Work Text:
Пол под его щекой норовит запрокинуться и стечь в угол. Виктор моргает медленно, чтобы это не пропустить, поймать одним только пронзительным взглядом — рука всё равно сейчас не поднимется его хватать. Пол холодный и грязный. И ламинат бугрится и волнами прибивается к дальней стенке, и... Виктор так пьян. Виктор пьян так сильно, что не помнит, почему они вообще пили, не помнит, как оказался здесь, щекой на этом полу, не помнит даже, чей это пол — его или Джейса. Джейс лежит рядом, одну его щеку жрёт темнота. Виктор не помнит, почему они оказались на полу. Нога его упирается во что-то, в какую-то мебель — стало быть, они могли бы сесть или лечь. И он не помнит, где оставил шейный платок. И не помнит, куда свой галстук дел Джейс, и когда он успел оголить свою мощную шею, и...
И о чём они говорили, он тоже не помнит. Кажется, он отключился на пару минут. Как же он пьян.
Джейс бездумно водит пальцами по буграм ламината, заезжает на последние фаланги Виктора. Должно быть, они тоже холодные. Должно быть, Джейс воспринимает Виктора как часть пола, как рельеф бугров — он ни разу не заостряет на этом внимание, не замедляется. Должно быть, волны так же не обращают внимания на скалы.
— И я иногда думаю... а может, он меня проклял?
— Тот Маг?
Джейс смотрит косовато, немного мимо, грустно. Виктору стало бы стыдно, если бы он был хоть капельку трезвее.
— Отец. Хотя... может, Маг тоже. Может, это вообще... может, это на самом деле была смерть, которая нас решила не забирать.
— Зачем твоему отцу тебя проклинать?
У них обоих так ужасно заплетаются языки. И интонации скачут, и буквы путаются, и от дыхания Виктора по полу проезжается в сторону Джейса какая-то соринка.
— Не специально. Просто... он умер, когда я держал его за руку. И теперь я порой... просто знаешь, как будто... может, она ко мне тогда случайно прицепилась. Ну, смерть. По ошибке.
Виктор хочет сказать: «Ну и глупости же ты говоришь. Не может смерть ни к кому прицепиться», но не говорит, потому что знает: может. Ещё как может. Она может прохладно виться у ног, может делать вид, что спряталась, а потом мелькнуть смазанной тенью в витрине лавки. Но Джейс — Джейс дышит жизнью и силой, ослепляет энергией и сиянием своих идей. К таким, как Джейс, смерть не цепляется, не волочится позёмкой перед ногами. Таких она всегда забирает внезапно.
— Джейс, ты не...
— Мы один раз нашли щенков, — зачем-то говорит Джейс, и в голосе у него звенят слёзы, слышится горящий ком. Виктор чувствует на своих губах соль. Странно — у него самого глаза сухие. — Мы, в смысле мальчишки, нас было трое или четверо, а щенков шесть штук было. Они совсем, знаешь, как крысы были по размеру. И слепые. Мы им налили молока, а потом играли с ними весь день. Хотели ошейники им купить, а утром вернулись...
Джейс выдыхает бугристо и влажно. Вокруг шумит, будто они лежат на побережье.
Виктору жаль щенков, но Джейса ему жаль больше.
— Они просто ещё не умели лакать.
— Да. Но я иногда думаю... а если бы их нашёл кто-то другой? Кто-то, кто не я. Покормил бы из бутылочки, понял бы. А так… я прикоснулся, и всё.
— Сколько тебе было? — голос спотыкается сам о себя. Джейс куда-то уплывает вместе с полом.
— Лет семь.
— Ты не виноват в смерти щенков двадцать лет назад, Джейс.
— Я знаю. Мозгом знаю. Понимаю. Просто... мне правда кажется, что я её притягиваю. Каждую неделю по дороге на работу нахожу какую-нибудь мёртвую птицу.
— Я тоже. У них какая-то эпидемия. Здесь их хотя бы убирают.
Хотя до Зауна птицы особо не долетают, чтобы оставалось что убирать.
Джейс поднимает уголки губ — тень рисует ему на лице неприятную ухмылку, черепной оскал. Как будто Джейс прав, как будто смерть и правда спряталась за ним, за его широкими плечами и дразнится, довольно на Виктора скалится.
— Когда... помнишь, я рассказывал про ту вьюгу. Когда Маг.
— Помню, — Виктор помнит рассказ наизусть. Не помнит только, сколько раз Джейс его повторял. Каждый раз — не меняя и не придумывая, каждый раз с нежностью, с бережностью. С родившейся мечтой, которую нёс сквозь десятилетия.
— Мама ведь почти умерла. Я знаю. Я просто... и я кричал тогда, звал на помощь, а сам думал, что это тоже потому что я с ней был. Потому что она меня за руку держала, что я ей это передал, что это я должен был быть, я ведь меньше и слабее, а она снова всё перепутала, не мама. Смерть.
Виктор почему-то чувствует накатывающую трезвость. Он знает, о чём Джейс собирается говорить дальше, и ему... ой, как ему это не нравится.
— Ты собираешься сказать про тот день, когда мы познакомились, да?
— Да, — соглашается Джейс и почти хлюпает носом.
А у Виктора — буран за грудной клеткой, тот, который так никого и не забрал, который оборвали на пике. Каждый раз сердце куда-то падает, когда Джейс вспоминает то, что было до их первого совместного уравнения. До сих пор помнит, как лёг в ладонь браслет. До сих пор помнит подпись в углу вырванного листа.
— Я просто... я не хотел умирать, знаешь же? Я просто... хотел, чтобы это закончилось. Чтобы она наконец… меня. Тот взрыв ведь мог убить кого-то, а для меня и без того всё было…
—Джейс, мы это уже...
— Тебе становится хуже!
Джейс кидает это обвинением. Как будто Виктор виноват в том, что в детстве ему приходилось пить токсичную воду и дышать едкими испарениями. Как будто Виктор виноват в том, что мышцы с каждым месяцем истощаются, а суставы костенеют. С тем же успехом можно было винить щенков в том, что они не могли пить из блюдца. Джейс говорит так, будто... будто Виктор и правда виноват в том, что на его не сожранном темнотой лицу блестит мокро и рассеянно.
Как будто Виктор просто не хочет это изменить. Как будто Виктор сам хочет умереть в ближайшие несколько лет.
Джейс выдыхает так, будто подавляет рыдание. Так, будто это не лёгкие Виктора однажды станут полны жидкости, а его собственные уже переполнились морской водой, спиртным и слезами. Как будто он вновь хочет возложить на себя ответственность.
— Я просто... я знаю, что дело не в этом. Но иногда, когда... когда ты так губы поджимаешь, и я ведь вижу, что тебе больно, и это всё чаще... я иногда думаю. А может, тебе было бы лучше, останься ты с Хаймердингером? Ты был бы... ты бы не перерабатывал. Высыпался бы. Я боюсь, что ты... из-за меня...
Джейс сжимает его руку почти больно, впервые сообщает, что отделяет её от холодной шероховатости пыльного пола, что чувствует и её тепло, и тонкие больные косточки под ещё более тонкой кожей.
Магниты сталкиваются противоположными полюсами. Собаки гонятся за кошками, а те ложатся на больные места, чувствуя не боль, а тепло.
Джейс не притягивает к себе смерть — это смерть тянется к нему, к его бьющей через край сияющей жизни.
Кто знает, может, те щенки не дожили бы даже до ночи, если бы Джейс их не нашёл. Его мать, оказавшись одна посреди заснеженного поля, не шла бы упрямо всё дальше и дальше, пытаясь спасти сына. Его отец получил бы ту жуткую травму на несколько лет раньше, не будь у них с Хименой Джейса.
Может, не будь Джейса, болезнь Виктора прогрессировала бы куда быстрее. Уже цвела бы по лёгким, а не скреблась бы робко под лопатками в плохие ночи. Уже грызла бы кости, как оголодавшая псина, а не сидела бы в них, лишь смущённо выжидая удобного момента.
Виктор пьян — Виктор ужасно пьян, и он вспоминает об этом, когда привстаёт на очередной волне ламината, когда заваливается штормяще на Джейса и прячет своей тенью его лицо окончательно. Когда ощупью втирает тёплую влагу в его щёки, когда прислоняется лбом ко лбу, чтобы дышать общей солью.
— Когда я умру, это будет не твоя вина, слышишь?
Джейс не слышит. Джейс обнимает его слишком крепко и плачет ему в распахнутый ворот рубахи, мочит плечо.
— Моя, — различает Виктор и сам пытается сделать хоть один полноценный вдох. — Это будет моя вина.