улыбнувшись. – Мне еще никогда не посвящали столь чудесных картин, спасибо вам огромное!
Цирцея попала. Она не ощущала такой влюбленности, ещё со времён отношений с Гермесом – курьером из родного города, с которым даже после расставания они остались хорошими друзьями. Снова пришло то приятное тепло, та слабина, которую она не позволяла себе после. Продолжая неловко улыбаться, она не заметила как быстро похолодало.
– Божечки, ваши руки совсем замёрзли, – с тревогой произнесла незнакомка. – У вас есть с собой что-то тёплое.
– К сожалению нет, думала уйти пока не похолодало, но планы немного поменялись, – ответила Цирцея.
– Мне жаль, что так вышло, – сказала она и сняв с себя пальто аккуратно накинула его на плечи художницы, оставшись в теплом свитере. – Сейчас немного согреетесь. Я могу вызвать вам такси?
– Что вы, что вы, не стоит! – постаралась успокоить незнакомку художница. – Я нисколько не жалею, что провожу вечер в вашей компании. Вы и ваш сын очень силы, даже жаль прощаться.
– Тогда может продолжим его в тепле и среди чего-то вкусного? – предложила незнакомка.
– Звучит заманчиво, не могу не согласиться. Кажется, мне очень повезло получить такое предложение от богини, сочетающей в себе красавицу и заботливую мать, – сказала Цирцея, катаясь в предложенное пальто.
– Мне также улыбнулась удача стать музой для талантливой и возможно известной художницы, – незнакомка снова одарила её улыбкой.
– Можем зайти в один чудесный ресторанчик неподалёку, – предложила Цирцея. – Из его окон открывается неплохой вид, есть детское меню и он находится в нескольких минутах от нас.
– Уверена так и есть, – согласилась она, прервав попытку одеть на сына плюшевую толстовку с пришитыми на неё волчьими ушками.
– Давайте-ка одевайся, шкет, – Цирцея опустилась на колени, чтобы стать примерно одного роста с мальчиком. – Иначе придет суровый бог ветра Эол и... Заморозит тебя насмерть!
Незнакомка тихо рассмеялась, а Телемах, до ужаса напуганный начал усиленно кутаться в толстовку, самостоятельно надевая её на себя маленькими ручками.
***В ресторане, о котором говорила Цирцея, было тепло и на удивление малолюдно. Золотистый свет люстр заметно контрастировал на фоне сумерек за окнами, создавая атмосферу уюта. Они выбрали столик с видом на парк и сиренью, растущей под окнами.
– Как же зовут мою прекрасную спутницу, разделившую со мной столик столь прекрасным апрельским вечером? – в шутливой манере спросила Цирцея. – Называть вас просто матерью Телемаха было бы оскорблением.
– Пенелопа, – нежно, будто на распев произнесла та. – Тогда хотела бы знать имя волшебницы, нарисовавшей мой портрет, – в голове слышался плохо скрываемый интерес.
– Цирцея, – на удивление для самой себя легко представилась она. – Пенелопа, ваше имя прекрасно как и вы, запомню его навсегда.
– Ваше имя также приятно звучит, – улыбаясь ответила Пенелопа, стремясь развить разговор. – Как давно вы приехали в Италию?
– В начале апреля, собираюсь пробыть здесь до конца мая, – ответила Цирцея. – В это время Флоренция особенно красива и сирень цветёт полным ходом. А вы? Как Телемах переносит путешествия?
– Мы приехали во Флоренцию пару дней назад, а до неё посетили Рим и Сардинию, так что, можно сказать, уже очень давно находимся здесь. Телемах очень любопытный и активный, но бывает немного капризным после утомительных перелётов, – призналась Пенелопа. – Его первый перелёт был в год, а первая поездкана корабле немного пораньше, где-то месяцев в семь.
Цирцея тихо усмехнулась. Она никогда не думала, что какой-то ребёнок будет путешествовать чаще неё. В Пенелопе что-то ей определённо нравилось, и это что-то было всем. Однако в голове невольно появились вопросы о том, где же тогда её муж? Если этот бедолага развёлся с ней, то он потерял самую лучшую женщину на свете, а если изменил... Хорошо, что он далеко и не знает её праведного гнева.
– Есть ли у вас хобби, помимо рисования? – поинтересовалась Пенелопа, поглаживая Телемаха по волосам.
– Я увлекалась химией в школе и уже после решила получить образование фармацевта. Немного поработав, я поняла, что эта профессия не совсем моя, а больше прибыли и удовольствия мне приносит искусство, поэтому получила диплом дизайнера, – рассказала Цирцея. – Но в семье мои интересы не поддерживались, пришлось совмещать учёбу и работу, аж страшно вспоминать, как тяжело всё давалось.
Пенелопа посмотрела на неё сочувствующим взглядом и собиралась было что-то сказать, но не успела из-за подошедшего с заказом официанта. Едва блюда оказались на столе, Телемах с аппетитом набросился на свою порцию пасты, звуки довольного хищника, тем самым оправдывая прозвище матери "волчонок". Тут уже Цирцея не стала сдерживаться и рассмеялась, получив недоуменный взгляд мальчика в свою сторону.
– Расскажи немного о своём муже, ты еще ни разу не упоминала его, – отпив немного вина, попросила художница.
– Мы познакомились с ним ещё в старшей школе, – медленно начала Пенелопа, мечтательно закрыв глаза. – Его звали Одиссей. Он был главным клоуном класса и постоянно придумывал нелепые подкаты исключительно ко мне, – сделав первый глоток вина, она тихо рассмеялась. – Я дала ему шанс, когда он оказался у меня под дверью и с видом бездомного щенка протянул мне самые душистые веточки белой сирени со словами о том, что апрельская сирень это символ признания в любви и что ради меня он готов добыть её даже подравшись с собакой соседа. Оди и вправду тогда полез к псу ради меня, его друзья плели байки по всей школе об этом "подвиге". Прошло уже двадцать лет, а умиляюсь с него как в первый раз, – казалось Пенелопа светилась от счастья во время своего рассказа. – Мы поженились давно, но из-за его работы моряка, наша совместная жизнь двигалась очень медленно. Я родила Телемаха довольно поздно, надеялась, что с его рождением будет не так одиноко, что постоянное ожидание не будет таким утомительным, – уже в конце Пенелопа пыталась сдержать слёзы.
– О, дорогая, мне так жаль, – Цирцея позволила себя вольность взять свою спутницу за руку. – Ты не заслуживаешь столь долгого ожидания, месяцами чувствовать одиночество и постоянно воспитывать сына одной.
– Благодарю, – взгляд Пенелопы стал ясным. – Я знаю, что Оди любит меня и сына, понимаю, на что согласилась, но всё же тоска бывает сильнее. И походу, сегодняшний день стал таковым.
– Измени своей печали с приятной компанией в лице меня, моя муза, – уже увереннее предложила Цирцея.
– Предлагаешь свидание? – предположила Пенелопа, довольно улыбнувшись. – И когда мы только успели перейти на "ты"?
– Чем приятнее человек, тем быстрее хочется с ним сблизиться, – наклонившись к собеседница прошептала Цирцея. – Да, только в более удобном и скрывающем ненужный детям флирт месте.
– Тогда оставь свой номер, волшебница, – сказала Пенелопа.
– Он будет автографом на задней стороне твоего портрета, – Цирцея довольно прищурилась и не долго думая быстро записала карандашом несколько цифр, приложив к картине и недавно сорванную веточку сирени.
***
Первое свидание незаметно перетекло во второе, а затем и в третье и далее. Эти встречи казались островком счастья для тоскующей по мужу женщины и художницы, чей музой она была. Образ Пенелопы всегда получался прекрасным: в новой позе, в новых цветах, с новым видом она не теряла очарования, точно была воплощением искусства. С каждым новым свиданием открывались и весьма интересные факты: так выяснилось, что много лет они росли в одном городе и вполне возможно много раз виделись и что с Одиссеем Цирцея в юности перебрасывалась парой фраз. Постепенно жесты Цирцеи и Пенелопы становились всё интимнее. Первый их поцелуй пришёлся на конец начало мая, когда солнце стало светить ярче, а природа готовилась приближающемуся лету. Телемах качался на качелях, одной рукой обнимая Аргоса – плюшевую собачку, подаренную Цирцеей. Художница то и дело толкала качели и те взмывали вверх, вызывая у мальчика радостный смех. Пенелопа встревоженно глядела, очень боялась, что её мальчик упадет и поранится, на что возлюбленная убедила в нормальности "асфальтной болезни" у детей.
– Цирци, а ты можешь "солнышко" сделать? – спросил Телемах, довольно болтая ножками.
– Конечно! Правда я делала его очень давно, когда была немного старше тебя, – с улыбкой сказала Цирцея, взъерошив мальчику волосы.
– Покажи! Покажи! Если сделаешь, мама тебя поцелует! – попросил Телемах, потянув её за руку и довольно прищурившись.
– Да без вопросов! – внутри Цирцеи загорелся огонёк азарта и не затух даже при виде встревоженного взгляда Пенелопы.
– Только не убейся, милая, – прошептала Пенелопа, в голове которой крутились возмущения и ругательства с помесью стыда.
Преисполнившись всем, чем только можно, Цирцея начала раскачиваться всё сильнее и вскоре взлетела так, что послышался стук бьющихся друг о друга перекладин. Как и в детстве, когда сделать второе "солнышко" за раз считалось показателем успеха, она решила повторить, чем вызвала восторженный крик у Телемаха и парочки окружавших его детей. Третье "солнышко" вызвало ещё более бурную реакцию. Цирцея почувствовала себя чемпионом, победительницей, а мысли о выигранном споре и первом поцелуе с возлюбленной ослабили её хватку в самый неподходящий момент. Послышался грохот и художница упала на землю, чудом не получив по голове от летящих с бешеной скоростью качелей. Тело болело, а руки и ноги неприятно садились.
– Прости! Прости! Ты не ушиблась? – залепетал Телемах, подбегая к Цирцее.
– Всё хорошо, – распластавшись на земле Цирцея протянула руку вверх показав "класс". – И даже не думай извиняться, малыш! – поднявшись и отряхнувшись от грязи, она крепко обняла мальчика и внезапно почувствовала тепло Пенелопы.
– Ты меня напугала! А если бы случилось что-то серьёзное, например сотрясение? – встревоженно пробормотала Пенелопа. – Ох, дурики...
Уже сидя на скамейке, когда Цирцея заканчивала обрабатывать ссадины, та ощутила нежное прикосновение чужих губ к своим. На секунду потребность дышать отошла на задний план. Опьяненная приятной мягкостью, заботой и лёгким запахом сирени, художница поняла, насколько сильно и искренне она любит свою музу, настолько прекрасную и заботливую, что отпускать её не хотелось.
– Ради тебя и тысячу "солнышек" сделаю и горы сверну, – прошептала Цирцея в столь желанные и любимые губы.
***
Май близился к концу, как и отпуск Цирцеи. Совсем скоро ей придется вернуться к загоняющим в рамки выставкам и душной аптечной лавке, и единственному развлечению в лице Гермеса, каждый раз делившемуся очередной сплетней. Как ей хотелось навсегда остаться во Флоренции рядом с Пенелопой и Телемахом и позабыть о родне с их глупыми ожиданиями.
Их свидания с Пенни стали настолько частыми, что незаметно для всех Цирцея поселилась в съемном домике возлюбленной. Совместный сон в одной постели, иногда переходивший во что-то большее, стал обыденностью. Так и в очередной раз проснувшись с приподнятым настроением и в тесных объятиях спящей Пенни, художница была по-настоящему счастлива. Аккуратно выскользнув из обьятий, собрав в хвост свои роскошные каштановые волосы и на кинув первые попавшиеся футболку и шорты, она спустилась на кухню, чтобы приготовить завтрак. Телемах уже ждал её – знал, что самые вкусные панкейки достанутся ему, если встать пораньше и помочь тёте Цирци с готовкой. Да к тому же сегодня мальчику приснился настолько захватывающий сон, что он никак не мог не проснуться так рано и не рассказать о нём. Так, слушая рассказ мальчика о разбойниках и Воине Разума, художница делала тесто для будущего завтрака, то и дело поддакивая и издавая восхищенные вздохи.
Когда всё уже стояло на столе, Цирцея оказалась втянута в поцелуй и почувствовала руки возлюбленной на своей талии. Пенелопа явно была счастлива, что не могло её не радовать.
– Мне бы хотелось поделиться одной радостной новостью, – начала разговор Пенни. – С утра звонил Оди, и знаешь, что он сообщил?
– И что же? – стараясь не выдать ревности спросила Цирцея.
– Что он возвращается домой и уже навсегда, – довольно произнесла её возлюбленная. – Оди хочет работать не так далеко и всегда быть со мной и Телемахом!
– Это так здорово! – слова дались художнице тяжело. – Но что будет с нами?
– Я не знаю. – Пенелопа встревожилась. – Я пока не знаю, но если мы с Оди обсудим это, может быть что-нибудь получится.
Оставшиеся слова точно окутала дымовая завеса, их было не слышно. Это конец, такой грубый и слишком неправильный для них. Цирцея снова доверилась не тому, обожглась и это осознание съедало её изнутри. Её муза, душа, богиня и прекрасный цветок исчезли так, будто их никогда не было. Как и серьезных чувств.
– Тётя Цирци? – позвал Телемах, но никакого ответа не последовало.
Она угла из жизни и Телемаха и Пенелопы молча, не оставив никаких адресов или знаков. Цирцея ушла вместе с увядающими цветками сирени, но в отличие от них, она не вернётся.
***
Говорят, время лечит, но не всегда это так. По коридору университета пробирается молодой человек, держащий на руках мальчика тринадцати лет.
– Сейчас мы доставим тебя матери, кажется, ты говорил, что она работает здесь, – его голубые глаза с тревогой сверкнули. – Это верная аудитория?
– Ты учишься здесь третий год и до сих пор не запомнил нумерацию аудиторий? – мальчик на его руках недовольно закатил глаза.
– Два года из трёх я учился в другом городе! – оргызнулся голубоглазый, грубо толкнув дверь ногой. – Не все запоминают местоположение кабинетов в первые секунды пребывания в университете! И вообще, тебе бы не возмущаться, а спасибо сказать!
Цирцея заканчивала проверять работы студентов, вынося правки и рекомендации на отдельные листы, когда послышался грохот и в аудиторию ввалился её сын Телегон на руках подозрительно знакомого молодого человека.
– Прошу прощения за беспокойство синьора... – начал голубоглазый.
– Цирцея, – подсказал Телегон.
– Прошу прощения, синьора Цирцея, я студент третьего курса факультета дизайна Телемах. Ваш сын Телегон сломал ногу и очень не хотел, чтобы кто-то вызвал врача и попросил меня позвать вас! – выпалил молодой человек и тут же отшатнулся.
Имя профессора ему было хорошо знакомо и вызывало только приятные детские воспоминания. Кажется, она была постоянной спутницей его матери во время путешествия по Флоренции, которое было пятнадцать лет назад.
– Телемах? – Цирцея удивленно произнесла его имя, смакуя каждый слог. Её старая рана, кажется снова начала болеть.
А тот стоял возле открытого окна аудитории и ничего не мог сказать. Слышалась возня – кажется, Телегона отчитывали, параллельно с этим проверяя его ногу. Перелом не сильный, жить будет, но гипс нужен. Телемах провёл будто в трансе несколько минут, ожидая продолжения так и не начавшегося разговора. Он помнил, как тяжело давалось расставание его матери, как та плакала каждый раз при виде сирени, как с трепетом она снова и снова смотрела на самый первый нарисованный на неё портрет. Он был свидетелем всего этого.
– Спасибо большое, Телемах, – искренне поблагодарила Цирцея его.
– Она вас помнит и всегда, всегда любила вас, – загадочно прошептал он и вышел из аудитории, оставив на столе веточку сирени.