Chapter Text
Артемию прекрасно известно, что степь не принимает все чуждое и неизвестное ей. Она живет сотню тысяч лет, меняет форму под стать своему настроению, обнимает преданных ей детей землистым саваном, распевая панихиды в шелесте сухой травы. Степь не любит все незнакомое ей – высокие халупы с тяжелыми, давящими на ее плоть, стенами, телеги, без запряженных в них быков, выпускающие едкий туман, оружие, пускающее кровь грязно и легко. Но будучи мудрой матерью, она терпит пороки своих выросших, сбежавших из-под ее крыла, детей сквозь стиснутые зубы, смиряя их разочарованным взглядом.
От звука выстрела Степь дрожит.
Он чувствует ее едва сдерживаемую злость на кончиках пальцев, ощущает, как медленно она заполняет линии, проникает во все живое, подчиненное ей, а затем замирает, натянувшись блестящей красной нитью. В ушах Артемия пронзительный звон, а на веках – бордовый всплеск оборванной (не чужой, он давно перестал быть ему безразличным и чужим) жизни. Кажется, он забывает, как дышать.
Даниил падает на землю словно кукла, брошенная уставшим от игр, - улица темнеет и замолкает, только мать тихонько зовет его домой – ребенком. Он не издает ни звука и только его змеиное пальто шипит касаясь высокой травы, фейерверком поднимая в воздух остатки изуродованных навсегда линий.
Чувства возвращаются к Артемию через пару секунд, время густо застывает в воздухе, растянувшись до бесконечности, и в тот же миг он срывается с места, шумно спотыкаясь и скользя по влажной утренней траве.
Степь тянула его к себе всю ночь, дрожаще нашептывала о своих опасениях и тревогах, пока Бурах не сдался, устало поднимаясь с кровати и натягивая грязную рубашку. Из всех дней карантина этот едва можно было назвать тяжелым; Артемий посещал пациентов в зараженных районах, консультировался с Ларой об оставшемся продовольствии и госпитале, а в довершении дня подлатал двух размалеванных заводских работяг, за шкирку притащенных ему их праведным другом. Под вечер у него серьезно разболелась голова, а перед глазами начали летать докучающие мошки – последствия вынужденного сейчас трудоголизма.
Несмотря на обещанные ему реки крови, этот день можно было вполне назвать в какой-то степени спокойным и мирным, так, наверное, работал когда-то старший Бурах, пряча за спиной обагрённые руки.
Упав на притащенный со складов диван (Мишка в тот вечера заняла кровать, а тревожить ее Артемий считал неискупаемым кощунством), он с досадой вспомнил, что договорился с Данковским о встрече. Последнее время тот был сам не свой, молчаливый и бледный, словно Муу Шубуун во плоти нанесла ему визит, накинув на плечи тяжелый пернатый балахон и костяное ожерелье. Медленно, но верно эпидемия ломала столичного бакалавра, прижимала его к стенке, а тот был слишком горд, чтобы попросить у других помощи. Впрочем, в этой черте характера Артемий и Даниил могли считаться почти родственными душами.
От его предложения бакалавр тогда отмахнулся, указав на стопку бумаг на заваленном столе и какие-то не терпящие отлагательств дела. В углу, за горой еще необдуманных указов, ютился бумажный бычок.
- Передам Еве, что приду завтра вечером, - он сделал вид, что не услышал слов бакалавра. - Хозяйка Омута все еще не жалует моих визитов.
В ответ Данковский улыбнулся, устало и едва заметно, без тени привычной ему ухмылки, жарко танцующей на уголках его губ, и сарказма.
- Я буду ждать.
За время войны Артемий повидал множество ран, но ничто не поражало его сильнее следов пуль, разрывающих и выворачивающих на изнанку человеческую плоть, оставляя в ней бурые дыры и рваные (невесты танцуют пока не порвется их платье) края. Порой они входили так далеко, что начинали отравлять организм, вынуждая закапываться в плоть еще глубже и больнее, оставляя руки по локоть в крови. Ружья редко оставляли солдат в живых, а тех, кому везло чуть больше, уродливо клеймили на всю жизнь.
Будто задумавшись о чем-то, Степь бесконечно тянула время, обидчиво и нервно шелестела вокруг трава, разбуженная шумом. Гаруспик оступается и падает, чувствует на руках чужую теплую кровь, жадно глотаемую засушливой землей. От ее железного запаха его тошнит и непривычно бросает в дрожь, не достойную менху.
На войне пули разрывали солдатам щеки, застревали в гортани и проходили на вылет через глазное яблоко. Один из десяти держался за жизнь достаточно крепко, чтобы выжить и вернуться домой. В голове образ одинокой свежей могилы, колокольчик на ней все время молчит.
Вокруг Артемия лишь смятая трава и непрекращающийся натянутый звон. В небе над ним тлеют звезды, а за горизонтом дрожит слабый рассвет. Его руки, грязные от еще теплой, густой крови, обнимают ничто, будто Даниила никогда и не было. Еще одна легенда, придуманная их городом.
Степь любит хоронить своих детей утром.
—
В берлогу Бурах возвращается лишь к обеду. Он встречает безмолвный рассвет в степи, нос щекочет то ли от запаха распустившегося рядом савьюра, то ли от клокочущих в груди чувств, с которыми он никогда не умел толком справляться, пуская все на самотек, пока сам же в них не утонет, невольно потянув за собой других.
Артемий не плакал, когда Гриф не удержал его и тот свалился с крыши вагона, почти размозжив на путях голову, он не плакал, когда кроткий Стах хлестнул его кулаком настолько сильно, что в глазах заплясали звезды, а в голове раздался соборный набат. Медведь всегда крепок и мудр, он опора леса, его обреченный страж, поэтому на похоронах отца Артемий тоже молчит.
Мать Бодхо плачет за место него, вдали у горизонта, за терпким травяным туманом, танцуют невесты, одежда их оборвана сильнее обычного, будто пляшут они уже не один день. Муу Шубуун одобряюще кивает клювом, стоя в стороне, не замечая, не обращая внимания на одинокого Бураха.
Он выпускает из рук несуществующий змеиный плащ, эфир чужой крови все еще теплится на огрубевших пальцах, перекидывает через плечо рюкзак и направляется домой. Осеннее солнце, словно гладя в утешении, греет его затылок. Ноги, кажется, совсем ослабли.
В убежище тихо и пусто. На рабочем столе записка от Спички: «Ушел к Ноткину по какой-то чрезвычайно важной просьбе. Сказали, не требует отлагательств. Вернусь к вечеру.». Мишка тоже уже убежала, забыв на кровати сделанную Артемием куклу. Неудачливую и уродливую, сшитую наспех не смыслящими ничего в кройке и шитье руками, с жирными следами пеммикана на красном фартуке. Бурах от всего этого совсем далек, в его детстве игрушки были другие, но Мишке кукла нравилась. Она любила ее своеобразно, как и всех людей вокруг.
Уставший он падает на кровать и тут же засыпает. Во сне он видит Даниила, бледного и распятого на хирургическом столе. Его ледяное, застывшее сердце в руке Артемия, в другой он держит скальпель. Бурах думает о разорванных линиях, о мудрости, сосредоточенной в печени и чувствах, что тлеют внизу живота. Степняки считают сердце наименее важным из органов, созданным лишь для механического переливания крови. Даниил может обойтись и без него, для бакалавра важен лишь разум, а кровь в нем продолжит течь на топливе из собственного упрямства.
Холодное сердце Даниила в руках Артемия, бледная грудь неподвижна. Гаруспик – никудышный врач и слепой менху.
Когда Спичка возвращается в берлогу, Бурах еще спит. Пока тот не видит, он накидывает на него одеяло и укладывается рядом.
—
Жизнь продолжает идти своим чередом, плавно перетекая в возложенную на плечи Артемия рутину. Госпиталь сменяется складами, склады перетекают в Приют, а Приют становится Сгустком, пропитанным запахом изрытой, потревоженной руками Влада Младшего земли. В тысячный раз Артемий думает о нехватке времени, о том, что все равно бы не успел помочь всем будь в сутках хоть тридцать, хоть сорок часов. Он просто не может быть в нескольких местах одновременно, не может отколоть от себя часть, оторвать левую руку и отправить в Глотку, пока правая тащит из степей воду, а голова разбирается с больными в Утробе.
Работа заставляет забыться, стирая с рук кровь бакалавра. Лишь иногда Бурах все еще слышит шум пробивающей голову пули и треск умирающих линий.
Он принимает решение не рассказывать о случившемся.
Одонги смотрят на него с жалостью и уводят разделывать быка. Воздух, еще по-утреннему холодный, пускает россыпь мурашек по коже, на траве блестит иней, будто отражение редких затухающих звезд. Земля остывает, твирь цветет.
Он на ощупь находит двенадцатое ребро, делает надрез и уводит нож вниз, влажно рассекает тушу у позвоночника. Артемий повторяет движения Боса Туроха, нож в его руках ощущается легко, почти невесомо, будто кто-то другой держит его кисть, аккуратно водя по шкуре быка из стороны в сторону, раскрывая тело, жила и нервы, из которых когда-то был сотворен мир. Кровь, свежая и теплая, наполненная жизнью, липнет к рукам.
Трепещущее сердце быка заглушает пульс земли, переплетается с новорожденными линиями. Сувилагш ведет его за перевязанные толстой веревкой рога, степь растворяет в себе, не убивает, бережет для будущих восходов.
- Бэрхэ. Дышать становится все труднее, в груди ноет душа, просясь наружу, обратно к матери. Нечистый год, плохой.
Как только Артемий заканчивает с быком, одна из невест отводит его в сторону, за каменную арку из двух бычьих голов. Совсем юная девчушка с выбеленным лицом и веточками катрана в спутанных волосах. Ее щеки впали, он видит это даже сквозь слои краски, руки исхудали и вытянулись, а пульс птицей заходится под его большим пальцем. Кожа шелушится и покрылась трещинами.
- Я плохо танцевала, не отдавала земле свое сердце.
Артемий трогает ее лоб.
- Ты должна обратиться в госпиталь. Там может быть тесно, но тебе попытаются помочь, облегчат ношу.
Степнячка трясет головой, веточки в ее волосах трескаются, падают на обнаженную грудь и плечи. Он знает, что она откажется, но почему-то все еще надеется на ее незрелый, неокрепший разум, на человеческую, природную жажду тепла и покоя, не хочет, чтобы та заходилась в судорогах на холодной земле.
- Мы были там однажды, хаяала. Там пахнет смертью, грязной смертью, - девушка заходится в кашле, а затем шепчет. – Моя плоть – от плоти уклада… Не пойду...Хаяала…
- Пусть Мать Бодхо греет твои следы, холбоон.
Гаруспик кладет в ее дрожащие руки пару настоек, накрывает ее холодную ладонь своей. Погода быстро портится, в степи становится темно, днем наступает ночь, безлунная и серая. Невеста в смирении опускает голову, дождь смывает краску с ее лица, покрывает каплями землю. Ливень шипит, с каждой секундой становясь все злее, затекает под воротник, неприятно холодит кожу. Артемий терпит, не думает о том, по какой слякоти и грязи ему придется добираться до города.
Девушка заходится плачем на его руках.