Work Text:
Дело уверенно шло к Рождеству и Новому году.
Ночи давно стали длиннее, вечера — холоднее, и вот уже мостовые и аллеи присыпало белым пушистым снегом, пока ещё чистым и лёгким.
141-я никогда не сидела без дела, и сейчас всяческие уроды тоже не собирались уходить на рождественские каникулы — скорее наоборот. Но всё равно, даже усталые и умотанные после очередных миссий, они уже чувствовали тот самый праздник, которому всегда радуются семейные и который зачастую недолюбливают остальные, особенно одиночки-вояки.
Гоуст никогда не был любителем семейных праздников вообще, а с течением времени и вовсе стал на дух не переносить всю эту рождественскую и днювалентиновскую мишуру, превращаясь на это время в откровенного рака-отшельника, тщательно и старательно избегавшего любых праздничных сборищ.
Но в этот раз было не так.
Что-то ещё.
Соуп.
Он шутил и сиял вроде бы как обычно, но под этим привычным весельем что-то болело и тускнело день ото дня. Они видели, понимали, чувствовали, что где-то рядом ходит беда, но их, по меткому и лишь чуть поддразнивающему выражению капитана, саншайн молчал, как рыба об лёд, на любые вопросы, уверенно отсекая все попытки разговорить его и хоть чем-то помочь.
День шёл за днём.
Белозубая улыбка становилась всё ослепительнее, а синева глаз — всё тусклее.
И ни слова о причине.
Ни кэп, ни Роуч с Газом так и не смогли добиться хоть чего-то вразумительного от Джонни.
Он лишь всё резче хватался за зазвонивший телефон и сразу выходил из комнаты, чтобы поговорить.
За пару дней до Рождества терпение лопнуло даже у лейтенанта. Хоть он любил тишину и недолюбливал суматоху и хаос, постоянно раньше приносимые Соупом, сегодня день у элти не задался с самого начала.
Утро ознаменовалось раскатистым, хоть и ровным, отчитыванием проебавшихся часовых, потом — неловким новобранцем, шарахнувшимся от него на зарядке и сломавшим ногу, что вызвало даже у ледяного Гоуста почти шок от удивления. Потом он обнаружил, что закончился его чай…
А потом на брифинге Соуп подскочил от звонка личного телефона, что в общем-то категорически не приветствовалось, и, пробормотав нечто несуразное, вылетел из брифинг-рума ещё до того, как Прайс открыл рот, чтобы разрешить выйти.
Гоуст… разозлился.
Это почувствовали все, кто был в это время рядом.
Вернувшегося Соупа он встретил стандартным нечитаемым взглядом ледышки на каникулах на исторической родине, но все поняли, что мало сержанту не покажется.
Все, кроме, собственно, самого сержанта.
Он слишком усердно вслушивался в то, что говорил капитан, и совершенно не отследил изменения климата в отдельно взятом кабинете. Ни Роуч, ни Газ так и не успели предупредить его, ибо сразу после окончания брифинга Гоуст скомандовал:
— Соуп. Ко мне в кабинет. Сейчас.
***
В кабинет Гоуста Соуп пошёл спокойно — проёбов за собой он особых не помнил, а потому решил, что всё это для уточнения плана миссии.
Взглядов Газа и Роуча он не заметил.
Шагая за лейтенантом, Джонни в очередной раз залип на упругое, сжатое стальной пружиной сильное тело и изумительную фигуру с широкими крепкими плечами и узкими бёдрами, плавно переходящими в прекрасную задн…
Так, об этом он подумает потом!
Неравнодушный к своему прямому командиру, Джонни давно уже забил на всё и просто любовался украдкой, понимая, что ничего и нигде не светит — элти был ровен, как дорога в Небраске, и холоден, как жена английского лорда.
Но не смотреть не мог. Лишь вздыхал иногда и сам над собой покачивал головой, удивляясь своей реакции на этого человека. Обычно Джонни предпочитал лёгких хохотушек и пышные формы, за которые можно подержаться и помять, но тут…
Это было почти наваждение — смертельно опасный, стремительный и беспощадный в бою лейтенант будил в МакТавише что-то в самой глубине, и себе Джонни мог признаться: речь шла совсем не о заднице… ну, или уж точно не только о ней.
— Рассказывай.
МакТавиш недоумённо посмотрел на лейтенанта и начал, пожав плечами, пересказывать план миссии — пусть он и слышал не всё, но его мозг работал отлично и мог спокойно додумать пропущенное:
— Мы высаживаемся…
— Не. Это.
Соуп нахмурился и уже внимательно вгляделся в лейтенанта. Нехорошее предчувствие тут же стукнуло его по башке лапой, мстя за невнимательность, и Соуп в очередной раз поклялся себе никогда не расслабляться рядом с лейтенантом.
— Уточни запрос, Гоуст?
Они не то чтобы приятельствовали — они были друзьями, насколько мог кого-то считать другом этот айсберг. Джонни хотелось думать, что он был для элти больше, чем сослуживец.
— Джонни.
Т-а-а-а-к…
А вот тут Соуп подобрался и напрягся всерьёз. Когда Гоуст переходил на этот вариант его имени — это означало, что рядом какой-то пиздец.
— Что с тобой происходит? Точнее — что у тебя происходит? Ты уже вторую неделю сам не свой. И срываешься на каждый звонок. Ни капитан, ни Кайл с Роучем — никто от тебя не услышал ни слова.
Злость взвилась у МакТавиша ещё до того, как он успел подумать:
— Это никого не касается, лейтенант!
Он сам удивился своей вспышке — обычно ему удавалось отбрехаться с шуточками и насмешками, не оставляя сомнений в том, что всем лишь показалось.
Но здесь и сейчас был не друг, а лейтенант Райли, отчётливо и уверенно сформулировавший причину «несвоевости» Джона. И это… взбесило.
Можно подумать, что это личное беспокойство, элти!
Он ещё попытался притормозить себя, и лишь поэтому ответил не матом:
— Отстань, Гоуст. Это мои личные трудности и…
Он захлопнул рот, почти с ужасом поняв, что проебался, причём по-крупному: лгать Гоусту, именно Гоусту, было бесполезно в принципе. Слишком долго тот работал там, где от одной упущенной детали могли зависеть тысячи жизней.
Райли ждал.
Спокойно.
Молча.
Неотвратимо, как налоговая декларация.
Надо было срочно придумать нечто… но оно в редкий для МакТавиша раз категорически не придумывалось.
И это выбесило ещё больше.
Соуп разозлился окончательно, и его понесло:
— Это вас не касается, лейтенант! Никого не должны волновать мои личные проблемы, пока на моей работоспособности это никак не сказывается и…
Джонни замер, с недоверием глядя, как бровь лейтенанта приподнялась.
На целых полдюйма!
Это было… немыслимо. Гоуст мог размазать одним взглядом или одним словом, но вот так открыто проявлять эмоции? И, кстати… а какие именно?
Увидев, как брови лейтенанта сошлись над прищурившимися карими глазами с чем-то удивительно близким к сочувствию во взгляде, Соуп осознал, что он непозволительно долго молчит, разглядывая ту часть лица лейтенанта, что всего и была видна из-под маски.
Сочувствие.
Сочувствие в глазах… Гоуста!?
Почему-то это резануло ещё больнее. Будто это могло значить нечто большее, чем участие друга и соратника.
— Ну давай, блядь! Ещё пригрози мне чем-нибудь!
МакТавиша несло — от негодования, от злости на самого себя, от… смущения?
Гоуст молчал, пережидая вспышку, и это плеснуло бензина в пылающее негодованием сердце сержанта:
— Давай! Что смотришь, как на допросе! Ещё пригрози мне карами небесными!! Как ты там утром часовых ебошил? Грозил выебать и высушить?!.. Вот давай — и меня заодно выебешь и…
Мозг включился наконец.
Резко. Беспощадно и жестоко.
До МакТавиша с предельной чёткостью дошло, что именно и кому именно он говорит.
Он побледнел, пытаясь собраться и хоть как-то минимизировать проёб, но…
— Хорошо. Но это позже. А сейчас ты наконец скажешь, что у тебя происходит дома.
И в ответ на взметнувшийся ошалело-растерянный взгляд МакТавиша он пояснил, будто очевидное всем:
— Если бы речь шла о тебе лично — все бы давно всё знали. Ты говорил бы, не затыкаясь. Значит, дело в том, что от тебя не зависит никак. И с кем-то… очень важным. Девушки у тебя сейчас нет. Остаётся семья. Так что у вас произошло, Джонни?
Секунды падали медленно, как тот пушистый снег, что застывал серебристыми искорками на светлых ресницах элти.
Как пепел над горьким шоколадом глаз лейтенанта — там, на недавней миссии.
Джонни пытался осознать несколько вещей сразу и никак не мог справиться хотя бы с одной: лейтенант отлично знал его — это было понятно. Но при этом знал и то, что сейчас у Джонни никого нет… откуда? И зачем вообще Райли надо это знать?? Из необходимости чувства постоянного контроля происходящего?? Или ему правда важно, что происхо…
А потом до него дошло.
Райли не отмахнулся от этой злополучной, брошенной в запале фразы, а подтвердил, что сделает. Просто… позже?
Ступор лёг на широкие плечи сержанта МакТавиша и прижал к полу кабинета так же уверенно, как перекрёстный огонь на открытой площадке.
Мозг отказывался думать, завязнув на репите того самого: «Хорошо, но позже».
Никаких сомнений.
Никаких отказов.
Никакого возмущения.
Ничего, что мог бы… что должен был ответить ледяной Райли зарвавшемуся сержанту.
Гоуст неожиданно вздохнул — отчётливо и укоризненно-понимающе:
— Соуп? Приём?
— На связи, элти.
Ответ, вбитый глубже, чем в подкорку мозга, вырвался сразу, смутив МакТавиша и разбежав лучики тонких морщинок от улыбнувшихся (!) глаз лейтенанта:
— Отлично. Доложите обстановку, сержант?
Гоуст точно… издевался?
Нет.
Это была не издёвка, а то самое редкое, но знакомое Соупу сопереживание, которое сквозило в каждой фразе там, в далёком Лас-Альмасе, где он и поддразнивал, и поддерживал, и вёл — и вёл за собой, на себя, на свой голос сквозь кишащий Тенями город.
Себе самому потом Джон, не раз и не два передумав и перебрав произошедшее почти посекундно, признавался: без Гоуста… он просто остался бы там, под злым небом Мексики.
— Стою, элти. Как дурак.
В ответ, после отчётливого хмыка (!) из-под маски, донеслось немыслимое:
— А мог бы стоять, как умный.
И, не дав Соупу хоть чуть осознать происходящее здесь и сейчас, он вернулся к серьёзному.
Вот только…
Пока Джонни собирал все разбежавшиеся мысли в кучку — немыслимо как, вроде не сделав и единого движения, Гоуст уже стоял перед ним.
— Так что произошло, Джонни?
Голос — знакомый, немыслимо близкий, почти… родной?!
С так знакомыми по радиопереговорам хриплыми нотками, с этим безусловным принятием — как там, на улицах, где ему нельзя было соврать, а лишь точно и полностью доложить о происходящем…
Когда Джон поднял глаза, взгляд упёрся в мощную грудь лейтенанта, стоящего на расстоянии полутора футов, не больше.
Пришлось привычно чуть запрокинуть голову, чтобы разглядеть так близко и эти глаза, и эти ресницы, и…
Чёрт.
Неужели Гоуст… говорил серьёзно?!
А потом на МакТавиша обрушилась память.
И то, из-за чего всё закрутилось.
Ох, добрый Боже! Помоги сыну твоей любимой Шотландии и не дай пропасть! Аминь.
Говорить было сложно. Гоуст был прав — если бы речь шла о самом Джоне, то и вопроса бы не было.
— Мой… племянник. Сын Мэри, старшей сестры. Он… в больнице. И…
Чёрт…
Кажется, МакТавиш… МакТавиш готов был… заплакать?
Злая влага собралась в уголках глаз, наплевав на стиснутые в камень зубы, и…
Его просто обняли.
Молча.
Несколько долгих веков… хотя по факту — вряд ли больше десятка-другого секунд — Райли просто крепко держал его, а потом чуть отодвинулся и, глядя в глаза, скомандовал, не отпуская большими ладонями плечи МакТавиша:
— Говори, Джонни.
И Джон рассказал.
Выпустил наконец всю ту боль и страх, что жили в нём уже почти полторы недели — со дня, когда Мэри позвонила и глухо сказала, что мелкого сбил пьяный урод и что сейчас Джонни-младший в больнице Эдинбурга.
Потому что при обследовании после аварии выяснилось: опухоль мозга. И никто из тех, кто там есть, не рискует оперировать. Страховка покрыла часть, но… консультация хорошего онконейрохирурга стоит совсем других денег. Не говоря уже об операции. И что это она во всём виновата — не уследила… да и как тут, когда у младшенькой режутся зубки…
Гоуст слушал так, как умел только он.
Молча.
Внимательно.
Не упуская ни единой детали.
— Ты никогда не попросил бы денег.
Это был не вопрос.
Джон снова подумал, что Райли знает его слишком хорошо.
— Но почему ты не…
Гоуст запнулся и продолжил уже другим тоном — тоном лейтенанта Райли:
— В какой он больнице? Полное имя Джонни-младшего? Кто лечащий врач?
Джон отвечал, как на миссии — чётко, быстро, не вдумываясь в то, зачем именно Райли это уточняет, и не давая себе надеяться, хотя глупое сердце уже трепыхнулось и забилось чаще.
К тому же Джон смутился ещё больше, осознав свои мысли: ему всегда нравилось смотреть, как работает Гоуст.
Спустя полчаса Прайс уже звонил Ласвелл.
А ещё через несколько часов в сторону Шотландии Ник вёл «спецборт», на котором маленького Джонни должны были забрать в онкоцентр в пригороде Лондона. Именно там работал один из нейрохирургов, у которого почти полтора года назад они выручали похищенную радикальной группой террористов младшую дочку…
***
Дни понеслись калейдоскопом, торопясь и стирая границы между вечерами и утрами.
Миссия.
Ещё.
И ещё.
Они спали и ели урывками, забывая обо всём остальном. Но везде, где была свободная минутка, Соуп хватался за телефон. И возвращался теперь уже светлее.
Удивительно, но под самое Рождество, как по мановению посоха разозлившегося Санты, миссии резко кончились. Группа смогла наконец отмыться, поесть и отоспаться.
Впереди маячили несколько выходных, капитан сгоряча пообещал живую ёлку, и в комнате отдыха вовсю кипела работа: подставка под зелёную красавицу, игрушки, мишура…
***
Взрослые мужики, опаснейшие бойцы элитного подразделения спецназа, галдели и шумели, как малыши из яслей, переругиваясь по поводу выбранных игрушек и веток для них.
Шум стоял знатный, и телефонный звонок МакТавиш не столько услышал, сколько почувствовал в кармане штанов — вибро стояло на полную.
Понимая, что в этом гаме он ничего не услышит, Соуп положил ёлочную игрушку и привычно вымелся в коридор — подальше от шума.
И пропал.
***
Гоуст, внимательно отслеживавший Джонни все эти дни, понял, что того нет уже слишком долго для стандартного «завтра анализы», «сегодня сдаём биопсию» и «на завтра консультация у доктора, Джон!», и незаметной тенью выскользнул на поиски своей вечной головной боли.
В ближайших коридорах Джонни ожидаемо не оказалось, и Гоуст продолжил поиски, задав себе краевые: Соупу нужно было место, где ему не помешают поговорить.
И нашёл.
Вот только…
— Соуп!?.. Джонни, что?
Он рванул к сидящему на полу кладовки МакТавишу и уже потянулся встряхнуть того, застывшего в неудобной позе. Но…
Рука в перчатке замерла на полпути, а хрипловатый голос провалился в чистый сип:
— Джонни? Что, мать твою?!
За Джонни-младшего переживала вся группа, но Гоуст, хоть внешне и незаметно, переживал за мелкого так, будто тот был его личным племянником.
Сейчас же на длинных тёмных изогнутых ресницах МакТавиша блестели совершенно невозможные слёзы.
Гоуста накрыло так, что дышать стало трудно. Он тихо опустился на колени и бездумно притянул Джонни к себе, крепко обнимая:
— Ну же, Джонни… всё, не надо. Рассказывай. Что? Что с мелким?
Вопроса о том, не произошло ли самого страшного во время операции, Райли произнести вслух так и не смог.
Лишь крепче прижал к себе Соупа.
Тот что-то беззвучно шептал в плечо лейтенанта и скатывался в откровенную истерику.
Гоуста переключило махом — он тряханул сержанта так, что голова у Джонни мотнулась тряпочкой, и изо рта вылетело нечто совершенно непереводимое на гэльском.
— По-английски, МакТавиш! Доложи обстановку!
И Джонни выдохнул.
Всего одно слово — но его хватило, чтобы мир, который секунду назад рушился, снова встал на место.
— Жив.
***
P.S. Этого было достаточно.
А позже, когда врачи дали окончательное «всё хорошо», праздновала уже вся группа. И Гоуст сначала поцеловал Джонни под омелой, развешанной по стенам комнаты отдыха, разозлив до жути злыдню из бухгалтерии, а потом тщательно и с прилежанием выполнил обещанное…