Work Text:
В плохие дни он думает о своём организме, как о дурно спроектированном и ещё дурнее собранном, износившемся выше всякой меры, механизме. Стоит подкрутить одно, заменить болт со сточившейся резьбой — летит подшипник, стоит смазать — выскакивает из паза спица. Гарантийный срок подходит к концу на тридцатом году жизни, и это... это больно. Это тяжело. Виктор готовился к тому, что в один день его тело откажет, с самого детства понимал, что та дрянь, которая сгубила его родителей и новорождённого брата придёт и за ним. Не ожидал, что с ним это будет происходить так мучительно долго.
Что будут случаться хорошие дни — когда он сможет ходить на работу почти не морщась и опираясь на трость едва-едва, что будут спокойные вечера на пристани, где он будет смотреть на лодки и наслаждаться бризом.
После таких хороших дней плохие ощущаются ещё тяжелее. Когда выкручивает болью позвоночник, когда нога подгибается от тяжести собственного тела, когда замерший на несколько суток таймер разом перепрыгивает через несколько делений.
Они ощущаются отнятой надеждой.
Он не доживёт даже до сорока.
Он будет сгорать больно, уродливо, а все системы его организма начнут отключаться разом, превращая его последние дни в агонию.
Джейс не замечает. Джейс не замечает до последнего — или замечает, но боится обратить на это внимание, что ещё хуже.
Реальность того, что Виктор и правда болен, что Виктор и правда уже заносит одну ногу для того, чтобы оказаться ей в собственной могиле, сталкивается с Джейсом одним не самым хорошим утром.
— Вик! У тебя новый жилет! Тебе так к лицу, — радостно говорит он, и глаза у него сияют, и он трёт шею так, будто сам смущается этого комплимента.
Виктор ничего не отвечает. Виктор даже не улыбается. Не к лицу — он это знает наверняка. Неудобно — этот жилет куда плотнее, он жаркий, но тот корсет, что он носил под рубашками весь последний год, помогать перестал совсем. А Джейс наконец приглядывается внимательнее. Подаётся ближе, даже не отдавая себе в этом отчёта, всматривается и в хитрую систему резинок, и в сложные швы, под которыми прячутся плотные пластины, и наконец понимает. Меняется в лице, меняется во взгляде.
Виктор узнаёт её, эту пустоту, это сожаление.
— Это...
— Внешний корсет, да.
Джейс не отвечает. Только отворачивается резко и весь оставшийся день нервно притоптывает ногой.
Следующим после корсета становится костыль. Его Виктор конструирует для себя сам, вспоминая те, что делал в детстве. Разрабатывает после работы, задерживаясь в лаборатории, учитывает их недостатки. Учитывает то, как теперь сложно переступать через пороги и как нога подгибается даже в лёгком ортезе под брюками. Ему нужна поддержка получше. Он больше не может выносить собственное тело. Иногда так хочется собрать его заново. Изъять всё сломанное, заменить целиком, оказаться в чём-то стерильном и безупречном, но... Виктору ведь не привыкать работать с плохими материалами. Его первые изобретения были собраны из откровенного мусора — и они всё равно работали. Здесь, в Пилтовере, в великолепно оснащённой лаборатории у него столько возможностей получить прекрасные материалы, сделать всё так, чтобы хотя бы металл вокруг его тела был опрятным и прочным.
Джейс узнаёт. Каким образом — Виктор не знает точно; но он вполне мог увидеть чертежи на его столе, мог заметить и ничего не сказать, мог... да что угодно мог.
Джейс делает ему костыль сам. Едва не запинаясь, говорит, что проштудировал тонну медицинских справочников, что даже посоветовался с некоторыми знакомыми. Рукоятка удобно ложится в ладонь. Опираться на него куда удобнее и легче, чем на трость.
Виктор... наверное, всё же злится. Не на Джейса, не на его помощь и не на признание того факта, что Виктор стремительно от него удаляется по дороге в сторону мира иного. На себя. На своё тело, которое рушится, рушится, рушится, сыпется, разваливается, не позволяет открыться Джейсу, не даёт выпустить с подкорки мысль о том, что не будь он болен, не ожидай он того, что скоро станет если не мертвецом, то обузой — попытался бы. Рискнул бы. Дал бы себе шанс на близость.
Операцию удаётся отсрочить почти на год. Виктор соблюдает почти все врачебные рекомендации, а Джейс... Джейс следит за тем, чтобы Виктор раз в час разминал шею. Следит, чтобы не пропускал приём лекарств, вместе с ним конструирует и собирает наружный ортез, ходит до больницы вместе с Виктором, придерживая его за поясницу на лестницах.
Виктор не хочет знать, как Джейс узнаёт обо всём — и о датах приёма, и о перерывах между лекарствами и тем, какие нужно пить за час до еды, а какие во время обеда. Читает в его ежедневнике, вступает в сговор с его доктором, нанимает частного детектива — у Виктора нет сил вызнавать. Джейс не навязывается, не советует ничего сверх меры, не сокрушается — потому что самая большая их ссора была именно о том, что Джейс его опекает. После этого они договорились — Джейс его не жалеет, а Виктор говорит, если чувствует ухудшения. Джейс свою часть сделки выполняет, старается. Виктор... Виктор говорит себе, что бережёт его нервы. И так Джейс поджимает губы каждый раз, когда Виктор замирает, если позвоночник простреливает болью при повороте или наклоне.
Но в один день Виктор понимает, что всё. Что хорошие и даже относительно нормальные дни закончились.
Боль сдавливает рёбра и ломает позвоночник, он чувствует, что не может вдохнуть, что по всему телу разливается расплавленный металл, что ещё немного — и он закричит.
Крик не вырывается. Вырывается хрип. И по щекам течёт, как он ни пытается жмуриться.
— Джейс. Я не могу встать.
Все три дня до операции его отпаивают какой-то дрянью, расслабляющей мышцы. Все три дня Виктору позволяют вставать только для того, чтобы дойти до уборной. Все эти дни туда его водит Джейс. Джейс, который притаскивает в больничную палату стопку книг и маленькую грифельную доску, Джейс, который уходит разве что на ночь и единственное, чего не делает перед койкой Виктора — так это не разучивает шуримские танцы. Попросил бы Виктор — так наверняка бы он сорвал бы гардины с окна, напялил полупрозрачные тряпки, и развлекал бы его так.
В темноте, когда Джейс перестаёт забивать собой пустые дни, Виктор думает о том, что может лишиться возможности ходить. О том, что в его хребте может развиться инфекция, о том, что он умрёт мучительно, грязно и всё же слишком поспешно. Представляет, как врач выйдет из палаты и с выверенной холодной грустью сообщит Джейсу, что они сделали всё, что было в их силах, но случай оказался слишком тяжёлым, а тело Виктора — слишком слабым.
В предрассветных сумерках Виктор взвешивает в уме, что он оставит после себя. Переполненные формулами тетради. Едва живой цветок возле постели в съёмной комнате. Парадный костюм.
Джейса.
Ни одного имени в патентах, которые получать должны были они оба — но от Виктора их не принимали. Виктор не вышел ни именем, ни происхождением. Джейс платит ему половину каждый месяц, Джейс предлагал дать Виктору фамилию, ввести его в свой дом, но Виктор... Виктор, может, и хотел бы. Если бы Джейс предложил другое, если бы сказал хоть раз, что видит в Викторе не только друга, что чувствует не что-то братское... Виктор бы напомнил, что он умирает. И всё равно согласился бы. Всё равно нырнул бы в этот омут, позволил бы этому течению себя нести. Но Джейс не предложил. Джейс ни в чём не признался.
О том, как многого он, Виктор, не успел, желания думать не находится. От таких мыслей горечь лекарств подбирается к корню языка и хочется перегнуться через край кровати и вывернуться наизнанку.
Джейс заявляется в больницу ранним утром в день операции. Долго держит его за руку и заверяет, что всё будет отлично, что Мел подсуетилась тоже, что Хаймердингер поручился за врача, который будет проводить операцию, что... Виктор не слушает. Виктор смотрит на Джейса, запоминает каждый дюйм его кожи, каждую её неидеальность, каждое свидетельство того, что Джейс не спал сегодня ночью. Крошечная светлая шелушинка возле чуть покрасневшего глаза — это след бессонницы или слёз? Незалаченная причёска — результат небрежности и лени или нервов?
— Пожалуйста, Виктор, только проснись. Я не смогу без тебя, — тихо говорит Джейс перед тем, как его чуть не силой выпинывают наконец из палаты.
Виктор не отвечает. Виктор безропотно терпит, пока его руку протирают спиртом, пока медсёстры обступают его белой стеной. Слёзы отвратительно тепло и беззвучно заливаются в уши.
Ночью он думал, что не проснуться было бы проще всего. Что он бы мог избежать месяцев и лет, состоящих из боли и угасания. Теперь... теперь он видит, что Джейс к этому всему не готов. Теперь он чувствует дикий, оглушающий страх. Как же он хочет это пережить. Как же он хочет увидеть вновь улицы, их лабораторию, Джейса.
«Жанна, пожалуйста, дай нам шанс», — думает Виктор, пока белые врачебные халаты не сменяются серыми тенями.
Виктор чувствует воду на своей спине. Кап-кап. Свод пещеры и её прохладная влага, запах цветов, гул аппаратов доктора Синджеда и эхо его тихого голоса. Кап-кап. Должно быть, из его позвоночника теперь возвышаются сталагмиты — он ведь и сам стал пещерой, это ведь… нет. Под щекой — подушка. Грубая ткань, пахнущая порошком, может, на спине скапливается кровь? Нет, не похоже. Похоже, её стирают. Осторожно, обходя тряпицей больные места. Перевязка. Это наверняка перевязка.
Виктор ускользает обратно, в едкий запах заунских вод, в шелест тяжёлой туши по камням. Что-то смутно его стягивает, дышать становится как будто сложнее, но Виктор не может в ответ на это повозмущаться — рот не открывается.
На спине оказывается что-то холодное, и это бодрит. Его переворачивают, и по векам бьёт свет — яркий, уверенный. Виктор узнаёт в нём полуденный.
Джейс сиротливо стоит в углу, пока доктора собирают окровавленные бинты. Спине холодно — компресс мочит свежую повязку и постель. В носу что-то мешается — Виктор морщится и чувствует наконец над губой канюлю.
Боль пока не возвращается. Полное осознание собственного тела — тоже.
— Привет, — шепчет Джейс, когда их оставляют одних. Выглядит он плохо. Галстука нет, жилета тоже. Волосы всклокочены и немыты. — Ты меня напугал. Бормотал что-то, потом начал ругаться, а я даже не понял, что ты говорил. Одна из медсестёр сказала, что ты кроешь весь Пилтовер трёхэтажным матом.
Виктор пока не может найти в себе силы ни на смех, ни на ответ. Он только приподнимает уголок губы — на оба сил тоже нет. Джейс присаживается на край его кровати так осторожно, будто она набита порохом и хекстековой стружкой. Будто весь покрытый Виктором Пилтовер от скрипа пружин взлетит на воздух.
— Всё прошло хорошо. Ты теперь немного похож на ежа, только колючками внутрь. Твой корсет готов. Через пару дней можно будет начинать ходить. Я обещал, что буду следить, чтобы после выписки ты делал все процедуры, и перевязкам меня научат, и...
Лицо у него кривится. По щеке стекает крупная слеза — явно не первая за сегодня.
— Я так счастлив, что ты жив, — шепчет он и прижимается ко лбу губами, колет между бровей щетиной.
— Мы справимся, — хрипит Виктор. Горло дерёт.
— Обязательно, — шепчет Джейс и смотрит так тепло, так нежно, что Виктор и правда в это верит.