Work Text:
У Соупа уже много лет документ о комиссовании, пенсионные выплаты и набалдашник трости в ладонях.
Небольшой дом в Абердине, недалеко от моря, и вечно реагирующие на смену погоды больные кости.
Скрипучие деревянные полы — прямо как его суставы. Небольшие, но уютные комнаты без лишнего и вычурного — привычка, оставшаяся со службы: умещать необходимое в минимуме.
У Джона — теперь уже — хриплый, заглушенный прожитыми годами голос, седина в волосах и отросшая причёска.
Привычка по утрам ходить на рынок за свежими продуктами, перекидываться парой-тройкой слов со старыми приятелями, заглядывать в бар, где он никогда не прочь выпить пинту пива и узнать последние новости.
Излюбленное место — лавочка у моря, и тихое утешение — смотреть, как перекатываются волны.
У пожилого мужчины за плечами десятки прожитых лет, груз воспоминаний и целое кладбище скелетов, которых не хочется ворошить своими теперь уже морщинистыми пальцами.
У шотландца всё ещё зоркие синие глаза, но в них будто пелена, когда он пытается вспомнить лица давних друзей, с кем было пройдено и прожито много важных мгновений.
У Соупа — куча историй о службе, которые он рассказывает по просьбе приятелей и подросших племянников, давно обзаведшихся собственными семьями и детьми.
У капитана МакТавиша на груди всё ещё висит армейский жетон — потёртый, местами проржавевший, а в шкафу под чехлом хранится китель.
У него — такая же, как он сам, комиссованная овчарка: первое время дикая и агрессивная, но привыкшая к его непрекращающейся болтовне, пригретая теплыми руками и мягкой улыбкой, прячущей шрамы времени.
У мужчины — рефлекс замолкать и замирать, стоит только уловить в толпе высокий мужской силуэт с вьющимися светлыми волосами, а потом бродить, будто призрак, игнорируя оклики и вопросы.
В прикроватном столике у него хранится записная книжка — потрёпанная, видавшая лучшие времена, но бережно оберегаемая.
Привычка листать её, касаясь кончиками дрожащих пальцев, и сжимать веки изо всех сил.
У бывшего когда-то сержанта МакТавиша — в груди пустота, а на душе гранитная плита из сожалений.
У давно уже ни для кого не Джонни МакТавиша — в памяти лишь далекие образы лица молодого мужчины (всё ещё молодого, хоть тот всегда был старше на десять лет), рычащий баритон и карие глаза.
У не-Джонни — годы, поедающие изнутри, и сожаления: о несделанном шаге, о безвозвратно ушедшем времени, об упущенном шансе и о потере того самого человека.
У не-Джонни — овчарка по кличке Райли, которую обожает его многочисленная семья и горькая улыбка при мысли, что сам он теперь по званию выше.
У не-Джонни — на руках непроходящее ощущение тяжести чужого тела и тепла просачивающейся сквозь пальцы крови.
У не-Джонни — в шкафу костяная маска и ком в горле при попытке произнести имя человека, которому она принадлежала.
У не-Джонни уже никогда не будет возможности сказать этому человеку, что тот ему вовсе не просто друг.
У Джона так много «не», что он научился у того человека прятать этого самого Джонни — в том самом месте, где покоится белая кость, сберегая остатки — для, как ему кажется, совсем скорой встречи.