Work Text:
Джон “Соуп” МакТавиш, майор SAS в отставке, умер за день до своего семьдесят пятого дня рождения. Умер тихо, во сне, в кресле, сжимая в руках свой старый, давным-давно исписанный блокнот. Его нашла соседка, не дозвавшаяся хозяина дома с порога и зашедшая спросить, не купит ли он у неё ещё молока.
Горе внезапно свалилось на большой клан МакТавишей — дедушка Джон всегда был крепким стариком, несмотря на полученные на службе многочисленные ранения и тугоухость; его неожиданный уход будто выбил из их семейного фундамента огромный кирпич, вместо которого теперь будет зиять ничем не заполнимая дыра. Вместо ещё недавнего ощущения наступающего праздника, в честь семидесятипятилетнего юбилея дяди Джона, в его доме теперь царила гнетущая тишина, перемежаемая лишь всхлипываниями и тихим шёпотом.
Эрик, вернувшийся с похорон, где с колющей болью в сердце в последний раз поцеловал дядю в холодный лоб, навсегда прощаясь с ним, больше не мог выносить вида заплаканных мамы, тётушек и сестёр, сгрудившихся в гостиной на диване напротив стола с урной, в которой теперь покоился прах хозяина дома. Казалось, во всём маленьком доме дяди Джона (на самом деле он был его двоюродным дедушкой по отцовской линии, но всегда говорил звать его дядюшкой) не нашлось ни одного места, где бы он не наткнулся на кого-нибудь плачущего. Эрик стиснул зубы и поднялся по старой скрипучей лестнице на чердак, желая скрыться ото всех, чтобы побыть со своим горем наедине. Крышка люка, закрывшись за ним, отрезала все звуки, доносящиеся снизу. Парень замер, оглядывая старое запылённое помещение — на удивление чердак не был захламлен, совсем нет. У стен, как солдаты, выстроившись в шеренгу аккуратно стояли подписанные острым почерком коробки, старое кресло и большое, занавешенное пёстрым покрывалом зеркало. Свет пробивался в помещение через небольшое витражное окно. Эрик подошёл к нему и распахнул, впуская солнечный свет и свежий воздух. В груди заныло — дяди Джона больше нет, он больше не услышит его весёлый хриплый голос, с самого детства рассказывающий ему невероятные истории о Призраке — легендарном солдате, с которым он служил. Он никогда не говорил, почему они с ним так давно не виделись, но Эрик помнил, как в эти моменты тускнел взгляд уже поблекших синих глаз. Дядя тяжело вздыхал и переводил тему, рассказывая другие истории, в которые он умудрялся влипать даже в почтенном возрасте.
Эрик почувствовал, как по щеке течёт что-то мокрое, и вытер её рукой, фыркнув с досадой — рука была испачкана в пыли, значит и лицо теперь тоже было в ней. Он подошёл к зеркалу и стянул с него пыльное покрывало, открывая потёртую отражающую поверхность в старинной витой раме. Дядя Джон вообще не любил зеркала, довольствуясь крохотным зеркальцем в ванной для того, чтобы подстригать отросшую бороду и седой могавк, который он тут же выбрил заново, как в молодости, стоило только уйти на пенсию. Эрик хорошо помнил его старые фотографии, где ещё молодой дядя стоял загорелый, с белозубой улыбкой, и сверкающими синими глазами смотрел прямо в кадр. Его голову украшала абсолютно неуставная причёска, а рядом были его друзья и соратники — его капитан Джон Прайс, сержанты Кайл Гаррик и Гари Сандерсон, и лейтенант Саймон Райли, здоровенный мужик в чёрном и с устрашающей маской на лице. Тот самый Гоуст. Эрик узнал, что у его любимого супергероя есть настоящее имя, уже гораздо позже, когда совсем вырос, и дядины истории начали обретать глубину и застарелую боль. Внучатый племянник не лез к нему с вопросами, понимая, что за этими историями кроется что-то больное, до сих пор не отзвучавшее и не зажившее.
Эрик посмотрел на себя в зеркало — лицо украшал широкий грязный мазок, проходящий по щеке и скуле. Он вытер лицо рукавом, но взгляда не отвёл, задумчиво рассматривая самого себя в отражении. Ему всегда говорили, что он — точная копия дяди Джона, даже шилом в заднице он явно пошёл именно в него. Тёмные волосы, синие глаза и упрямое выражение лица, действительно имевшее ярко выраженное портретное сходство с дядей Джоном. Крепкая высокая фигура делала его похожим на дядю во времена его службы, только причёска была совсем обыкновенной. Ему было уже двадцать лет, он учился в университете, но Эрик не ощущал себя на своём месте: его всегда тянуло к дяде, к его бесконечным и завораживающим историям об армейских буднях. Парень всегда подозревал, что дядя не рассказывал ему и десятой доли правды о его службе, но и того, что он поведал, маленькому Эрику хватило на всю жизнь, и это зародило в юной душе жажду стать военным, как любимый дядюшка. И он хотел им быть, но уйти из университета не позволял обиженный взгляд матери, удерживающий его от этого поступка надёжным якорем.
Парень упрямо стиснул челюсти, нахмурив брови и глядя на себя в зеркало. Возможно, он так и сделает — исполнит свою мечту и поступит на службу. Просто надо выбрать подходящий день и не оглядываться назад. Эрик прекрасно знал, куда именно он пойдёт служить, и потихоньку готовился к этому, подтянув физкультуру и некоторые нормативы, за которые дядя Джон им гордился. Он не отговаривал его, совсем нет. Только один раз, взяв за плечо и глядя прямо в глаза, сказал, что на службе можно и нужно быть готовым ко всему, кроме одного — неизбежных потерь. В тот вечер дядя был непривычно тихим, и долго сидел в кресле у камина с той самой фотографией в руке, молча разглядывая её слезящимися глазами. Насколько Эрик знал, из изображённых на ней людей в живых не осталось уже никого, кроме дяди Джона.
Эрик шмыгнул носом, упрямо мотнул головой и осмотрел стоящие неподалёку коробки — идти вниз не хотелось: каждый норовил сочувственно похлопать по плечу и выразить свои соболезнования. Он всегда был ближе всех к дяде, считавшего его чуть ли не своим сыном, и поэтому понимал родственников, но уже не мог выносить повышенное внимание к себе, желая остаться наедине со своим горем. Он подошёл к коробкам, чтобы прочитать надписи, но вдруг споткнулся о неприметный ящичек, притулившийся сбоку от них. Эрик наклонился над ним, смахивая ладонью пыль, и удивлённо приподнял брови: надпись С4 на нём была более чем очевидной. Парень тепло улыбнулся — дядя, в прошлом военный подрывник, был в своём репертуаре. Он поднял его, поставив на стоящую рядом большую коробку и осмотрел — на удивление ящик не был закрыт, его петли были просто завязаны верёвкой на обычный бантик. Эрик развязал его и открыл крышку, заглядывая внутрь.
В ящике ровными стопками лежали письма. Старые, пожелтевшие конверты целыми пачками заполняли его деревянные внутренности. Эрик с любопытством вытащил одну из них: конверты были разными по форме и цветам, но объединяло их одно — у них не было адресата. Только даты, проставленные в правом верхнем углу. Эрик прищурился — некоторые даты были написаны задолго до его рождения. Он напряг память — в те времена дядя ещё служил в армии, и именно тогда с ним случилось что-то, о чём в семье предпочитали не говорить, уважая дядины чувства.
Парень нерешительно замер, разглядывая их, и не зная, можно ли заглянуть в конверт, чтобы прочитать содержимое. А вдруг там что-то важное? И Эрик, вздохнув, мысленно попросил у дяди Джона прощения за свой длинный нос, запуская руки в ящик.
Весь деревянный пол чердака был усеян разношерстными конвертами, рассортироваными по дате написания. Эрик стоял перед ними на коленях, раскладывая по рядам последнюю стопку. Сорок лет… это же целых две его жизни. Даты стояли неровно, в один месяц могло быть несколько писем, а бывали пропуски длиной в год и больше. Письмо, лежавшее поверх всех остальных, было совсем новым и запечатанным, и на нём было написано знакомым дядиным почерком: «Эрику лично в руки». Парень открыл конверт и достал лист бумаги.
«Здравствуй, Эрик! Я оставил этот ящик не запечатанным, потому что знал, что ты не удержишься и сунешь в него свой любопытный нос. В нём… впрочем ты и сам увидишь, что в этих письмах. С одной стороны — я не хочу, чтобы их увидела вся семья, но тебе можно всё — ведь ты мой самый любимый внук, и всегда был мне ближе всех. И… мне бы хотелось, чтобы ты помнил о нас с Гоустом, о котором я тебе так много рассказывал. Из писем ты поймёшь, кем он был для меня.
Не плачь обо мне, сынок, помни всё то хорошее, что мы с тобой успели совершить. Этот дом я оставляю тебе — пусть у тебя будет свой укромный уголок, куда можно будет вернуться и посидеть в тишине. Или привести девчонку — сам решишь, что тебе удобнее, ты же умный парень, весь в меня!
Эрик, в завещании я указал мою последнюю волю, но прошу тебя и в этом письме: развей наш с Саймоном прах на берегу моря. Он ждал меня целых сорок лет и наконец-то настало время для нашего последнего путешествия. Мы не успели съездить на море в совместном отпуске, о котором долго мечтали, но теперь сможем вместе увидеть бескрайний синий простор… Код от сейфа, где стоит урна, прилагается. Надеюсь, Саймон не злится на меня за это.
Не грусти, малыш, всё в жизни имеет свой конец. Я уйду счастливым, зная что ты вырос хорошим парнем, а там меня встретят Сай и друзья. И да — я благословляю тебя на службу в войсках. Ты мечтал об этом с тех пор, как пошёл в школу. Не делай такой удивлённый вид — я знаю тебя как облупленного, Эрик МакТавиш! С тех самых пор, когда ты открыл глаза и сказал «агу». Служи, сынок, но всегда будь осторожен. Помни, что у тебя есть любящие тебя родители и семья. Ты должен прожить счастливую и долгую жизнь, чтобы тебе было что рассказать мне потом на небесах. Я уверен, у тебя всё обязательно будет хорошо!
С любовью, твой дядя Джон.»
Последняя строчка расплылась и Эрик почувствовал, как горячие слёзы ручьём заливают щёки. Дядя Джон…
Слегка успокоившись и высморкавшись в промокший от слёз платок, парень с замиранием сердца взял самое первое пронумерованное письмо и уселся поудобнее, открывая незапечатанный конверт. Эрик читал неровные скачущие строчки и потихоньку понимал, откуда взялись все недомолвки, неизбывная тоска дяди, случайные оговорки родственников и то, почему Джон МакТавиш всю жизнь прожил один, сложились в единое целое: дядя Джон безмерно любил лейтенанта Саймона Райли, своего Гоуста. И это чувство было взаимным и глубоким, но…
Эрик бережно расправил пожелтевшее мятое письмо дяди своему Саймону, с размытыми слезами чернилами, написанное неровным почерком на безжалостно выдранном из блокнота листке и пропитанное сквозившей из каждой строчки невыносимой болью.
«Тебя нет со мной вот уже почти месяц… Нет рядом, нет в постели, нет в столовой, нет в спортзале, нет на стрельбище, нет нигде… Я не вижу тебя, не слышу тебя, не чувствую твоё тепло. Тебя больше нет… Я остался здесь без тебя. Ты же обещал, Саймон… Что ты всегда будешь возвращаться ко мне, всегда!!! Ты же мне обещал!!!
(Неразборчиво, страница заляпана слезами и кровью)
Я не хочу жить без тебя, вернись ко мне, пожалуйста, я не хочу без тебя, Сай… Пожалуйста… Вернись…
Эрик громко всхлипнул, не в силах сдержать эмоции — он проживал это письмо вместе с тогда ещё молодым дядей, потерявшим любимого, пропуская его эмоции через себя… Бережно вернув хрупкий, полный невыразимой боли листок обратно в пожелтевший конверт, он взял следующее письмо.
«Здравствуй, Саймон. Прошло два месяца. Меня не уволили только потому, что Прайс встал за меня горой, выбив отпуск на восстановление после того…как… Неразборчиво
Я сломал руку, Сай… об стену. Я хотел заглушить ту боль, что до сих пор сжигает меня изнутри, но мне это не удалось. Она будет со мной навечно.
Неразборчиво
Роуч молчит. Совсем. Смотрит вдаль и молчит. Газ сильно похудел, он теперь может спрятаться за собственную винтовку… Прайс совсем постарел, в одночасье, когда увидел тебя, твоё… Неразборчиво
А я… Я не сразу заметил, мне Газ потом сказал — я теперь седой, Сай. В тридцать пять лет. Полностью…
Я всё время сижу дома, и каждый день держу в руках пистолет. Твой. О котором никто, кроме нас, не знал. И только одно держит меня здесь — помнишь, ты стряс с меня обещание, что если кто-нибудь из нас… уйдёт раньше другого, то второй будет должен жить за двоих. Сукин ты сын, Райли, будто ты знал…»
Эрик, не стирая скатывающихся по щекам слёз, брал письма одно за другим, с жадностью вчитываясь в нелёгкую историю жизни любимого дяди…
«Я чертовски скучаю… По твоему голосу, чёртовому дрянному юмору, по твоим глазам, губам, рукам, я не могу без тебя… Твой запах почти выветрился из вещей и я не знаю, как жить дальше. Без тебя. Я совсем разучился жить без тебя, Сай. Я до сих пор не знаю, как я прожил тридцать лет до нашей встречи. Голова идёт кругом… может это из-за таблеток, которыми меня пичкает мой психиатр. Да, Сай, я докатился до психиатра — ты бы слышал, как орал Прайс, когда нашёл меня дома лежащим в куче твоих вещей. Я тогда неделю не пил и не ел, совсем не хотелось. Может быть, я тогда бы и нарушил наше обещание, но Джонатан… Он оттащил меня от края, отговорив от безумства. И запихнул к мозгоправу. Он нас всех туда отправил, слишком больно по нам прошлась твоя… не могу об этом писать. Не могу…
Иногда не действуют и таблетки. Я почти перестал спать, Сай, совсем как ты до встречи со мной. Когда я закрываю глаза, то вижу то, как ты падаешь, вновь и вновь, вновь и вновь… Я плохо помню похороны, помню только что не дал им закопать тебя в землю, ты уже один раз был там и тебе не понравилось. Ты был такой холодный и красивый… в парадном мундире и в маске, закрывающей низ лица. Урну отдали мне. И я остался один во всем мире. С тобой, но без тебя… неразборчиво »
Эрик уткнулся лицом в ладони, не в силах продолжать чтение — слишком остро старые письма резали по живому, слишком больное было в них. Они были разными: короткими, в несколько строк, и длинными, описывающими состояние дяди. Парень долго плакал, не стесняясь своих слёз, утирая их насквозь промокшим рукавом рубашки. Его никто не искал, давая возможность пережить утрату дяди в одиночестве, как он и хотел. Слегка успокоившись, он взял в руки письмо из другой стопки.
«Я купил тот домик, который мы хотели взять в наш прошлый отпуск, Сай. Теперь у нас есть дом и небольшой сад. Я показал его тебе весь. Тебе точно не понравилось бы стоять на виду на каминной полке, поэтому ты будешь жить со мной в спальне, правда на тумбочке. Господи, что я несу… Газ говорит, что я стал похож на тебя — белые волосы и такой же чёрный дурацкий юмор. Ну и пусть, я всегда хотел быть таким, как ты.
Сломанная рука давно зажила, и мозгоправ вроде как допустил меня к службе. Пока что только к тренировкам, но зато я вернулся на базу. Я буду вкалывать за нас двоих, Сай. Не могу, физически не могу сидеть на гражданке. Служба — единственное, что ещё держит меня на плаву. Прости меня, Сай, но я не могу жить в нашей комнате один. Не могу. Слишком больно. Газ приютил меня в своей каморке, так что не пропаду. Без тебя на базе всё кажется совсем другим…»
Эрик вдруг подумал — какие невозможные усилия пришлось приложить дяде, чтобы не покончить с собой и не уйти вслед за любимым. И как же хорошо, что у них с Гоустом были такие друзья, что не дали ему этого сделать, вовремя подав руку и вытащив его из бездны. Парень перебирал конверты, пропуская некоторые даты. Письма становились спокойнее, содержательнее, но боль, красной нитью пронизывающая их все, не исчезала и не становилась меньше, глухими отзвуками прорываясь сквозь слова.
«Здравствуй, Саймон. Жизнь вошла в колею, но я остался стоять на обочине, глядя на летящие мимо дни и месяцы. Я снова вернулся в строй. У нас двое новеньких — смотрят на меня, открыв рот, как птенцы желторотые. Это они ещё тебя не видели. Хотя Роуч говорит, что седой как лунь мужик с синими глазами здорово похож на Саб-Зиро — это такой персонаж из видеоигры. Да и характер у меня того, говорят, полностью заледенел. Нет больше рубахи-парня Соупа, остался только Джон МакТавиш.
Прайс сдаёт. Мы все это видим, да и он тоже. Мы с парнями как-то зажали его в кабинете и поставили ультиматум — пусть валит на повышение и уходит из полей. Угадай, Сай, кого тут же запихнули в лейтенанты? Прайс довольно потёр ладошки и сказал, что пока я не привыкну, он ещё посидит с нами, но бегать с парнями в поле и командовать — теперь моя морока. Группа потихоньку разрастается, Газа тоже планируют повышать. Роуч остался в сержантах, ехидничает, что мы с Газом своими угрюмыми рожами распугаем всю молодёжь, и надо кому-нибудь остаться посредником между нами и ими, чтобы переводить с ледяного на человеческий. Новички знают о тебе, но к нам с вопросами не лезут. Умные ребята…»
Эрик пропустил несколько дат и взял следующий, весьма пухлый конверт. Он аккуратно вынул письмо, вчитываясь в строки.
«Здравствуй, Саймон. Я очень долго не писал тебе, прости. Столько всего свалилось — ты не представляешь. Я теперь капитан, Сай. Мне сорок пять лет и я целый, мать его, капитан. Капитан Джон МакТавиш. Звучит, а? Хотя конечно капитан Саймон Райли звучало бы гораздо солиднее, как я думаю. Газ всё ещё ходит в лейтенантах, Прайс со всеми почестями был спроважен нами на почётную пенсию. Да и пора бы ему — здоровье уже не то, хренов курильщик… Хотя бы его мы смогли уберечь от нашей бесконечной армейской мясорубки. Пусть просиживает задницу на берегу, с удочкой в руках.
Прости Саймон, что не говорю о Гари. Это больно, Сай. Я думал, что после того, как потерял тебя, я больше никогда не почувствую боль, но как же я ошибался…
Роуча больше нет, Сай. Его подстрелили и он умер у меня на руках, захлёбываясь кровью и крепко вцепившись в мою ладонь. Он успел улыбнуться и пошутить, что передаст тебе привет, чёртов мелкий засранец. Даже он ушёл к тебе раньше, чем я… Надеюсь, вы там вместе пьёте бурбон и смеётесь над нами, влипшими в новые звания и обязанности.
Я вернул его домой, похоронил, всё как полагается, элти… Лейтенант Гари Сандерсон, повышенный в звании посмертно, теперь с улыбкой смотрит на меня со стены, с фотографии, перечеркнутой чёрной лентой. Да, у меня теперь есть свой кабинет — кэп передал в наследство. Я теперь большая птица, и точно знаю: многие знания — многие печали. Как кэп выгребал всё это в одиночку и не сломался — не понимаю, хотя у него тогда была Кейт. Она всё ещё в строю, помогает по старой памяти, но уже подготовила себе преемника. Неплохой мужик, правда с тараканами в башке, но с другой стороны — у кого из нас их нет? Я, например, до сих пор разговариваю с тобой, Сай. Не могу по-другому.»
«Привет, Саймон! У меня куча новостей, даже не знаю с какой начать. Пожалуй начну с хорошей: наш Кайл женился и родил девочку! Ну, в смысле его супруга, а не он. Такая милая кроха! Я теперь крёстный отец, Сай. Сюзанна — обалденная девчонка, и слава богу похожа на маму. Газ даже не обиделся, сказал, что так оно и есть.
Жизнь словно даёт нам всем передышку — мои парни ещё живы, Прайс на пенсии, я… Я вроде ничего, как-то прохожу медкомиссии, служу вот… Теперь я понял твою ненависть к бюрократии, эта грёбаная макулатура за каждый чих меня добивает. Я уже не так быстр, как был раньше — простреленное и не очень хорошо зажившее бедро даёт о себе знать: теперь я хожу на задания в качестве снайпера прикрытия, Сай. Я помню все твои уроки. Скучаю, твой Джон»
Эрик улыбнулся — он знал Сюзанну, она частенько приезжала к дяде Джону навестить его. Разница в десять лет не сделала их лучшими друзьями, но маленький МакТавиш обожал весёлую смешливую девушку, всегда находившую для него время и устраивавшую весёлые забавы, вроде ночёвки в палатке в саду у дядиного дома. Сейчас у Сюзанны уже появились свои дети, а Эрик вырос в молодого мужчину.
«Здравствуй, Сай… Я больше не капитан. Я уволился к чертям, но мне вдогонку впихнули звание майора, повесив на грудь очередную блестящую финтифлюшку. Мне пятьдесят пять, я стою один посреди нашего заросшего пылью дома и не знаю, как жить этой чертовой гражданской жизнью, в которой нет тебя. Двадцать лет без тебя, Саймон…
Приезжал Газ с Эмили и Сюзанной, промыл мне мозги и сказал, чтобы не страдал хернёй. Он тоже ушёл со службы, сразу после меня, ведь у него есть что терять — Сюзи выросла настоящей красавицей, уже десять лет девчушке. И я неизмеримо рад, что хоть у кого-то из нас всё сложилось хорошо, Сай.
Виделся с капитаном, он всегда будет для меня капитаном Джонатаном Прайсом, пусть он и майор в отставке, так же, как и я. Он очень постарел, Саймон. Вроде и разница в возрасте у нас с ним не сильно большая, но он сильно сдал. Ему под семьдесят, он седой как лунь, но сигара так от него и не отлипла, такое ощущение, что она к нему приросла навечно. Мы с ним посидели под бутылочку виски, он рассказывал об Але и Руди, что поддерживает с ними связь, что у обоих уже целая куча детей и внуков — оба почтенные главы больших семейств и у них всё хорошо. Старик сильно кашляет, но говорит, что это из-за сигар. Сдаётся мне, что он что-то скрывает. Но когда Прайс нам хоть в чём-нибудь признался?
Звонила моя племянница, Саймон! У нас родился внук! Ну как внук, внучатый племянник, назвали Эриком. Хотели назвать в честь меня, но я отговорил, хватит с нас несчастливых Джонов. Мелкий очень похож на меня в детстве, Сай. Смотрит на меня своими яркими синими бусинками и пытается оторвать мне бороду — точно мой пацан. Айла, его мать, говорит, что у меня на руках он спит, как у Христа за пазухой, и не орёт каждые пять минут. Вот так я и стал нянькой, Сай. Он чудесный, наш Эрик...»
Парень улыбался, читая письмо и утирая слёзы мокрым рукавом. Как же беззаветно он любил своего дядю Джона и как сильно тот любил его в ответ! Его родные замучались переучивать называть дядю дядей, а не папой. Его родной отец не обижался, с улыбкой говоря, что дядя Джон и впрямь проводил с ним больше времени, чем он. Эрик знал, что папа тогда был сильно занят на новом проекте, обеспечивая семью финансами и новым просторным домом. Поэтому, уже лет с пяти, его часто оставляли дома у совершенно не возражающего дядюшки Джона, обожавшего его до беспамятства. Несколько десятков писем Саймону были о нём, как он рос, как они вместе с дядей влипали в приключения, наподобие катания на детских американских горках, когда в парке внезапно отключился свет и им пришлось спускаться по металлоконструкциям вниз, благо было не очень высоко.
Эрик выбирал письма наугад, взахлёб читая произошедшее с дядей за многие годы, составляя картину его жизни по кусочкам. Он твёрдо пообещал себе, что обязательно сохранит и перечитает все дядины письма по порядку. Ему снова попалось письмо, пропитанное горечью и безысходностью.
«Всё хорошее когда-нибудь заканчивается, Сай, я это точно знаю. Ушёл Прайс. Тихо, сидя в кресле перед камином. Его нашли соседи, обеспокоенные, что он не вышел утром на крыльцо посидеть с утренней газетой, как делал все годы на пенсии. Мы с Газом проводили его в последний путь, отдав почести. Теперь из нашего отряда нас осталось двое.
Прайс завещал нам коробку сигар, ящик виски и книги, а остальное отдал в фонд ветеранов. Оказывается, он болел, старый хрен, и ни разу нам об этом не обмолвился. Я могу его понять — он умер дома, в родных стенах, а не в стылой больничной палате с уткой под задницей. Хотел бы и я уйти также…
Прошло полгода и мне позвонила Сюзанна — Газ… тихо умер во сне — оторвался тромб. Я остался совсем один. Я устал хоронить друзей, Саймон… Не смог заплакать на похоронах. Не смог.
Сюзи и Эмили тогда обняли меня и сказали, что они рады, что хотя бы со мной всё в порядке. Как может быть в порядке человек, разбитый внутри на мелкие осколки? Я всё больше чувствую себя оторванным от жизни…
Теперь и я могу уйти к тебе, Саймон. Я, как и обещал тебе тогда, прожил жизнь для нас обоих. Я сдержал клятву. Ты долго меня ждал, элти, целых сорок лет… Может оно и к лучшему, что ты тогда взял с меня то обещание, ведь я смог увидеть и вырастить нашего Эрика. Ты бы видел, как он слушает мои истории про тебя — клянусь, ему один раз муха в рот залетела, а он и не заметил! И чем больше он растёт, тем сильнее становится похож на меня. Если бы ты был жив, Сай, ты бы смог увидеть меня таким, каким я был в юности — Эрик почти точная моя копия! Хороший парнишка, он мне почти как сын, которого у нас с тобой не случилось. Хочет служить в авиадесантном, как и мы. Ну что ж, запретить я ему не могу, зато подготовил его, как смог, дальше он уже сам. Жалко, что не увижу его в форме… Я чувствую, что мой конец близок, Саймон. Я наконец-то встречусь с тобой и мы будем вместе всю оставшуюся вечность. Осталось совсем немного… Как думаешь, может написать в завещании, чтобы нас пересыпали в одну урну и поставили на полке над камином? Хотя нет, лучше совершим с тобой наше последнее путешествие. Я попрошу об этом Эрика, он поймёт.»
Эрик невольно улыбнулся, стирая вновь набежавшие слёзы. Дядя Джон… Даже предчувствуя свою смерть, он всё равно остался самим собой, не утратив присущий ему мрачноватый юмор. Парень бережно собрал все письма обратно в ящик, завязал петли верёвкой и поставил обратно, взяв оттуда только предназначенное лично ему письмо с кодом от сейфа. Эрику предстояло путешествие к морю.
Спустя несколько лет на пороге военной базы в Креденхилле стоял молодой сильный мужчина с яркими синими глазами, сумкой в руках и неуставным ирокезом на голове.
Оформляющий его пожилой офицер внимательно просмотрел документы и, прочитав рекомендательное письмо, присвистнул:
— Ещё один МакТавиш? Похож как две капли воды! Ты сын или внук?
— Внучатый племянник.
— Одно лицо, чёрт возьми! Аж мурашки бегут…
Эрик, идя вслед за сопровождающим по коридору, почувствовал неизмеримую гордость за дядю Джона — его помнили…