Work Text:
Сергей смотрел на получившийся шов с чувством глубокого разочарования в своей работе. Кривой и косой, он шёл по периметру трубы, местами настолько толстый, что наплывы уходили на несколько сантиметров в стороны. Если по-хорошему, то надо бы срезать к чертям целую секцию да сварить заново, пусть и в двух точках, но вот время поджимало. Новый наряд упал ещё утром, вечер стремительно приближался, а работы, которую надо было сделать ещё вчера, а лучше — на прошлой неделе, меньше не становилось.
Посмотрел на держак в руке, на шов, снова на держак и на, грустный уже, электрод; повторил незамысловатую процедуру несколько раз. С каждым таким кругом становилось всё неприятнее; с какого-то даже начало казаться, что дыр там больше, чем навалено металла, и как подадут газ, пропускать оно станет страшно – фонить будет ровно от первого визита «Ростехнадзора» и до увольнения.
Надо было переделывать.
Надо было сматывать кабели и сдавать сделанную… работу. Или продукт насилия сварочного аппарата над трубой? Художества?
Наставник бы за такое приварил самого Сергея к трубе.
Ценников скажет пускать опрессовку и мылить руки.
В голове разом нарисовались пузыри с радужными отливами, весело разлетающиеся по всей округе с первой секунды подачи инертного газа. Коты будут счастливы, Сергей — нет. С одной стороны, перспектива порадовать местных пушистых (и помыть заодно, а то Беляша уже начали с Углём путать) радовала. А с другой были выговор, минус премия да переделка.
И чего торопился, спрашивается, если в итоге только наварил сам себе новой работы? Сматывайся теперь и иди к Ивану Николаевичу или Николаю Ивановичу, чтобы… чтобы сознаться, что облажался — так?
Начало казаться, что шов держится на матах и святом духе, и стоит Сергею сделать от него шаг — отвалится кусками, а следом за ним просядет вся труба, потом газовая система, а от неё развалится здание цеха.
Посмотрел в его сторону — обшитое свежим сайдингом, с огромных размеров вывеской «ОТГ-141», обозначающей один Ценников знает что, с распахнутыми воротами, в которых крутились кладовщики, и откуда уверенной походкой выходил Женя. Даже с такого расстояния можно было прекрасно его разглядеть — перемазанный гарью, в старой спецовке, менять которую он отказывался уже несколько недель. Всё ворчал, что замши на новой нет.
Сергей отвернулся и снова посмотрел на шов. Не отвалился. Может, его хоть просветить? Совсем уж страшные щели так точно найдёт, успеет сегодня по мелочи исправить.
— Серый! — Женя фонтанировал неудержимой радостью. — Ты чего… О, ого, — остановился совсем рядом, плечом к плечу.
— Ага, — что ещё на это можно было сказать? Сергей вдохнул поглубже и поднял маску, чувствуя прохладный вечерний воздух. Сколько он так простоял? Даже сваркой уже не пахло.
— Ну тут сразу к ВанВанычам, выглядит, эээ… Доработки требует, в общем.
— Срезать и варить заново.
— Категорично, — Женя качнулся с пятки на носок. — Давай сейчас сходим? Утром переварим в четыре руки, а?
— У тебя своей работы мало? — посмотрел на радостного Женю. Тот чесал грязной рукой свой недоирокез, размазывая гарь по волосам. — Ты с пожара?
— Не, доваривал там, — отмахнулся. — Мне же ещё вешают, завтра к обеду обещают закончить. Как раз успеем переделать.
— Мне утром на медкомиссию.
— Ну, я начну, а ты придёшь и закончишь.
— Посмотрим.
— Всё, идём уже, — потянул за рукав, — скажем хоть ВанВанычам про это. И Ласточкиной.
— А ей зачем? — Сергей посмотрел, как Женя начинает сматывать кабели, и присоединился к нему.
— Как минимум — наряд проштампует, как максимум — остальные раскидает, — пожал плечами, закрепил держак на корпусе. — Тебе электрод пора менять.
— Да, — согласился, ставя аппарат на колёса.
— А вообще, я думаю, что нам пора четвёртого искать, ВанНиколаич говорил про расширение, мы по часам просто не влезаем, Колян тоже нихрена не успевает, — Женя, в попытке убрать мелкую соринку, размазал по лицу грязь, и стал выглядеть так, будто он нарисовал маскировочные полосы.
— Один ты вовремя сдаёшься, — хотел снять перчатки, но ручка аппарата была вся в нагаре, руки потом дольше отмывать.
— Да как же, наряд уже полдня висит, а я хернёй какой-то страдаю, жду, когда подвесят трубы, — Женя легко шагал рядом, подпрыгивая иногда, словно радостный щенок.
— Ты же только что сказал, что варил что-то, — как будто на это не намекал его подгорелый вид. Через порог аппарат пришлось затаскивать спиной вперёд.
— А, кладовщики стеллаж попросили, но это ж недолго, — Женя придержал дверь на склад.
Сергей сдал аппарат под роспись, стянул, наконец, перчатки и затолкал их в карманы. Посмотрел на свою спецовку и решил, что в их офис можно и в ней — новый слой грязи мало кто заметит. Женя крутился недалеко, уболтав сердобольную кладовщицу на пару печенек, одну из которых отдал Сергею, когда догнал у АБК.
— Вкусные они у неё, — съел с салфетки, затолкав за обе щёки, став похожим на хомяка. Попытался оттереть руки, но вышло только превратить салфетку в чёрную бумажку, отправленную в ближайшую урну метким броском. — Сама делает.
— Не знал, — Сергей потянул на себя дверь и сразу свернул к умывальникам у столовой, кивнув на них Жене.
— Я бы посоветовал тебе побольше общаться с людьми… — чёрные брызги вмиг усеяли раковину, стоило Жене сунуть руки под воду.
— Спасибо, мне хватает, — Сергею хватило разок промыть всё с мылом, но Женя продолжал возиться, закатав рукава спецовки к локтям. — Ты как будто без перчаток варишь.
— Да щас, — после второго мыла вода стала светлее, и Женя продолжил мыть, быстро ополоснув раковину, — ты хоть представляешь, что со мной Могила за это сделает?
— На валы не намотает, — Сергей пожал плечами.
— Ага, зато заменит премию на выговор, а мне деньги нужны, — сморщился, словно лимон лизнул, и быстро сменил тему. — Ты на корпоратив собираешься?
— Думаю, — но он не собирался.
— Да я прямо уверен, что уже написал очередную отмазку в черновиках, — отряхнул руки и смотал половину рулона.
— Нет, — да.
— Ну что ты за череп, — покосился на шлем, который Сергей не снял, только поднял, — одиночка.
— Мне тебя с Колей хватает.
— Можно будет тогда в баре посидеть.
— В субботу, — согласился сразу.
— Не, в пятницу, — можно было и на лифте, но старьё было дольше ждать, чем дойти до лестниц и подняться на третий этаж.
— Ты хотел на корпоратив.
— Что мне там делать? На пьяную рожу Пастухова смотреть? — толкнул дверь на этаж.
— Мне же предлагал.
— Так я бы на твою смотрел, а ты — на мою! — Жениным воодушевлением можно было делиться с половиной города, меньше бы не стало.
— До первых попыток кадровичек решить холостяцкий вопрос.
— Слушай, с такими доводами Колян сам нас в баре поить будет! — Женя решительно постучался и сразу сунул голову в дверной проём. — НиколайВаныч, можно? Вопрос жизни и жизни, на пару часов работы.
— Входи, — голос Николая Ивановича прогрохотал на весь этаж. Женя юркнул в дверь, напоследок толкнув её, чтобы открылась пошире. Сергей всё равно вошёл немного боком и пригнув голову. — Ого, и без третьего неразлучника?
— Ага, Колян варит пока. Мы по какому делу-то, — качнулся с пятки на носок, — там трубу переваривать надо. Ну, срезать кусок и заново всё делать. Держалка нужна.
— И наряд, очевидно, — Николай Иванович потянулся к бланкам. — Сергей?
— Поторопился, пропускать будет, — говорить про это было неприятно, — и без опрессовки видно.
— Не вовремя. К Катерине Сергеевне сами пойдёте, — быстро заполнил наряд, — срежете тоже сами.
— Не вопрос, — Женя радостно закивал, подхватил бланк и потянул Сергея на выход. — Спасибо, НикВаныч! До свидания!
— До завтра, — и дверь захлопнулась.
— К Ласточкиной теперь, — так и не отпустив рукав, пошёл к лестнице.
— Женя, я знаю куда идти, — остановился, не дав себя вести.
— А? — оглянулся и посмотрел удивлённо. — Ну мало ли, вдруг забыл. Деменция там, все дела, — но рукав отпустил.
Спустились к Катерине Сергеевне молча, только Женя крутился, как ужаленный; то подпрыгивал нетерпеливо, то еле плёлся, словно не хотел идти. У двери совсем завис: смотрел на ней, словно на врага, и не двигался, сделав сложное лицо. Сергей посмотрел на это пару секунд, забрал у него бланк и, постучавшись, толкнул дверь.
— Катерина Сергеевна, добрый день.
— Вечер уже, Сергей, — она улыбнулась и кивнула на стоящий рядом со столом древний стул.
— Я постою. Можете подписать? — положил перед ней бланк.
— Сейчас, посмотрю, — пробежалась глазами и удивлённо посмотрела на Сергея. — Ты же сегодня этим занимался?
— Да.
— Хм. Тебе не сложно будет найти Евгения? Допуск на вас обоих.
— Не сложно, — Сергей вышел и прикрыл за собой дверь.
Женя стоял всё там же — у порога, жевал губы, теребил какую-то тряпку и, видимо, о чём-то напряжённо думал. Сгорбился весь, привалился к стене и смотрел в пустоту, став как-то разом сильно старше. Полосы, появившиеся из-за гари, залегли под глаза, нарисовав жуткие тени; всегда гордо развёрнутые плечи жалко съёжились; весь он был маленьким и страшно уставшим.
— Женя? — позвал осторожно, коснулся плеча.
— А? Да, я, — он преобразился в миг — выпрямился, развернул плечи, широко улыбнулся, заблестел глазами. — Что?
— Тебя Катерина Сергеевна хотела видеть.
— Точно? — неуверенно, недоверчиво.
Сергей кивнул. Непонятная эмоция промелькнула на Женином лице, но тот быстро собрался:
— Идём тогда, чё стоим, кого ждём? — и уверенно шагнул к двери, сразу дёргая на себя ручку. — КатьСергевна, вечерочка!
— Садитесь, у меня несколько вопросов, — она тепло улыбнулась. — О работе. Наряд я вам, конечно, подпишу, но вы мне вот что скажите — кто остальную работу делать будет? И часто ли собираетесь одно и тоже по два раза варить?
— КатьСергевна, честное слово, только завтра! — Сергей даже рта открыть не успел, посмотрел только на радостного Женю. — А на счёт работы я посчитал, что нам бы ещё одного человека, вот, смотрите, — достал мятую и перепачканную бумажку, развернул её, но на стол класть не стал — так и держал, пока Катерина Сергеевна с неё читала.
— Перепиши мне на чистом, я обсужу это с Иваном Николаевичем, — протянула ручку и лист бумаги. — Только подробнее, хорошо?
Женя закивал и начал быстро писать что-то едва ли разборчивым почерком. Сергей в очередной раз задался вопросом, как его каракули разбирали все — от охраны труда до начальников, если одна и та же закорючка обозначала три или четыре буквы. Видимо, было ради чего напрягать зрение.
Катерина Сергеевна не стала их держать. Едва Женя дописал, отдала им бланк наряда с подписями и печатями и выставила, строго добавив, чтобы они сегодня шли домой. Сергей видел её задумчивый взгляд, направленный на Женю, и поджатые губы, и как она сама себе покачала головой, отпуская их, не став больше ничего спрашивать.
Когда дверь закрылась, услышал Женин облегчённый выдох, и они остались в коридоре вдвоём. Ненадолго — кабинет бухгалтерии выпустил дам на волю, и они устремились к Сергею с Женей, разом превратившись из уставших и измученных рабочим днём женщин в цветущих фей.
— Серёженька, Женечка! — Маргарита Степановна заулыбалась. Если бы Сергей не видел, как из-за неё плачут девочки из других отделов, поверил бы. — Как давно вы к нам не заходили! А у нас чай новый, вкусный очень, с ягодами, и Леночка печенье купила, с шоколадной крошкой. Идёмте, посидим? Вы и руки уже помыли, какие умнички!
— У нас наряд, — Сергей выхватил бланк из рук Жени, помахал им, — надо было ещё вчера сделать. Просим прощения, но нам нужно вернуться к работе, — начал отступать к лестнице, мысленно извинившись перед Катериной Сергеевной. Потом занесёт ей шоколадку.
— Ох уж эта Катя, — на красивом когда-то лице проступило недовольство, — я с ней поговорю, нельзя вас так нагружать.
— Очень надо, что вы, — Женя вылез из-за широкой спины Сергея, — мы ж сами время проворонили, зачем сразу к ней? Сейчас всё сделаем, нагоним график, а как посвободнее станем — обязательно зайдём. Ещё и переоденемся, у вас там стулья красивые, а мы в спецовке.
— Смотрите мне, обещали! Ладно, идите пока.
— Хорошего вечера, РитСергеевна, — широко улыбнулся ей Женя.
— Идите-идите, мальчики, — повелительно махнула рукой.
Мальчики предпочли сразу же уйти, чуть не хлопнув дверью на этаж.
До раздевалок дошли в тишине, едва ли обменявшись парой фраз по пути. Сергей видел напряжение в Жене, но совершенно не знал, как и что спрашивать в такой ситуации. Делал единственное, что мог — односложно отвечал на вопросы, крайне неожиданно даже для себя согласившись на посиделки в баре втроём. Задавил в груди тяжёлый выдох, когда понял, что сказал. Зато Женя был искренне рад.
Распрощался с ним и с Колей, догнавшим их уже на выходе. Снова пообещал, что придёт, совершенно не представляя, что будет там делать. Пить пиво и говорить? И всё? С тем же успехом они могли собраться у кого-нибудь дома — скорее всего, вышло бы даже дешевле.
Ладно.
Живём с тем, что есть.
Вечер проходит как обычно — на одну половину в медленной подготовке к завтрашнему дню, со сваренными вчера макаронами с тушёнкой, на другую — в созерцании бессмысленной ленты и вялой попытке вспомнить, как играл когда-то в шутеры. Третий проигрыш под аккомпанемент писклявых возмущений и обвинений в родстве с раками намекнул, что идея всё ещё была тухла и, на самом деле, Сергея не так уж и интересовала. Решил, что школьное — школьному, и отнёс своё тело в кровать, в последний момент перенеся будильник на час позже.
Время до обеда съела медкомиссия — Сергей ходил от кабинета к кабинету, злой и голодный, едва понимая, что ему говорят, и совершенно не разбирая написанное в бумажках. Быстрая и дёрганная речь врачей дополнялась кипой справок и направлений, противоречивых указаний и пониманием, что никому это всё нахрен не сдалось.
Конец, однако, традиционно наступил внезапно — нарколог в списке оказался последним. Оставались профпатолог и терапевт, но эти были назначены через три дня, когда все анализы будут готовы.
Едва ли этому приходилось радоваться часто, но обед после медкомиссии был вкуснее всего, что Сергей ел в жизни, люди на проходной — родны и приятны, а раздевалка — тепла и уютна.
Швы были ровными.
Очень красивыми и правильными.
Хоть сейчас фотографируй и печатай в учебниках и методичках.
Целых два великолепных образца, к которым Сергей не имел абсолютно никакого отношения.
Швы были, а следов варки — нет, только трава рядом утоптана.
Выходило так, что Женя не только притащил и установил держалки, сварочный аппарат, болгарку и шлифовальные круги, срезал кусок трубы, приладил новый, приварил его, зашлифовал, утащил всё обратно, так потом ещё и прибрался.
Сергей прошёлся вдоль трассы, полюбовался на свежую пломбу со свежей же датой.
Ещё и опрессовать успел.
Когда только время нашёл? Своей же работы прорва, хорохорится, конечно, но Сергей видел назначенные ему бумаги — стопка совсем не меньше его или Колиной. Выходит, правильно сказал, что им нужно пополнение?
И выходит, что сильно помог ему, Сергею. Сам бы он с этой трубой провозился куда дольше, в основном из-за факта переделывания — мог же сразу нормально, но нет, ему же так сильно надо было домой попасть, там же такие неотложные, как понос, дела. Сути это не меняло и никого не оправдывало, душу тоже не облегчало.
И зачем тогда мозгу мусолил?
В баре отблагодарит.
Ладно, раз здесь уже делать нечего, значит стоит собрать нервы в кучу и притронуться к нарядам, грозившим победить Пизанскую башню по всем пунктам. Взять первую снизу бумажку, прочитать, взять аппарат и заняться своей непосредственной работой.
Сергей так и делает.
Идёт на склад, говорит с кладовщицей, подписывает бумаги и катит сварку к цеху.
Катил.
Ещё издали становится понятно, что что-то идёт не так — ворота широко распахнуты, но ни машин, ни людей там нет, только створки жалко болтаются, ничем не подпёртые. Ладони начинают потеть, пульс укоряется, но Сергей уверенно толкает аппарат ко входу, привычно проволакивая его спиной вперёд.
Внутри не пусто, наоборот, людей столько, что территория цеха видна Сергею только из-за его роста. Плотной кучкой стоят молчаливые Ценников и Ласточкина, Могила, тычущий пачкой бумаг, недалеко сидит Коля, вертя в руках платок, бегают стропальщики и ремонтники, гудит кран. Проходить к нему приходится с некоторым трудом: всё внимание людей обращено к покорёженной конструкции на стропах, ограждённой мерзкой жёлтой лентой.
— Что случилось? — Коля поднимает голову, едва Сергей останавливается рядом. Глаза у него сухие и красные, кожа — почти серая.
— Установка сорвалась. Стропа лопнула и труба всем весом на Женю, — ответ почти не слышно, приходится нагибаться, чтобы разобрать слова. — Там… — махнул рукой на начальников. — Мы варили, треск, свист, я моргнул, а труба уже лежит, на меня стропа летит, вот, — показал перевязанную руку и расцветающий поперёк щеки синяк, — легко отделался. Могила выясняет.
— Услышал, — Сергей комкает перчатки, неловко пихает их в карман.
Его задачи не здесь, он может пройти мимо и приступить к работе, но это кажется… ошибкой? Предательством? Просто взять сварку, оставив вопросы до конца дня, и уйти? Он сам не может понять, какое чувство ворочается в груди, переливается тяжёлой колючей жижей, отчего немеют руки и сохнет во рту.
Вытаскивает перчатки, мнёт их, заталкивает обратно и идёт к Ценникову, совершенно не понимая, что будет спрашивать. Все вопросы, крутящиеся в голове, кажутся кривыми и неправильными, слишком поспешными или запоздалыми. Надо узнать, как Женя? Узнать, что именно случилось? Спросить, что будет дальше? Про свою работу? Слова липнут к гортани, кислят во рту, склеивают губы.
Иван Николаевич понимает всё сам:
— Его экстренно увезли, пока не было отчёта от медиков. Как что-то будет известно — я скину в общий чат, — он сосредоточен, что-то печатает, но находит время внимательно посмотреть на Сергея. — Возвращайся к работе, расследование ещё идёт. Сынок, отвлекись, нельзя так.
Перчатки кажутся невыносимо тяжёлыми, неподъёмными почти, но Сергей натягивает их, кивает, забирает аппарат и неторопливо катит его через весь цех. Чем дальше от входа, от места Жениной… работы, тем сильнее ощущение будто на том конце ничего и не произошло: люди работают, громко переговариваются, краны движутся, кто-то что-то куда-то грузит.
Он здоровается с кем-то, жмёт чьи-то руки, но спроси чьи, и Сергей не ответил бы, кто были все эти люди, которых он видел каждый день.
Он думал, что едва ли сможет сосредоточиться, что наворотит херни ещё большей, чем та, что исправил Женя, что аппарат будет бесконечно искрить и плеваться, что отключится электричество и упадёт чёртов метеорит, но не происходит ровным счётом ничего из этого.
Швы на грёбаные соединения ложатся идеальные, Женя бы похвалил, сказал бы, что хочет также, когда вырастет; заготовка почти не пачкается, вся грязь, как по волшебству, летит мимо; на одежде ни одной новой подпалины, хотя электрод искрит, совсем как бенгальский огонь; даже углы не создают проблем: выглядят так, будто их на соревнованиях варили.
Сергей останавливается только, когда вся заготовка превращается в почти готовый продукт. Оставалось отшлифовать да проверить, но это уже не к нему.
Из огромных окон на него смотрела ночь — по ту сторону здания не было освещения — и звёзды огромными глазами перемигивались с ним. Отчего-то показалось, что это Морзе, но сигналы никак не складывались в слова, всё выходил какой-то бессвязный бред.
— Серёг, ты ещё тут что ли? — кто это был? Вместо лица — расплывчатое пятно, голос — череда отрывистых слов, перемешанных с помехами.
Сергей кивнул, не понимая, зачем констатировать очевидное.
— Времени-то уже… Ты что, всё сделал? Там работы было на три смены! — кто-то был очень громким, почти невыносимым.
— Да? — он оглянулся — всё действительно было готово. — Да, — лицо человека напротив не складывалось во что-то понятное: то глаза уплывали вверх, то рот смотрел с середины, а вот уши плавно съезжали вниз.
— Э, друг, да ты совсем уплыл, — из рук что-то потянули, оказалось, что пальцы свело за несколько часов работы. Пришлось медленно разжимать их по одному, чтобы отдать держак. — Эк тебя из-за Жени накрыло, н-да…
Женя.
Сергей выдохнул, задержался так ненадолго, втянул воздух в лёгкие. Постарался выровнять дыхание. Снял маску, встретился лицом с черепом и отложил её не глядя.
— Хороший пацан, умный, — это был Пастухов. Он уже переоделся, стоял в потасканной рубашке и мятых брюках; ручку сварочного аппарата держал на расстоянии вытянутой руки, чтобы не замараться, — столько возможностей…
— Что с ним? — вопрос вышел хриплым, сухое горло продрало звуками.
— Ну, Николаич писал, что не так плохо в целом, но с рукой вот всё… нехорошо, — Герман? Григорий, Геннадий? — Сергей не помнил, как его зовут — почесал лысую голову. — Н-да, нехорошо вышло, ой, нехорошо…
— Услышал, — Сергей забрал держак, закрепил его на сварке, начал сматывать провода.
— Мы тут это, скинуться хотели, — Пастухов неловко мялся у входа, обтирал руку об висящее там полотенце, — Женьку, ну, пока ж непонятно, что и как будет. Ты, если хочешь, тоже можешь. Вы ж дружили?
— Да, — вынул вилку из розетки, намотал провод на сварку. Дружили, слово-то какое, ещё и в прошедшем времени. — Тебе?
— Нет, Иванычу договорились.
— Хорошо.
Пастухов ещё немного постоял в проходе, после кивнул и вышел, тяжело переваливаясь. Сергей недолго посмотрел ему вслед, на грузную фигуру, сгорбленные плечи, да потащил сдавать аппарат и фиксировать выполненный наряд.
Только дома он рискнул залезть в общий чат и посмотреть, что написал Иван Николаевич. Короткие и сухие предложения констатировали, что Женю оглушило и контузило, что ему оторвало три пальца на левой руке, что пока он лежит под наблюдением врачей в реанимации из-за сотрясения и чего-то сложного с внутренними органами.
Телефон чуть не улетел в стену, но Сергей стиснул его в руках до скрипа и аккуратно положил рядом с собой на диван, чувствуя под пальцами трещины на экране.
Девочки прислали гору плачущих эмодзи, Пастухов сокрушался над Жениной судьбой и карьерой, Катерина Сергеевна выясняла подробности утра, Николай Иванович отвечал всем одно и то же. Только Могила без лишних слов скинул результаты расследования: стропальщик не проверил стропы, подвесил конструкцию как попало, а Женя и Коля не стали — и не должны были, чёрт возьми, ни у одного из них не было нужной аттестации, только у Сергея — ничего уточнять, сразу начали варить.
После этого чат затих.
Ночь прошла в тяжёлом переваливании с бока на бок. Большая кровать, выбранный под себя матрас, с которого не свисали ноги, удобная подушка, тяжёлое одеяло, приоткрытое окно — всё мешалось и кололось, собиралось складками, впивалось то в спину, то в живот; то жарило, то сквозило. Не давали уснуть мысли, комкующиеся по разным уголкам мозга.
То казалось, что он должен сорваться и бежать в больницу, вытрясать из персонала всё, что известно, что прогнозируют и как оно там должно быть; то рациональная часть напирала, что мало того, что не пустят и ничего не скажут, так за такое ещё и в отделении можно оказаться.
Катерина Сергеевна выглядела чуть лучше Сергея — хмурая и не выспавшаяся, только причёсанная и умытая, она держала в руках пачку нарядов и заново перекладывала их по стопкам, деля на двоих. Колина травма не мешала ему работать, и он сидел рядом и светил синяком с уставшего лица, ждал, что из Жениного достанется ему.
— И надолго это? — Коля спросил шёпотом. Башенки получались одинаковые.
— Пока новых не найдём, — Катерина Сергеевна на них не смотрела, читала очередной наряд.
— Вы думаете, он совсем того? — сморщился, явно понимая, как прозвучал вопрос.
— Не в качестве сварщика, — она подняла на них глаза. — Пальцы не пришили, на левой руке у него остались указательный и большой. Коля, я думаю, ты сам всё понимаешь. Но Иван Николаевич сказал, что обдумает варианты, никто не собирается бросать Женю на произвол судьбы.
Сергей смотрел на свои руки, сжимая то левую, то правую, наблюдая, как сгибаются пальцы: одновременно мизинец, безымянный и средний, и только затем указательный, с небольшой задержкой, едва уловимой глазом.
— Я вам не говорила, но он хотел подавать Женю на четвёртый разряд, — Катерина Сергеевна посмотрела в окно, откинулась на спинку стула, сжимая уменьшившуюся смешанную пачку сильнее, так, что побелели пальцы, — думал подгадать ко дню рождения.
— Он бы сдал, — слова сорвались быстрее, чем Сергей успел их обдумать.
— Да, — она кивнула и снова посмотрела на бумаги, и выражение у неё сделалось такое, словно она только что их увидела. Повторила шёпотом: — сдал бы.
— А тот… стропальщик? — Сергей в итоге выбрал назвать его по профессии.
— Временно отстранён, но по совокупности его ждёт статья. Филлип направит документы в прокуратуру, — переложила ещё несколько листов в пачки, совершенно уже не смотря, что в них.
— Так много его вины?
— С… нашей точки зрения хватает на преступную халатность, — эти слова дались Катерине Сергеевне с большим трудом, — но дальше решать будем уже не мы. Так, всё, это тебе, Сергей, а это тебе, Коля, — подвинула к ним готовые стопки нарядов. — Делайте, что успеете, девочки уже должны были выложить вакансии. Будут вас на собеседования дёргать.
— Вакансии? — Коля повторил шёпотом, взял свои наряды, стискивая бумажки так, что выступили жилы, посмотрел на Катерину Сергеевну. — Так быстро.
— До свидания, Катерина Сергеевна, — Сергей взял свою часть и вышел, слыша торопливые Колины шаги позади и тихое прощание.
Время казалось резиновым и противным.
Тянулось невообразимо долго.
Часы стали Сергею лучшими друзьями — куда бы он ни заходил, везде искал их глазами; прерывался на работе или заканчивал очередную заготовку — смотрел, сколько времени; выходил из дома, доходил до остановки, ждал автобус, ждал своего выхода, стоял в очереди на проходной, переодевался, брал наряд из стопки — и каждый раз фиксировал часы и минуты. Тщательно подсчитывал в уме, сколько времени прошло с… с Жениной травмы. Запоминал, сколько на заводе без него, сколько сделал без его шуток и весёлого голоса.
На моменте, когда пятьдесят девятая минута перевалила в двадцать четыре часа, а затем в двадцать четыре часа и одну минуту, смотрел на сварочный аппарат и шёпотом отсчитывал секунды.
Сжимал и разжимал левую руку, постоянно наблюдал, как использует её — раньше не замечал совершенно, а оказалось, что без неё никак. Что бы ни делал, какие держаки и подвесы бы ни использовал — всяко выходило, что чёртовы три пальца лишили Женю профессии. Средний, безымянный и мизинец, оставшиеся расплющенными в краге, грёбаным фаршем с костями и ногтями.
Первый кандидат пришёл через два дня и двадцать часов.
Молодой, активный и улыбчивый, с четвёртым разрядом и отличным резюме.
Раздражал неимоверно.
Бесил не затыкающийся рот, описывающий всё, что видит, бесила манера речи — сразу панибратская, бесила контактность — лез-лез-лез под руку, бесил заискивающий взгляд, когда показывал, что может.
Его не за что было завернуть.
Шов получился чуть хуже Жениного, но в рамках нормального; толстый слой нагара протёр тряпкой, и сказал, что потом снимет шлифовкой; к спецодежде не придирался, не требовал замшевых вставок, согласился носить бушный шлем.
Катерина Сергеевна была рада, что так быстро нашли подходящего человека:
— Если так и дальше пойдёт, снимем с вас нагрузку, — она теребила в руках папку с бумагами, — есть ещё несколько резюме, посмотрите, распределите между собой. Кандидаты готовы хоть завтра выходить.
— Могила с нас всех скальп снимет, если мы их без обучения и инструктажей к сварке пустим, — синяк на лице Коли начал менять цвет. Всегда говорил, что на нём всё заживает, как на собаке, и вот — на третий день уже зеленеет.
— Филлип сам проконтролирует процесс найма, — Катерина Сергеевна поморщилась, но не стала поправлять прозвище. — Никто не хочет добавлять Ивану Николаевичу проблем.
— Таскают? — Сергей быстро просматривал резюме, не отвлекаясь на разговор.
— Да, — она явно была недовольна, отложила всё, помассировала виски, — штраф будет, но процесс урегулирования можно будет начать после того, как с Женей поговорят. Врачи обещали, что завтра к нему пустят.
— Я беру этих троих, — Сергей протянул резюме обратно и быстро вышел из кабинета, оставив там Колю.
— Хорошего дня, Серёжа, — прилетело в спину усталое.
Сергей нашёл в себе силы на отрывистый кивок. Имена кандидатов перекатывались в голове, как камушки, — неровные, лишние, тяжёлые — с каждым шагом, вперёд и назад, стукались то об лоб, то об затылок. Не получалось представить кого-то из этих людей в напарниках, всё казалось, что стоит кому-то сказать «да», и Женя разом пропадёт из жизни, растворится в городе, оставшись только в воспоминаниях.
Этого бы не произошло, Сергей понимал это хорошо, но иррациональное чувство захватывало, заставляя придираться к каждой оплошности, к незначительным мелочам, вынуждать самих кандидатов отказываться от вакансии.
Это было неправильно, совершенно неправильно, грубо и непрофессионально — Сергей видел это в глазах Катерины Сергеевны, в глазах Коли и даже в глазах Могилы.
Он не понимал, почему они все молча соглашаются с его очевидно предвзятой критикой; почему Коля поддакивает, когда Сергей расписывает, насколько всё было ужасно; почему Катерина Сергеевна просто выкидывает резюме в мусорку; почему Могила подмахивает очередной временный пропуск без всяких вопросов.
Это всё было неправильно. Сергей становился неправильным, прекрасно осознавал этот факт и ни-че-го с ним не делал. С остервенелым удовольствием закапывал сам себя: работал без перерывов, старательно рвал и так немногочисленные связи с людьми, почти не спал, нелепо боясь кошмаров, хотя ни один его не посетил.
Ничего из этого не вернуло бы Жене пальцы.
Ничего из этого не гарантировало его возвращение.
Счёт дней сбивался, часов — тоже. Всё внимание захватила работа и нелепые собеседования, часто оканчивающиеся ещё в проходной — люди не выдерживали игнорирования, или бесконечных придирок к одежде и словам, контроля за каждым действием и жёстких комментариев.
Сергей знал, что одного человека уже наняли, не того, не самого первого, и Коля его стажирует, но обходил участи встречи с ними стороной — если знал, где они. Знал, что новенький уже успел получить прозвище Таракан, и что начальство очень им довольно.
Знал, что Женю выписали, что он отказался от претензий к заводу.
Знал, что к нему съездили уже все, даже девочки из бухгалтерии.
Смотрел по вечерам на строку с жениным именем в диалогах, наблюдал, как она спускается всё ниже и ниже; скроллить до него становилось всё дольше, пару раз порывался закрепить, но мысль о том, что дата последней переписки будет напоминать, насколько давно они не общались, отпугивала.
Палец зависал над именем, когда Сергей хотел написать что-то, но каждый раз обновление в чатах сдвигало переписки, и открывался диалог с Катериной Сергеевной. Она тоже перестала писать, даже по работе, все просьбы от неё приносил Коля.
Последним сообщением от Ласточкиной было «Серёжа, либо ты отбираешь сварку у Жени, либо вы оба идёте в отпуск». Раньше она всё время следила, чтобы они не перерабатывали, один раз взялась за тряпки и отходила по спине и шлемам, потом шёпотом ругалась, отмывая гарь с рук. Женя шутил, что вот так вот и заводят вторую маму — если не повезло с девушкой, то всегда можно прийти на участок.
А теперь на участке Жене делать было нечего.
Грустный Могила носил толстые пачки бумаг, выписывал всем выговоры за каждую мелочь, спорщикам — штрафы, рецидивистам — переаттестации. Сергей видел, что собирался несколько раз подойти к нему самому, но каждый раз уходил, яростно строча что-то в телефоне.
Наверняка жаловался Катерине Сергеевне, Ивану Николаевичу и Николаю Ивановичу, но ничего больше не делал.
Наверное, надо было?
Может если б кто-нибудь взял и тряхнул Сергея, хотя бы морально, тогда что-то бы изменилось?
«Напророчил, получается», — думал, держа в руках приказ о временном отстранении.
Катерина Сергеевна смотрела строго в окно, Иван Николаевич пожал руку, пробормотал извинения и сбежал в прокуратору, один Могила стоял со сложным выражением лица.
— Если хочешь, могу сказать, что сожалею, — но сожалеющим он не выглядел. Уверенным и немного испуганным — да, сожалеющим — точно нет.
— Не надо, — пальцы подрагивали в желании сжать бумажку, порвать её, сжечь так, чтобы следом полыхнуло АБК.
Мысли были плохие. В последнее время это становилось пугающе привычным.
Что ж, кто бы ни был инициатором, этот человек отреагировал вовремя.
— Сергей, выспись, — кажется, Катерина Сергеевна нашла в себе что-то, чтобы посмотреть не в окно, — ты выглядишь, как…
Он спал регулярно, каждую ночь.
Кому только это объяснишь.
— Херово, — Могила не стал искать красивых слов, и, возможно, Сергею стоило благодарить его за честность. — Женя лучше выглядит.
— Это хорошо, — прозвучало сухо и надтреснуто, продрало горло безразличием и спокойствием. — Я могу идти?
— Мы же не в армии! — Катерина Сергеевна всплеснула руками, поймала взгляд Сергея, и лицо её сменило выражение с возмущённого на сожалеющее. Лучше бы она оставалась недовольна, чем вот это вот — сострадание? Сочувствие? В общем, он ощутил себя драным котом, которого все очень хотят забрать, конечно, домой с помойки, но аллергия, другие кошки, маленькие дети и что там обычно ещё говорят. Катерина Сергеевна поняла всё по эмоциям, мелькнувшим на лице Сергея, и махнула рукой. — Иди.
— До свидания, — кивнул деревянно и вышел, медленно и аккуратно прикрыв за собой дверь.
Совсем не хотел услышать:
— Мне кажется, мы перегибаем…
Кажется, сейчас с Сергеем так и надо было — выкинуть из привычного цикла, оставить его без опоры в виде работы и вала нелепых придирок к кандидатам. Оказывается, это уже вошло в привычку — огрызаться на каждого, кто пытается занять Женино место.
Кажется, Иван Николаевич, Катерина Сергеевна и Могила понимали состояние Сергея лучше Сергея.
Кажется, они всё сделали правильно.
Пусть вечером это и было невыносимо сложно признать.
Руки тянулись к телефону, хотелось проверить наряды на завтра, согласовать работу с Колей, спросить у Катерины Сергеевны про приоритеты, но смысла в этом в ближайшие две недели — ровно на столько его отправили в отпуск — так хотелось думать об этом событии — не было. В ближайших четырнадцати днях вообще не просматривалось никакого смысла. Любая попытка представить своё времяпрепровождение сводилась к компьютеру или телевизору.
Уже перед сном мелькнула мысль съездить, наконец, к Жене.
Утром — вернулась.
Засела в голове, зудела не переставая, и Сергей впервые осознал, что не был ни разу у Жени в больнице.
Собрался и вышел из дома, не дав себе задуматься. Даже такси вызвал, чтобы не сбежать из автобуса по дороге, уговорил бы ведь себя, что совершенно точно хотел выйти на случайной остановке, у которой сдали нервы.
Деньги водителю сразу сунул в нелепой надежде, что потраченные рубли точно станут дополнительным стимулом доехать до Жени.
Стимулом они не стали, но оказалось, что дорога на машине занимает каких-то восемь минут, за которые мозг не успел придумать ничего достаточно достойного, что могло бы оправдать Сергея в глазах Сергея.
Так и вышел у старенькой пятиэтажки, у шестого подъезда с лавочкой и клумбами. И сварной оградой у грёбаных цветочков.
Очень аккуратной, красивой, кружевной оградой, которую гарантированно сделал Женя — знакомые до каждого наплыва швы, знакомые каждым изгибом соединения, знакомая до боли педантичность. Низенькая, всего до колена, выкрашенная белой краской, свежей, не облупившейся ещё, совсем без капель на сером щербатом бордюре.
Эта чёртова ограда стала причиной, по которой Сергей сделал несколько неуверенных шагов назад. Едва не стала причиной побега.
— Серёга? — негромкий неуверенный вопрос остановил всё — побег, мысли и мир.
Женя стоял где-то за спиной, топтался на месте, шуршал пакетом.
Жил.
— Я уж думал не приедешь, — прозвучало почему-то радостно, совсем не осуждающе, хотя должно было. Сколько Сергей варился в своих мыслях, в своей боли? Недели три, выходит.
Столько думал про Женю, что совсем забыл про него.
— Привет, — повернулся медленно, смотря строго Жене в глаза. Всё равно заметил перевязь, перекинутую через правое плечо. Это маленькое наблюдение, совсем короткое, не дольше секунды, выбило весь воздух.
— Привет! — улыбнулся широко-широко, искренне, так, что в кишках Сергея скрутилось что-то больное и колючее. — Зайдёшь?
— Да, — кивнул, посторонился, давая Жене пройти на широкой дорожке. — Зайду, — прошептал себе, словно уговаривая, словно ему было надо что-то ещё, кроме Жениного присутствия.
Пока поднимались на второй этаж, Сергей смотрел на футболку, серую перевязь, проходящую через спину, и на локоть левой руки — больше видно не было, ладонь была хорошо закреплена у живота.
Женя повесил пакет на ручку двери, открыл, забрал пакет и только после этого зашёл в квартиру. Сергей шагнул следом, прикрыл за собой и продолжил наблюдать — Женя хорошо приспособился, делал всё неторопливо и по очереди.
— Чай будешь? — стоял в дверях кухни, наматывал пакет на руку, зажав ручки между колен.
— Да, — кивнул ещё зачем-то, хотя Женя ушёл уже в кухню, загремел там чайником. Сергей снял кроссовки, пристроил их рядом с Жениными, ровно стоящими на полке.
— Тебе чёрный?
— Да.
— Как всегда многословен, — Женя крутился на кухне, по очереди снял кружки с полки, коробку с чаем, банку кофе, достал ложки и печенье. — ВанНиколаич вчера приезжал, сделал предложение, от которого нельзя отказаться.
Сергей издал неопределённое гудение, означавшее заинтересованность.
— Буду высшее получать, по целевому, а там вернусь, — чайник всё никак не закипал. Женя стоял у стола, перебирал что-то правой рукой. Вроде и звучал радостно, но сгорбился весь, опустил низко голову.
Сергей встал у стены, привалился к ней, словно упадёт без этой подпорки, словно это его тут нужно поддерживать.
— Девочки из бухгалтерии ещё были, сказали, что стипендию как-то оформят. Не зарплата, конечно, но жить можно.
— Тебе же деньги нужны были, — вспомнил почему-то. — До… до этого.
— Не нужны уже, — ответил резко, как-то дёргано. — То есть, — сморщился весь ещё сильнее, — нужны, конечно, но там отвалилось всё. Само.
— Катерина Сергеевна знала.
— Ага.
— Ты поэтому к ней не любил ходить.
— Ага.
— Не расскажешь?
— Да курсы, — дёрнул плечом. — Художественная сварка, работа с мелкими диаметрами. Дорогие, но там… красивое всё было, тоже так хотел. Думал, научусь, буду на заказ что-то делать. КатьСергевна предлагала всё сама оплатить, то из своего кармана, то от завода.
— Почему отказался? — Сергей спросил, но понимал, что знает ответ на вопрос.
— Сам хотел, гордый был. Надо было согласиться.
Засвистел чайник.
Женя выключил его торопливым дёрганным движением. Продолжил:
— Там обучение в рабочее время, я думал к отпуску подкоплю как раз. Если бы согласился, я бы в тот день на курсах этих был. Они же постоянно идут.
Разлил воду, переставил кружки по очереди на стол, достал ногой табуретки.
— Я правда думал, что ты не придёшь, — Женя отвернулся, сказал это окну. — В больнице ждал, потом дома…
Надо было что-то сказать, найти какие-то слова, чтобы… что? Оправдать себя? Извиниться? Вернуть всё как было? Но не первое, ни второе, ни третье, особенно третье, не представлялось возможным, как будто вместе с Жениными пальцами сломалось и исчезло что-то ещё, гораздо более важное, чем переживания Сергея.
— Я не знаю, что сказать, — оставалось быть честным. Замялся, потому что слова в голове начали рассыпаться как сухой песок, утекать, словно вода из пальцев. Что он мог сказать? Что потерялся? Что так переживал за будущее Жени, что забыл про Женю? Что погряз в бессмысленных вздохах об их совместной работе, об их дружбе? Хороший друг, самый, сука, лучший.
— Я тоже, — Женя провёл рукой по волосам, зачесывая выпавшие пряди — бессмысленно, впрочем, они всё равно упали обратно на лоб, почти касаясь бровей. Раньше он так не зарастал, да и брился куда лучше — островки щетины или отдельные волоски пестрели то тут, то там, по всему подбородку и шее. — Уже не знаю.
— А знал? — спросил зачем-то.
— Злился, если честно. Особенно, когда выписываться надо было. Мне же в больницу чего только не привезли, одну зарядку все забыли, у соседей просил, когда в общую палату перевели. Увести ещё надо было, — но Сергей очень остро вдруг понял, что Женя говорит совсем не о вещах. Что бы там ему не привезли коллеги — дело было совсем не в этом. Каким бы Женя ни был общительным, сколько бы не знал про всех и каждого — дружил он только с Колей и Сергеем. Коля наверняка приезжал, и не раз.
— Извини, — слово оцарапало горло, тяжело прокатилось по гортани и пищеводу, упало бессмысленным кусками дерьма в повисшую тишину.
Дальше говорить было ещё тяжелее: — Я должен был написать и приехать, — фраза казалась пустой и совершенной лишней, не той.
— Ну я решил, что, если бы ты хотел — приехал бы, — Женя улыбнулся горько и изломано, одними дрожащими губами.
Фраза ударила наотмашь, вцепившись гнилыми зубами прямо в сердце. Внезапно стало так больно, как не было никогда в жизни. Рот наполнила горечь. Сергей схватил кружку со стола, проглотил одним махом, не чувствуя ни вкуса, ни температуры, зажмурился.
Лучше не стало.
— Ты что творишь! — Женя подлетел, отобрал кружку, стукнул ею по столу и плеснул воды из фильтра. — С ума сошёл, там же кипяток был! — сунул кружку в руки обратно. — Пей!
Сергей выпил и это.
— Прости, — каркнул. Сам поставил кружку у раковины и отошёл к двери.
— Только не говори, что собрался уходить, — Женя смотрел настороженно и остро.
— Могу промолчать, — Сергей поймал его взгляд на миг, но предпочёл рассматривать в окне дом напротив. Одно неясное чувство толкало его к выходу, за дверь, на лестничную площадку, на другой конец города, страны, вселенной. Другое — гораздо сильнее — держало на месте и не давало сделать и шагу.
На кухне повисла тишина. В окнах напротив бликовало солнце, отражались качающиеся на ветру листья, мужик в трусах и майке курил на балконе. Это нелепое зрелище отчего-то отрезвило.
— Я проебался, — выпалил и сам испугался дрожи в голосе. — Я понимаю, что сам дебил, и должен был приехать. Я идиот… не знаю, что делать и что говорить, — взгляд Сергея метался по кухне, цеплялся то за старые наклейки на шкафу, то за прошлогодний календарь с котиками. Остановился на куче немытой посуды в раковине. Несколько кое-как оттёртых ложек валялись на тряпке рядом.
— Я бы удивился, если бы ты знал, — в Женином голосе была одна усталость.
— Я мудак…
— Хватит вот этого! Само-сука-слово забыл. Не обзывай сам себя! — Женя взорвался внезапно, только что стоял грустный и сгорбленный, как подлетел и начал тыкать пальцем в грудь Сергея. Каждый тычок совпадал со словами и был совсем слабым, но какая-то сила вдавила Сергея в стену. — Я тебя не за этим ждал!
Глаза у него стали синие-синие, широко распахнутые, Женя продолжал что-то говорить, возмущённо взмахивать рукой, тыкать то в себя, то в пространство вокруг, пихать в плечо.
Сергей сам не понял, как это произошло.
Вот что-то сковывает его на месте, опутывает по рукам и ногам, миг, какие-то доли секунды, и вот он уже бережно держит в своих ладонях женино лицо и прижимается к его губам. Мягким и шершавым одновременно. Чувствует его заполошное дыхание, колючую щетину, горячую кожу. Может рассмотреть каждую жилку в глазах, каждый переход цвета: оказывается, они не чисто синие, они белые местами, а местами — совсем чёрные.
— Ждал? — слово получается едва слышным выдохом, какие-то секунды даже не ясно было услышал ли его Женя.
— Ждал, конечно, — губы шевелятся в миллиметрах, царапают сухой кожей. Выглядит Женя удивлённым — высоко вскинул брови, запрокинул голову, чтобы смотреть Сергею в глаза. Сергей почему-то думал о том, что разница в росте совсем не мешала целовать. — Ты… — хочет что-то сказать, но закрывает глаза и тыкается горячим лбом в плечо.
Хочется коснуться его, хоть немного компенсировать тишину, и Сергей поднимает руку, чувствуя дрожь в пальцах, зарывается ими в отросшие волосы на затылке Жени. Едва делает это, понимает, что давно хотел, оказывается.
— Я…
— Помолчи, пожалуйста, — Женя смотрит коротко, и обнимает немного неловко, одной рукой, за талию, пристраивает голову на плечо. — Я всё ещё злюсь.
— Сколько нужно, — Сергей расслабляется, откидывает голову на стену, рассматривает старый, с советским ремонтом ещё, потолок. — Сколько нужно.