Work Text:
В переулке воняло. Причем не так, типа слегка попахивало, а конкретно прям несло. Соуп поморщился и закрыл нос рукой. Даже неделю не мывшийся сосед по комнате в общаге пах приятнее. По сравнению с этим, он мог вспомнить нотки шанели номер пять от этого задрота. Но сейчас Соуп был слишком занят, чтобы думать об этом подробно. Он рисовал граффити в переулке, где даже мусор был уставшим от жизни, и сам не выглядел лучше. Баллончик шипел, музыка в наушниках орала что-то громкое и матерное, и все шло идеально — ровно до тех пор, пока сзади не раздалось:
— Руки. От стены. Медленно.
Соуп не обернулся.
— Если это свидание, то ты начал с худшей подводки в мире, чувак.
Пауза.
Шаги. Тяжелые, уверенные. Копские.
— Ты в курсе, что это порча городской собственности?
— А ты в курсе, что город выглядит так, будто его уже испортили до меня?
Соуп все-таки повернулся. И замер.
Полицай был… слишком. Высокий, в форме, в маске, из-под которой видны только глаза — и они, черт возьми, были красивые. Не "о, симпатично", а "как перестать в них смотреть, если без этого взгляда дышать не хочется". Соуп не был уверен, что до этого дня называл чьи-то глаза красивыми. Все остальные были ну… обычными типа. Но эти... Они типа...
— Ебать красивые, — оно вырвалось само до того, как Соуп успел себя остановить.
Полицай лишь вопросительно и блять-боже-как-сексуально выгнул светлую бровь. Такие же светлые длинные ресницы дрогнули почти насмешливо, в уголках глаз мелькнули морщинки-лучики, но быстро пропали.
— Документы, — сказал коп спокойно, хотя и без прежней враждебности. Скорее устало. Ему бы кофе бахнуть.
Соуп широко и заискивающе улыбнулся. Вряд ли это сработает на такого… такого, но надежда умирала последней, не раньше Соупа, по крайней мере.
— А если у меня есть только обаяние и три административки?
— Тогда сегодня будет четыре.
Он сделал шаг ближе, чтобы разглядеть его лицо, пирсинг, свежую краску на пальцах. От него пахло мужским одеколоном, чем-то древесно сладким, глубоко мускатным. Соуп не разбирался в парфюмах, но этот аромат хотелось вдыхать полной грудью. А лучше лизнуть шею. Красавчик-коп наверняка отшатнется, может, врежет ему, а вкус спирта и пота осядет на языке терпкой горечью… Соуп улыбнулся и тряхнул головой. Он просто преступно близко. Нарушение личного пространства? Да. Приятно? О дааааа. Соуп старался не улыбаться слишком сильно, а то еще красавчик офицер подумает, что он ебанутый. Не, он конечно таким и был, но это все равно не лучшее начало для... чего-то в области кровати, если ему чертовски повезет.
— Имя.
— Соуп.
— Это не имя.
— Вообще-то, погоняло — это важная часть культуры, которая определяет отношение человека к себе, его образ в глазах других и…
Молчание. Взгляд. Полицейский выдохнул через нос — раздраженно, опасно так. Соуп вздрогнул, но взгляда не отвел и улыбку не спрятал. Коп очаровательно хмурил брови, с каждой секундой и воняющая подворотня, и капля краски на пальце, вообще все вокруг становилось все менее важным и менее существующим. Может он видит прекрасный влажный сон?
— Ты нарываешься.
— Я вообще этим живу, пупс. — Почти мурлыкнул.
Рация на плече копа затрещала. Он не ответил сразу. Все еще смотрел на Соупа — будто пытался понять, что хочет с ним сделать, либо арестовать, либо… что-то совсем не по уставу. По крайней мере, Соуп хотел в это верить. Ну или ему сейчас врежут, это тоже вариант. Он даже не сильно против, в целом, можно будет вполне аргументированно полапать в драке за все подряд, куда успеет дотянуться.
— Убирайся отсюда, — сказал наконец коп. Тихо.
— О, так это был долгий флирт? — Соуп уже отступал, пятясь. — Тогда запомни: я обычно беру номер.
— Если я тебя еще раз поймаю…
— Ты же опять меня отпустишь?
Соуп попробовал изобразить щенячьи глазки. Друзья говорили, что у него это никогда не получалось. Но коп поднял взгляд и устало качнул головой, почти ласково.
— Не испытывай удачу.
Соуп подмигнул.
— Обещаний не даю, — и уже тише, — но сам отдамся...
Он исчез за углом, смеясь.
Сегодня подворотня была другая, на соседней улице, но ощущение от нее — то же самое: мусор, кирпичи, мокрый асфальт и чувство, что если жизнь и смотрит сюда, то чисто поржать. Однако воняло все так же. Все подворотни разные, но у них неизменное сходство в этом потрясающе блевотном запахе. Соуп почти привык. Больше рисовать было до смешного негде. Казалось бы, на руках весь город, крыши, подвалы, асфальт в конце концов. Но была проблема: без зрителя было не так интересно.
Соуп снова рисовал.
На этот раз без музыки в наушниках, и даже сняв капюшон. Не хотел пропустить шаги, почему-то был уверен, что он придет сегодня. Обязательно найдет его.
Он улыбнулся еще до того, как услышал усталый и приятно низкий бархатный голос.
— Ты издеваешься?
Соуп медленно повернулся, баллончик все еще в руке. Сумка с остальной краской качнулась на бедре, ветер потрепал волосы. “Детка, да я как в клипе” пронеслось в дурной голове.
— А ты решил принципиально только меня ловить, или я просто очень запал тебе в душу? Мог бы просто дать номер, камон.
Полицай стоял в тени. Та же форма. Та же маска. Те же глаза, в которые Соупу катастрофически хотелось посмотреть всю ночь. Как наркоман, ей богу.
— Ты знаешь, что это считается повторным нарушением? Срок больше.
—Знаю. А я уже могу записать тебя в свои фанаты? Автограф? Фото со звездой?
Коп вздохнул. Долго. Так, как вздыхают люди, которые осознают, что делают глупость, но продолжают. Соуп лишь улыбнулся, хитрые глаза сощурились. А красавчик в форме точно имеет хороший вкус. По крайней мере, на мужчин, ибо сам Соуп, по его объективному мнению, был эталоном. Этому копу точно нравятся его подкаты, сто пудово.
— Ты опять рисуешь.
— Ага. Хочешь, я и тебя нарисую... м...
Пауза.
— Слушай, я не могу дальше звать тебя "кэп". Это унизительно для нас обоих.
— Ты не будешь звать меня никак.
— Поздняк. Будешь Гоустом. Появляешься как внезапная сука, шугаешь меня почем зря, исчезаешь.
Гоуст замер.
— Это не…
— Слушай, ты либо Гоуст, либо "тот странно горячий коп из подворотни". Выбирай. Но второй вариант как-то длиннее, неудобно стонать.
Молчание.
— Джон МакТавиш.
Соуп моргнул, нахмурился. По полному имени, словно его мама звала, чтобы наругать.
— Иу, как официально. Уже и имя мое узнал, какой шустрый. — Он улыбнулся шире. — А я думал оставить тебе салфеточку с номером и “позвони мне позже, детка”.
Гоуст повел глазами, свет от фонаря запутался в ресницах и сделал их серебряными. Соуп потерял последнюю мысль, и, кажется, дыхание.
— По старым делам посмотрел. За мелкое хулиганство стабильно раз в полгода. Дурак что ли? — Насмешливо, беззлобно. А ведь Соуп уже начал задумываться над вопросом всерьез.
— Традиция такая. Может я в обезьяннике вдохновение ловлю.
Соуп снова повернулся к стене. Краска зашипела. Он рисовал быстро, уверенно, иногда отступал, наклонял голову, пачкал пальцы и чесал этими же пальцами нос, оставлял пятна краски даже там. Гоуст смотрел. Как идиот. И не подходил ближе, просто пырился.
— Знаешь, — сказал он наконец. — За такое обычно сажают. Суток на пятнадцать точно.
— Знаю конечно, бывалый уже, — отозвался Соуп, не оборачиваясь. Тяжелый металлический браслет скользнул по запястью, и он тряхнул рукой, чтобы поднять его обратно. — Но ты же снова меня отпустишь.
Еще одна пауза. Гоуст оглядел законченную работу. Вполне красивая картина с половиной собаки.
— “Что такое две ноги и много крови? Половина собаки”. — Соуп поклянется всем своим панковским барахлом, что услышал смешок. Тихий, едва различимый резкий выдох, но это точно был смех.
— А у меня в отделе эту шутку не заценили. — Он сощурился, прекрасные глаза сверкнули весельем. — В последний раз, Джонни. За хорошее чувство юмора.
— Оу, "Джонни"? Как сладко. Мне нравится, оставляем.
Гоуст качнул головой.
— Исчезни.
Соуп поднял руку в прощальном салюте.
— До встречи, Гоуст. — Протянул последнее обращение так по-блядски, почти выстанывая, и сам же заржал как идиот, а пройдя за противоположный поворот, ударил себя по щеке и вздохнул.
Он ушел, оставив за собой запах краски и дурацкое ощущение, что что-то пошло очень не по уставу. Но все равно, правильно. Гоуст посмотрел на свежий рисунок. Потом — в пустой переулок.
— Блять, — сказал он в никуда.
Два или три раза в неделю, всегда после десяти вечера, в том же районе. Количество граффити росло. На них начали появляться разные вещи, которые Соуп раньше не рисовал. Сначала корявые попытки, больше похожие на помятую тряпку с ушами, потом появились невозможной глубины глаза, потом фуражка, за ней светлые волосы, медицинская маска, шеврон на груди. Гоуст не приходил, но Соуп ощущал его присутствие всеми фибрами души, каждая клеточка тела выла и кричала, что за ним наблюдают эти блять-какие-же-сука-красивые глаза, поэтому Соуп старался. Никогда в жизни не старался, но тут что-то захотелось.
Участок пах кофе, бумагами и моральным выгоранием. Прайс сидел за столом, листал отчеты и выглядел так, будто знает слишком много. Он всегда так выглядел, за это и был капитаном.
— Лейтенант, — сказал он, не поднимая глаз. — У нас в районе появилась новая тенденция.
Гоуст замер у двери. Конечно. "Тенденция". Его чертовы портреты на каждой третьей стене в их районе.
— Сэр?
Прайс перевернул лист в папке, а на нем фото, на фото, ожидаемо, граффити. Маска. Глубокие тени. Узнаваемый профиль.
Гоуст молчал.
— Забавно, — продолжил Прайс. — Один и тот же стиль. Одно и то же лицо. Знакомое мне лицо, лейтенант Райли.
Он наконец посмотрел вверх.
— Ты ничего об этом не хочешь рассказать?
— Уличный художник, — ровно сказал Гоуст. — Нарушает закон.
— М, понятно. — Пауза. — И почему он каждый раз рисует тебя?
Тишина стала неловкой. Очень.
— Совпадение, сэр.
— Да, пожалуй в мире много совпадений.
Прайс фыркнул, провел пальцами по бороде и усам. Старпер.
— Я не против искусства. Я против, когда мои офицеры становятся музами на улицах города. Нас вся преступность засмеет.
Гоуст сжал челюсть.
— Я разберусь.
— Я уверен, — кивнул Прайс. — И, лейтенант?
— Сэр.
— Скажи своему... вдохновенному, что хорошие холсты для рисования есть и в более уединенных местах. На старой парковке на юге, например...
Гоуст вышел на патруль позже обычного, но это его не сильно спасло. Ближайший же поворот от здания полиции, "он совсем с ума сошел?", и знакомая физиономия рисует на стене другую, еще более знакомую физиономию.
— Блять, — выдохнул Гоуст.
— Нравится?
Соуп сидел на корточках у стены, тот же баллончик в руке, те же испачканные пальцы и та же довольная, наглая улыбка.
— Ты за мной следишь, Гоуст?
— Это ты оставляешь улики, Джонни.
— Не обижайся. Просто… у тебя лицо, которое хочется запомнить. — Мысленно он дал себе затрещину.
“Отлично Тавиш, мы звучим, как влюбленный идиот с розовыми соплями вместо чувства юмора”.
— Ты понимаешь, что это уже не мелкое хулиганство?
— А ты понимаешь, что ты все еще меня не арестовал?
— Ты за мной повторяешь.
— Я художник, хули мне.
Гоуст смотрел на стену. Потом — на него.
— Исчезни, Джонни. Пока я все еще могу сделать вид, что тебя здесь не было.
— Как скажешь, о моя прекраснейшая из муз. — Соуп отступил в тень, подмигнул. — Передавай привет начальству.
Он ушел. Гоуст остался, глядя на собственное лицо на кирпичной стене и понимая две ужасные вещи:
Первое: граффити явно продолжатся.
Второе: ему эти рисунки нравятся, очень.
И это была проблема. Большая.
Подворотни, родные подворотни. Соуп успел открыть спортивную сумку, разложить на бетоне очередной набросок, прижать углы камнями, встряхнуть баллончик — привычный ритуал, успокаивающий, почти медитативный. Краска внутри перекатывалась, шипела, обещала сделать новое творение шедевром.
А потом шаги.
Он даже не сразу понял, что именно не так — просто воздух вдруг стал плотнее, тяжелее. И уже в следующую секунду сильная рука сомкнулась на его запястье и рванула в сторону так резко, что Соуп едва не выронил баллончик. А ведь даже успел подумать, что вечер был неплохой.
— Эй… — выдох сбился.
Его тащили быстро, молча, через темный проход, где фонари давно сдались и светили только по привычке. Широкая спина в кожаной куртке, медицинская маска на лице, но светлые брови и карие глубокие глаза все те же. Мысль догнала позже: все, приехали, ты его выбесил, Тавиш, он решил тебя придушить без формы, чтобы не было проблем с начальством. Сердце колотилось где-то в горле, в голове уже выстраивалась цепочка — протокол, участок, вопросы, "мы же предупреждали". Но лишь к концу дороги он понял, что идут они далеко не в участок.
Парковка встретила пустотой. Старая, заброшенная, с облезлой разметкой и бетонными стенами, исписанными давними, уже выцветшими попытками сказать миру что-то важное. Лампы над головой горели лениво, как будто из вежливости. Удивительно, что вообще горят. Пахло сыростью после недавнего дождя, бензином и плесенью, но все еще лучше, чем в подворотнях. А еще места на голых бетонных стенах было предостаточно.
Рука исчезла так же внезапно, как появилась.
— Вот, — сказал Гоуст.
Соуп обернулся, покрутил головой. Моргнул. Потом еще раз.
— Что — "вот"?
— Здесь можно, — голос был ровный, почти усталый. — В городе — не надо.
До него дошло не сразу. А когда дошло, он тихо нервно фыркнул, с удивлением отмечая, что у Гоуста красные уши. Очаровательнешее из всех зрелищ мира.
— Ты меня сейчас просто… перенес? Как нагадившую кошку в лоток?
Гоуст не улыбнулся. Но и взгляд был не служебный.
— Не люблю кошек. Я по собакам.
— ...Гав?
— Не придуривайся, Джонни. — Он все же услышал улыбку. Маленькая победа.
Соуп посмотрел на стены, на пространство, на тишину. Голова была пустая, эскиз-то он взять с собой не успел.
— Ладно, — сказал он наконец. — Договорились.
Он замялся. Не потому что боялся — потому что вдруг стало важно сказать правильно.
— Только… Тут такая тема... — он поднял взгляд. — Я не могу тебя нарисовать целиком.
Гоуст напрягся. Это чувствовалось даже без слов, даже сквозь форму и маску.
— Объясни.
Соуп сделал шаг ближе, осторожный, почти уважительный, совсем на него не похожий. МакТавиш образца "классический" не выглядит смущенным, не осторожничает и тем более не смотрит в чужие глаза с такой странной, нет, сраной нежностью.
— Нижней части лица не хватает. Это… — он повел рукой в воздухе около лица, там, где у Гоуста была маска, — как будто портрет обрывается на полуслове. Нехорошо так. Нечестно.
Он замолчал, потом добавил тише:
— Можно я…?
Тишина повисла между ними, густая, вязкая. Где-то капала вода. Фонарь тихо гудел. Гоуст нахмурился и отстранил лицо на сантиметр, может, два, но не шарахнулся. Еще одна маленькая победа.
— Ты понимаешь, что просишь? — сказал Гоуст.
— Понимаю.
Еще секунда. Кивок. Почти незаметный, но Соуп готов был завизжать. Холодный красавчик в маске только что позволил ему, Джонни, эту маску с него снять.
Соуп двигался медленно. Очень. Двумя пальцами, аккуратно, словно имел дело не с тканью, а с чем-то типа бомбы. Маска была теплой от чужой кожи, мягкой, и немного влажной там, где был нос. Голова опустила, а вот руки стали чувствительнее раз в миллион.
Он снял ее и замер. Все, что он собирался сказать, застряло где-то внутри, все подкаты, тупые шутки, комплименты и "тебе не было больно, когда ты падал с небес". Осталось только дыхание — его и чужое — и лицо, которое внезапно оказалось реальным, живым, не нарисованным, и, он определенно повторяется, просто ебать каким красивым.
Соуп смотрел долго, почти неловко близко, ловя чужое дыхание лицом, и запоминал, жадно фиксировал в памяти каждую пору, каждый шрам, каждую линию.
— У тебя шрам на подбородке? — Голос сверху почти шептал.
— Ага. Ебнулся. В детстве роняли, я думал, по мне видно.
— Не то чтобы. А еще он не выглядит как-
— Ну да, не выглядит, какой ты умный. Подрался я. Примерно тогда же, когда волосы красил в первый раз, а на районе мои модные решения в протест не всем нравились.
Они стояли и дальше близко, просто разглядывая лица друг друга, и почему-то, спустя минут пять момент перестал быть неловким. Привыкли, наверное, или просто чувство стыда сдохло окончательно, выстрелив себе в висок.
— А все хотел спросить. Почему он не падает?
— Ну, у меня вообще, знаешь без осечек, в целом не падает. Не то чтобы я хвастаюсь, но…
— Я про прическу, долбоеб, — Гоуст закатил глаза, но уголок губ все равно дрогнул, не скрытый маской. Теперь Соуп не только слышал смешок, но и мог его увидеть. Если даже эта дрожь его манила, но от улыбки Гоуста он наверное…Ну, просто умрет, наверное.
— А э... — Тавиш почесал бритый висок. — Ну, там много всего.
— Металлокаркас?
— Близко. Там сахар, пиво, лак, мыло, мука, клей...
— Выпей баночку соплей.
Соуп неверяще поднял взгляд к чужим глазам и моргнул.
— Что?
— Ничего. Продолжай.
— Ну так вот, о чем это я... — Джон старался не ржать, правда, он держался, но комичность ситуации давила на него аки упавший на голову рояль, а тупые метафоры в мыслях добавляли еще большего сюра. — А, растительное масло, ПВА, жидкие гвозди, монтажная пена...
На гвоздях заржал уже Гоуст. Смеющаяся ледяная статуя — завораживающее зрелище. Словно… метафоры кончились. Тавиш усмехнулся следом, а потом сорвался на почти плачущий смех, сквозь сощуренные в улыбке глаза наблюдая, как Гоуст смахивает смешливые слезинки.
— Не, так у меня челка падала. Я уже все перепробовал, только батины гвозди оставались.
Истерика, блять.
— Ну сработало же! Он потом три недели стоял как каменный.
Гоуста свернуло.
После того, как они успокоились и пришли в себя, Соуп все же принялся за рисование. Гоуст сидел недалеко на расстеленной газетке, и наблюдал за работой, без маски, потому что "Да я забуду ты чо, у меня память как у рыбки, я уже ничего не помню. Кто здесь?". На стене сначала появилось знакомое светлое пятно, волосы, глаза, а потом нос, губы, шрам на щеке, царапина на подбородке, потом куртка, ноги в джинсах, ботинки. Если не знаешь кто это — не поймешь, но это был он.
— Черт, — пробормотал Гоуст.
— Да не, это ты. Не узнал, да? А ведь похоже вышло...
Соуп сидел на капоте ржавой машины, болтая ногой. Баллончик валялся рядом, пустой. Следы краски на тяжелых берцах, шипы на браслете царапают итак едва живое покрытие.
— Ты совсем страх потерял, — сказал Гоуст. Но не сдвинулся с места.
— Я художник, — пожал плечами Соуп. — Это профессиональное.
Гоуст подошел ближе к стене, будто она возьмет и пропадет прямо перед ним. Слишком близко, картинка превратилась в череду непонятных мазков и линий. Он снова отошел назад, становясь рядом с Джоном.
— Если это увидит кто-то из участка…
— Расслабься. Я не подписываю работы. — Пауза. — Кроме того, ты тут выглядишь почти мило.
— Я не милый.
— Зато горячий. Это и делает ситуацию особенно смешной.
Гоуст цокнул, но посмотрел на портрет еще раз. Любопытно наклонил голову на бок.
— Ты сделал глаза неправильно.
Соуп вопросительно вскинул брови.
— Они не такие… — Он замолчал, раздраженно выдохнул. — Они слишком добрые. У меня не такие.
Соуп засмеялся, покачал головой, гордо задирая подбородок и смотря на растерянного Гоуста почти насмешливо.
— Не, я с натуры рисовал. И все сделал правильно. — Соуп улыбнулся тихо, без обычной наглости. — А это значит, что я просто хорошо смотрел.
Молчание растянулось. Не неловкое, вполне себе теплое. После их обсуждения Джоновой прически вообще неловкости не осталось. Смех сближает, а у Гоуста в запасе было подозрительное количество батиных шуток. Несмешных, но серьезное лицо Гоуста на фоне взгляда почти с надеждой после одной из них заставило Соупа смеяться над каждой.
— Тебе нравится, — сказал Соуп наконец.
— Я этого не говорил.
— Но ты все еще тут. И все еще не заставил меня все закрашивать.
Гоуст покачал головой.
— Ты меня погубишь, Джонни.
— Звучит как долгосрочный план.
Он спрыгнул с капота и подошел ближе. Не вплотную — ровно настолько, чтобы между ними остался воздух.
— Ну, слушай… — Соуп почесал затылок. — Я могу больше не рисовать тебя, правда. Если тебе не нравится или типа того…я перестану и…
Гоуст посмотрел на стену. Потом на него.
— Не надо.
Соуп моргнул.
— Что?
— Не надо переставать, — глухо повторил Гоуст. — Просто… здесь. Только здесь. Мне от капитана прилетело.
Улыбка у Соупа получилась широкая, почти детская.
— Сделка.
Он протянул руку. Гоуст посмотрел на него секунду и пожал. Руки у ледяной статуи были горячие, хотя и с грубыми мозолями.
— Тогда финал простой, — сказал Соуп. — Я рисую, ты смотришь. И никто никого не арестовывает. Иногда я буду требовать оплаты посредством кофе.
— Ты наглеешь.
— Я панк. Это в лицензии.
Они разошлись под утро. Гоуст ушел первым, но оглянулся. Портрет остался на стене. Еще бы, куда ему бежать? И впервые за долгое время мысль о том, что его кто-то видит без маски, не раздражала. Там ведь он и правда получился довольно милым.