Work Text:
Завывал ветер, расшатывая кроны деревьев, отчего они противно поскрипывали. Холод и темнота окутывали со всех сторон, не давая даже пошевелиться. Тело не слушалось. Руки заледенели так, что не чувствовались, будто их и не было.
Соуп с трудом смог разлепить глаза. Все кружилось и плыло. Подниматься не хотелось, но так он мог окончательно замерзнуть и остаться навеки где-то в... Где-то. Джон даже не знал.
Лишь спустя несколько минут ему удалось подняться и осмотреть вертолет, который не выдержал бурана. Его осколки уже знатно замело снегом, пока Джон был в отключке. А вокруг лишь вой ветра.
Мактавиш попытался растолкать сослуживцев, но люди, с которыми полдня назад смеялся, не подавали никаких признаков жизни. Пульса не было ни у кого. Кровь повсюду. Экипаж не выжил. Соуп был совершенно один черт знает где.
Голова Мактавиша раскалывалась. Но он явно родился в рубашке, потому что никаких серьезных травм не получил, хотя вставать на правую ногу было больно.
Последнее, что он помнил, — как у них отказал двигатель. Пилот говорил что-то про обледенение и работу гидравлики. Буран был такой, что путь перед ними совсем не просматривался. В горах часто бывало так, что погода резко менялась, но в этот раз всё было иначе — страшнее. Мигали кнопки на приборной панели, пищали устройства, вертолет начал падать. А потом — темнота.
Джон стоял по колено в снегу и думал, как ему дальше быть. По рации никто не отвечал. Сначала в груди всё сжалось от страха, потом он собрался, попытался обдумать план действий, но тишина вокруг давила сильнее холода, и Мактавиш, опустив голову, сомкнул глаза. Надежды больше не осталось.
— Соуп, прием, — послышался тихий звук из вертолета, когда он совсем отчаялся.
Чья-то рация призывала его голосом Прайса. Быстро, насколько мог, Джон вернулся в вертолет и нашел средство связи, тут же хватаясь за него как за единственное спасение.
— Прайс! — выкрикнул он, прижимая рацию чуть ли не к губам. — Прайс, я здесь! Как слышно?
— Джон, — прохрипели в ответ.
Помехи, посторонние звуки, но и через них был слышен голос капитана. Мактавиш часто задышал. Спасение. Он не умрет в одиночестве. Прайс уточнил местоположение, но Джон о нем и понятия не имел. Во время бури они могли свернуть куда угодно, а где упали — и вовсе неизвестно.
— Мы будем искать, — Слова, в которых Соуп услышал надежду.
Мактавиш попытался укутаться всем, что нашел в вертолете. Только это не помогало. Кабина промерзала, ветер зазывал. Вместе с ним хотелось выть и Джону. Он не знал, сколько времени прошло. Оно тянулось ужасно долго. И вдруг сквозь ветер вновь послышались помехи рации.
— Буря усилилась, — Прайс был тревожен, — как ты, Джон? Мы ищем, ищем!
Холодно было настолько, что Соуп даже пошевелиться не мог. Искать бесполезно — ветер так сильно замел снегом вертолет, что с высоты никто и не поймет, что здесь случилось крушение. Мысль, что спасатели его не найдут, тяжело ложилась на сердце, как снег на лопасть рухнувшего вертолета. Если они продолжат поиски, то рискуют также попасть в буран.
— Не надо, — прохрипел Джон, — не ищите меня. Это...
— Мактавиш! — возмутился Прайс и произнес что-то еще, но голос его прервался.
Снова наступила короткая тишина. Грудь сдавливало болью. Джон прикрыл глаза, и первым всплыло лицо Саймона. У них ведь только недавно все наладилось… Соуп улыбнулся воспоминанию, как неловко признался лейтенанту в своих чувствах.
Их ужасно тянуло друг к другу, но Гоуст всё отказывал, упрямо настаивая на том, что отношения ему не нужны. А потом они выпили вместе и очень долго говорили, сидя на крыше. Алкоголь придал Саймону смелости, и тот ответил Джону согласием.
Было сложно. Гоуст оказался не таким простым, как предполагал Мактавиш. Точнее еще более трудным, чем он считал. Саймон почти не подпускал к себе, не откровенничал и в целом казался чужим. Там уже и Соупа прорвало.
Как-то вечером он высказал всё, что думал. Но не со зла. Спокойно. Джон всегда ценил, что с Саймоном можно просто поговорить. Тот никогда не повышал тон, даже если ситуация, казалось бы, позволяла.
Мактавиш признавался, что ему больно чувствовать отторжение Саймона и не видеть отдачи. Говорил, как он пытался стать ближе и помочь Гоусту разобраться в себе. Соуп сам не заметил, как во время этой беседы его начало трясти от эмоций, а на глазах появилась влага. Ему и правда было больно видеть отреченность в глазах близкого человека, и безысходность просто убивала его.
Саймон тогда смог лишь извиниться, прижимая Джона к себе. Но после этого разговора стал мягче, начал больше общаться и реагировать. Он поделился, что боялся привязанности и с трудом справлялся со всем, что касалось чувств — просто не знал, как правильно. Но Джону «правильно» и не нужно, ему хотелось по-настоящему, о чем он и поведал Гоусту.
Стало проще. Они оба шаг за шагом выстраивали по кирпичику их отношения. Каждый из них делал большой вклад, и со временем Мактавиш почувствовал, что Саймон наконец ему доверился, снял свою чертову маску.
Он стал другим. Более чутким и понимающим. И это было важнее громких слов и героических поступков. Умереть за любимого человека несложно, а вот измениться ради него, быть добрее, усмирить свой жесткий характер не так-то просто. Но Саймон с этим справился.
Гоуст желал ему удачи перед миссией. Проверял, надёжно ли застёгнут броник и закреплён ли шлем. Ждал его, если операция их разделяла. По нему было видно, как сильно он волновался, как сильно скучал. Лейтенант редко об этом говорил, но Соуп научился читать это по его глазам. По глазам, которые смотрели на него с трепетом и нежностью.
— Хочу уволиться, — поделился однажды Саймон, когда они лежали в обнимку перед сном; Джон поместил голову на грудь Гоуста, а тот мягко поглаживал его по спине. — Купить домик с садом на окраине, выращивать деревья, завести собаку.
— Отличный план, — прокомментировал Соуп с улыбкой, — а я в него вписываюсь?
Саймон тогда недолго помолчал и добавил:
— А без тебя мне ничего не надо.
Его слова согревали — тогда и сейчас. Но этих воспоминаний было недостаточно, чтобы руки Джона перестали мёрзнуть, а пальцы на ногах снова ощущались.
— Джонни? — раздался голос Саймона в рации.
Мягкость грубого, родного голоса заставила Мактавиша вздрогнуть и нажать на кнопку.
— Саймон, — отозвался он хрипло, — Саймон, я не выкарабкаюсь. — В груди кольнуло от тяжести собственных слов.
Как воспримет это Гоуст? Насколько больно ему слышать, что его партнер, любимый и человек, с которым он планировал будущее, замерзал где-то в горах без возможности выбраться?
— Не говори ерунды, Соуп, — воспротивился лейтенант, — вставай и иди вверх, мы найдем тебя.
— Ничего не выйдет. Вы рискуете. Просто улетайте, — голос Джона дрогнул, и он прижал руку к глазам. — Прости, Саймон. Прости.
Повисла тишина. Соуп сжался, как мог. Он не хотел представлять, как выглядел Саймон, но в голову приходила картинка растерянного лейтенанта. Как тот смотрел в пустоту и не знал, что делать.
— Хорошо, — вместо убеждения произнёс Гоуст. — Тогда позволь мне кое-что тебе сказать.
Джон вслушался в его голос с лёгким напряжением.
— Раз уж ты не вернёшься, то я хотел бы очистить свою совесть.
Мактавиш сжал рацию так крепко, что пластиковый корпус слегка скрипнул.
— Я никогда не любил тебя и был с тобой просто потому, что хотел эксперимента.
— Что? — выдохнул Джон, не веря в то, что слышал.
— Прости, что так вышло, — почти безразличным тоном продолжал Гоуст. — Но и этот эксперимент не прошел зря. Знаешь, я встретил кое-кого на базе. Мы с ним уже пару месяцев встречаемся, но я не мог тебе рассказать.
Ветер выл вместо Джона. В груди кололо так, будто морозный холод добрался туда, и его сердце потихоньку замерзало, превращаясь в ледышку.
— Но зато теперь я буду свободен от чувства вины. Спасибо за всё и прощай.
Мактавиш с силой ударил рацией по металлической поверхности вертолета, и та развалилась на несколько частей.
— Твою мать! — заорал Джон, поднимаясь.
С глаз он смахивал слезы. Как Саймон посмел так поступить? Как мог настолько хорошо притворяться? Больше всего ему хотелось сейчас встретить Гоуста и набить ему лицо за ложь. Он вышел из вертолета и направился вверх по склону. Оттуда должен быть лучший обзор.
Ветер чуть ли не сдувал его, но Мактавиш упрямо двигался, прихрамывая на правую ногу. Через боль — душевную и физическую. В голове была лишь одна цель: еще раз увидеть Гоуста и посмотреть в его лживые глаза. И хрен, кто его остановит от изувечивания лейтенанта так, чтобы от него живого места не осталось. Плевать, что потом будет. Увольнение, отставка, тюрьма, да хоть с крыши спрыгнуть.
Ближе к вершине ветра стало меньше. Снежная пелена рассеивалась, и где-то там вдали сквозь серые тучи начал пробиваться блеклый рассвет. Джон все шел и шел, не чувствуя ни рук, ни ног, падал и вновь поднимался. И на самом хребте он остановился и плюхнулся лицом в снег. Сил больше не было. Так устал. Так хотел просто заснуть долгим беспробудным сном.
Пару минут… Нужно немного полежать и отдохнуть. И когда глаза уже заслонила темная пелена, вдали послышались лопасти вертолета.
Было тепло. Остальное в это мгновение Джона не волновало, но проскользнула мысль, что он умер. Открыв глаза, Мактавиш понял, что находился в больничной палате. Таких много повидал за службу. Повернув голову, узнал Саймона, сидящего на стуле напротив кровати. Тот, сложив руки на груди, отрешено смотрел в окно. Предатель. И ведь посмел прийти.
Мактавиш думал, что будет так сильно злиться, что разорвет Гоуста на куски, но он не чувствовал ничего, кроме внутренней пустоты. Может, его сердце и правда покрылось коркой льда?
— На твоем месте я бы придушил меня подушкой прямо сейчас, — прохрипел Соуп и прокашлялся, — потому что я убью тебя сразу, как приду в себя.
Теперь он ощутил, как болели его горло и грудь.
Саймон, чуть ли не подскочив, подошел кровати.
— Не приближайся, — предупредил Джон и хотел сесть, но понял, что слишком слаб.
Тут же заметил, что нога его была покрыта гипсом. Видимо, все-таки сломал и не понял. А может, и трещина…
— Мне нужно тебе сказать…
— Сказал уже, — огрызнулся Джон и отвернулся к стене.
На нее было интереснее смотреть, чем на лицо предателя. Но Райли будто не понимал слов на его языке и подошел. В сердце кольнуло. Значит, не оледенело.
Мактавиш положил руку на свое лицо, чтобы прикрыть глаза. Он бы хотел по-детски зажать уши и не слышать Саймона, но тот схватил его за левое запястье, а вырываться не было никаких сил. Джону не хотелось с ним разбираться, выяснять и обвинять.
— Просто оставь меня. Прошу тебя, — взмолился он.
Сердце заныло так, что Мактавиш порывисто вздохнул почти со всхлипом.
— Я сказал это специально, — тихий голос Саймона был громче взрыва.
Джон посмотрел на Гоуста, нахмурившись. Тот присел у кровати и смотрел в глаза так, будто не испытывал никакой вины. Может, самую малость.
— Я не знал, как заставить тебя собраться, — объяснил Саймон. — Если бы я сказал, что я тебя жду… Даже если бы я сказал, что я без тебя умру, ты бы не отреагировал на это так, как мне было нужно.
Мактавиш всё еще смотрел, и до него очень медленно доходил смысл слов Гоуста.
— Я подумал, что нужно идти от обратного. Нужно было заставить тебя разозлиться. Придумать что-то такое, ради чего ты бы из принципа добрался до нужного места.
Гоуст тихо усмехнулся и продолжил:
— Конечно, ты бы захотел мне расквасить лицо, если бы узнал о предательстве.
— Ты соврал, — задумался Джон. — Всё, что ты сказал — неправда?
Мактавиш смотрел на Саймона с надеждой. А вдруг он сейчас решил вновь притвориться? Теперь ведь Соуп жив. Всегда можно списать на ложь и шутку. Но Гоуст глядел на него с теплом и легкой улыбкой. А Джон прекрасно научился читать его по глазам.
Саймон склонился и осторожно, будто боясь, что Мактавиш его ударит, поцеловал в уголок губ. Это легкое касание стало сигналом, что всё страшное позади, что они вместе и всё у них хорошо. Соуп притянул Гоуста к себе за шею и крепко обнял. Губа подрагивала, а вместе с ней колотилось сердце.
— Я думал, что убью тебя. Убью, а потом выстрелю себе в висок, — произнес сдавленно Джон. — Или повешусь.
Саймон слегка отстранился, но ровно настолько, чтобы просто посмотреть в глаза.
— Прости, что тебе пришлось это пережить, но я не видел другого выхода, — погладив Джона по волосам, Гоуст вновь коснулся его губ.
И тут же уткнулся в шею, вдыхая его запах. Мактавиш крепко прижал его к себе.
— Саймон, — Джон зарылся носом в его волосы, — я хочу, чтобы в саду были персики и вишни.
Гоуст тихо усмехнулся, касаясь теплым дыханием кожи Соупа. За окном завывал ветер, расшатывая кроны деревьев. А тревога ушла, сменившись спокойствием.