Work Text:
Гул ярмарки в Эдорасе был подобен горному обвалу: плотный, неостановимый, он заливал уши так, что разобрать отдельные выкрики поначалу казалось невозможным. Орать, когда рядом орут ещё десять человек, и каждый уверен, что именно его товар спасёт мир от голода и уныния. В этой какофонии не то что цену — собственное имя потеряешь.
Ан нет.
Стоило тебе подумать о чём-то — и мозг выхватывал нужное, как ястреб мышь из травы. Только мелькнуло: холодно, надо бы согреться — и уже слышишь: «Горячий сбитень! Согреет до пяток!» Подумал: ремень бы новый — и тут же, сквозь шум, будто специально для тебя: «Кожа крепка — ремень не треска!» Поразительно, но ярмарка разговаривала с людьми на их же мыслях.
И главная особенность рохиримского базара была даже не в том, как громко кричали, а в том, какими словами.
Почти каждая такая прибаутка была приправлена острым словцом — из тех, что не принято ронять на расшитые ковры Медусельда, но здесь они ложились в масть, словно крупная соль на ломоть черного хлеба. Без этой горечи разговор казался пресным. Кто-то в сердцах клял упрямого мерина, кто-то поминал лихом удачливого соседа, а старый конюх, прищурившись и сплюнув в солому, изрекал вековую истину. Глядя на своего строптивого жеребца, которого он безуспешно пытался сбыть уже вторую ярмарку, он ворчал:
— В умелых руках и хер — балалайка. — И в этом грубом сравнении слышалось не бахвальство, а усталое признание мастерства, которым будущему хозяину стоило бы запастись.
В общем, большинство вплетали в клич нечто настолько грубое, что слушатели либо хохотали, либо отворачивались, пряча усмешку в воротник. Но все запоминали. И возвращались — потому что забыть такое было невозможно.
Именно в эту какофонию звуков был погружен Теодред. Он уже битый час наматывал круги по ярмарке. Не то чтобы он не мог найти нужное — всё, за чем он пришёл, уже покоилось в его сумке.
Для Эомера он выбрал новый кожаный ремень — широкий, с добротной пряжкой, и небольшой нож в резных ножнах. Не игрушка, но и не боевой клинок — самое то, что бы мальчишка мог носить с гордостью. К ножу прилагалась связка вяленой рыбы, которую брат любил грызть у конюшен. Теодред легко представлял, как Эомер сейчас носится где-то в сугробах, взъерошенный и счастливый, совсем не похожий на племянника короля.
Для сестёр, Эовин и Эодред, были куплены кулоны на шнурках с узором в виде конского хвоста. Эовин, он знал, оценит простоту, а для Эодред в сумке лежала ещё и глинянная свистелка в виде птички. А ещё — по тёплому шерстяному платку каждой. Погода становилась суровее, и девочки мёрзли всё сильнее — и Теодреду это почему-то не нравилось особенно. Как будто холод — личный враг, которого он пока не может победить, но хотя бы может перехитрить.
Вот и получается, что расставшись с отцом и сёстрами, он продолжал идти лишь потому что нужно было как то греться — ноги то уже немели. Остановившись у палатки с горячим сбитнем, он взял кружку — скорее согреть ладони, чем выпить — и вдруг зацепился взглядом за фигуру, слишком отличающуюся от остальных.
— Кому лимонов ящик? — спросил мужчина, явно подражая торговцам, и, улыбаясь, подкинул в ладони диковинный жёлтый фрукт в пупырышку.
Теодред моргнул, усмехнулся и в два шага преодолел расстояние, заключая приехавшего в объятия.
— Боромир! — воскликнул Теодред, отпуская его и тут же отступая на шаг, чтобы разглядеть получше. — Когда ты успел? Я ждал минимум отряд в сверкающих доспехах.
— Двигаясь со скоростью отряда, я бы довёз только ледяные камни, а не подарки, — хмыкнул гондорец. — Что, прямо ящик? — Теодред кивнул на фрукты. — Лимонов? Нет, конечно. Кто их столько съест? Их же как яблоки не покусаешь.
— Ну, это смотря кто, — задумчиво произнёс Теодред, принимая из рук мужчины связку с фруктами. Он тут же поймал себя на мысли, что будет несправедливо передать гостинец только старшей сестре. У него было негласное правило — приносить всем сиблингам подарки поровну, чтобы никого не обидеть. Но, почувствовав, что мысли уводят его в дебри семейных забот и подсчётов, он поспешил вернуться к разговору: — А брат твой что, с отрядом едет?
— А Фарамир греется в каменных залах Минас Тирит, — вздохнул Боромир. — Захворал чуток. Пришлось ехать мне. Всучил мне эти лимоны, сказал, что ты настоятельно просил прислать.
— Мы обменивались диковинами, и он упомянул этот фрукт, — кивнул Теодред. — А у меня тут любитель кислого завёлся — думаю, оценит.
Боромир поправил сумку:
— Что ж, надеюсь на это. А я чаял застать вас в тепле, а не в этом гвалте.
— Древозима же, — пожал плечами Теодред. — Все на ногах. Никто дома не сидит. Эомер где-то носится с мальчишками, сёстры на речке… а я уже час хожу кругами, чтобы не отморозить окончательно… ноги. Вас жду.
— Ну, получается, дождался, — усмехнулся Боромир. — Давай я тебя сменю: буду теперь я ждать своих, а ты иди грейся и ребятню свою обрадуй. Вот, кстати.
Он нырнул в дорожную суму и достал несколько кожаных мешочков, украшенных строгими печатями Гондора.
— Финики, инжир, засахаренные апельсиновые корки, — перечислил он, вручая их Теодреду. — Всё то, что у вас тут не растёт. Фарамир велел передать: это для всех. И ещё наказал мне, прямо слово в слово: «Если Эовин опять всё съест за один присест — пусть хоть не жалуется потом». Он, видать, до сих пор под впечатлением от того, как быстро исчезли его прошлые гостинцы.
Теодред мысленно выругался. «Нужно было быть сдержаннее», — пронеслось в голове. Он действительно был излишне откровенен в переписке с младшим сыном Наместника и в красках расписал, как заморские сласти пришлись по душе Эовин. Девочка тогда так ими объелась, что, едва справившись с дурнотой, торжественно поклялась больше и не глядеть на них до скончания своих веков. Последнего, впрочем, королевич в письмах благоразумно не упоминал.
— Да она и не жаловалась, — фыркнул Теодред, пряча мешочки в сумку и надеясь, что Боромир не заметил его мимолётного замешательства. — Скорее мы тогда перепугались, как бы ей дурно не стало.
Он оглянулся на шумную площадь. Город все ещё гудел, словно растревоженный улей. В этот момент Теодред заметил двух девушек, пробиравшихся сквозь толпу: светлая макушка Эовин и темноволосая Эодред спешили к нему, едва сдерживая смех.
— Ладно, пойду правда обрадую — вон мои бегут, — Теодред указал на сестёр и поудобнее перехватил связку «пупырчатых» фруктов, — И сразу вернусь к тебе.
— Хорошо.
— И если встретишь моего братца, — бросил Теодред на ходу, — проследи, чтобы он не был похож на снежную бабу.
— Хорошо.
Он уже сделал пару шагов, но остановился, обернулся и, будто оправдываясь, спросил:
— Точно ничего, если я уйду? Я ненадолго.
— Точно. Иди уже, — отмахнулся Боромир. — А я, может, тут пока… поторгую.
Теодред замер, моргнул — и рассмеялся.
— Что ж. Если ты захочешь торговать, придётся придумать концовку твоего… чего бы там ни было.
Боромир прищурился, снова подкинул лимон в ладони и кивнул на площадь:
— Почему нельзя просто кричать «Кому лимонов ящик»? Такая какофония — всё равно никто ничего не разберёт.
— В том-то и дело, — сказал Теодред, уже отступая. — Ты прислушайся.
Они замолчали.
Боромир сначала просто стоял, как человек, который из вежливости делает вид, что слушает. Потом по его лицу стало видно, как он действительно вслушивается: брови сдвинулись, взгляд стал внимательнее, губы слегка приоткрылись — словно он пытался поймать смысл на лету.
Секунда — и он хмыкнул: что-то уже выцепилось из шума. Ещё секунда — и уголки губ дрогнули: он начал понимать ритм, понял, что это не просто крики, а почти стихи. А потом — будто ударило: он распознал отборный мат, вставленный так ловко и так уверенно, что это одновременно смутило его и развеселило.
Лицо у него стало таким, будто ему только что рассказали неприличный анекдот в храме.
И он — не выдержал.
Рассмеялся в голос, широко, по-мужски, так, что ближайший торговец даже обернулся: то ли обиделся, то ли гордо решил, что его клич наконец-то оценили.
— Ну? — спросил Теодред, уже почти бегом догоняя сестёр, но ещё достаточно близко, чтобы видеть реакцию.
Боромир вытер угол глаза тыльной стороной ладони, всё ещё смеясь, и покачал головой:
— И ты правда называешь это торговлей?
— Конечно, — невинно сказал Теодред. — Так что давай. Тренируйся. Вот тебе концовка.
Он подмигнул — и на ходу бросил через плечо, как приказ и как шутку одновременно:
— «Кому лимонов ящик, а кому — от хрена хрящик!»
И, пока Боромир ещё пытался понять, как он вообще оказался в мире, где так продают еду, Теодред уже припустил догонять сестёр — и ярмарка снова сомкнулась за ним шумной, тёплой волной.