Work Text:
Переезд в столицу дался Ван Ибо нелегко. Он привык к Бэйчэну, его холодным зимам, с каждым годом становившимся всё суровей, к поместью семьи Ван, к дубу, который был надёжным укрытием в детстве. Теперь же всё стало иначе.
Изменился и он сам. Вырос, раздался в плечах, выучился танцевать лучше собственного наставника, и теперь должен был впервые оказаться на столичном балу в качестве взрослого. Но в столичном чересчур рафинированном обществе он вряд ли оказался бы на тех же ролях, что и в Бэйчэне. Там он был сыном хоу, начальника стражи, а в столице… Даже с повышением отца, он оставался провинциальным выскочкой, пусть и заслужившим высокую оценку военной колегии.
В этом, впрочем, не стоило и сомневаться.
Ван Ибо знал, что заслужил место в дворцовой страже — отец выучил его гораздо лучше, чем отцы учили здешний юнцов. И совершенно неудивительно: расслабленная атмосфера столицы, её балов и салонов, беспечных встреч и легкомысленных девиц не помогала думать об опасностях. Пусть в большом городе — великом, огромном, похожем на целую армию существ закованных в костяную броню — преступности было больше, но всё же она пряталась у окраин, таилась в темноте переулков и подворотен и почти не грозила высшему свету, где горели газовые лампы, лилась из проигрывателей музыка, а юноши лучше управлялись с автомобилями, чем с лошадьми.
Выросший на севере Ван Ибо привык к совершенно иному. Слабость в светских беседах и бессмысленных пикировках компенсировалась силой в уличной драке — площадной и страшной, когда нужно было ударить первым, и вовсе не выверенной рифмой, силой в бешеной скачке, в погоне за человеком ли или животным, силой в меткости стрельбы и владении клинком. Отец озаботился тем, чтобы вырастить Ван Ибо так, как считал верным.
Может быть, к своему шестнадцатилетию Ван Ибо и начал задумываться, что хотел бы другой судьбы — заниматься чем-то иным, не следовать за отцом, который уже сулил ему должность. Пройдёт пара лет и в тайной страже двора появится ещё один член семьи Ван… Может быть, Ван Ибо уже хотел бы другого. Но пока что, с плохо скрываемым отвращением глядя на напившихся вдрызг молодых людей, хихикавших девиц, добродушно улыбавшихся взрослых, он думал, что лучше уж так — за отцом, занятым настоящим делом, чем превратиться в бессмысленное животное, желающее лишь волочиться за юбками. Или брюками.
Молодой человек — высокий и изящный — шарахнулся из пьяных объятий, ожёг злым взглядом пьяного, вывернулся из рук и заговорил что-то гневно и торопливо, пресекая попытки до него дотянуться. Ван Ибо залюбовался им — невольно и, наверное, недостаточно скрытно — потому что молодой человек заметил, посмотрел холодно и почти презрительно, и этот взгляд что-то зажёг в груди Ван Ибо, что прежде никогда не загоралось.
— Кто это? — шепнул Ван Ибо отцу, найдя его в толпе и кажется, прервав какой-то важный разговор.
— Ибо. О ком ты?
— Да вон же. Видишь, господин отошедший к… ты меня представлял.
— К господину Лу? Начальнику церемониального приказа?
— Наверное.
— Небеса, какой же ты невежда. Сколько раз я показывал тебе фото, ты хоть раз посмотрел?
— Фото?
— Фотографии! Это твой жених!
— О.
Отец не заметил, как Ван Ибо застыл, отошёл подхваченный очередным разговором. А Ван Ибо поторопился перейти к стене, всем видом показывая, что не желает никаких бесед. Впрочем как и танцев. Те как раз возвобновились — полилась от оркестра музыка, быстрый темп, говоривший о высоких требованиях к умению танцующих. Ван Ибо бы справился, да только он не хотел, не было ни малейшего теперь интереса. Хотелось — нестерпимо и почти болезненно — наблюдать за Сяо Чжанем.
Тот встал у портьер, скрывавших огромное окно, прислонился плечом к плечу к незнакомому — впрочем как и все в этом зале — юноше, о чём-то заговорил, придерживая того за рукав. Юноша слушал, весело улыбаясь, пока Сяо Чжань всё сильней горячился, закатывал глаза и взмахивал свободной рукой.
Захотелось достать пистолет и выстрелить — с такого расстояния не пришлось бы даже и целиться. Просто вскинуть ствол и нажать на спусковой крючок, чтобы незнакомец больше не смел стоять так близко.
К Сяо Чжаню.
Ван Ибо испугался.
Всерьёз, так что вспотели ладони и захотелось их торопливо отереть о брюки, взмокла спина, прилипла к лопаткам сорочка, а волоски на затылке, коротко остриженные по последней бэйчэнской моде, поднялись дыбом. Здесь никто не стригся так коротко, и Ван Ибо выбивался, но волновало это сейчас куда меньше, чем ещё несколько мгновений назад.
Теперь Ван Ибо — резко и безвовзратно поглупевший — пытался понять, что вызвало такой всплеск ярости. Он никогда… Никогда… Да он видел-то Сяо Чжаня впервые! А все предыдущие годы, когда тот существовал где-то на периферии сознания, в далёкой почти несуществующей столице. Отец и правда показывал фотографии, но Ван Ибо никогда не смотрел, потому что всё это казалось неважным — для чего смотреть на приближающийся тайфун, смерч, обещающий разрушить и дом, и жизнь, если этот взгляд не предотвратит его прихода. А теперь, увидев Сяо Чжаня, он неожиданно захотел убить того, кто стоял рядом с ним — соблюдая при этом все приличия — и являлся, наверняка, кем-то куда как более близким, чем неизвестный далёкий жених, точно такой же ураган, обещающий смерть.
— Вот чёрт, — пробормотал Ван Ибо и схватился за край собственного рукава. — Чёрт.
Нужно было найти уборную.
Он вышел из зала, столкнулся с кем-то из слуг и, выяснив направление, побрёл по анфиладе комнат. За окнами серело небо — почти белое, холодное и высокое, но совсем не такое, каким бывало в Бэйчэне. Небо столицы казалось светом прозектоской, в которую Ван Ибо водил отец — яркие лампы, безжалостно высвечивающие мертвецов.
В уборной Ван Ибо, не долго думая, сунул лицо под струю воды, стараясь остыть. Здесь тоже был серый холодный свет, он пробрался через узкое окно, сплёлся со светом газовой лампы, и сам себе Ван Ибо напомнил мертвеца, только почему-то отчаянно перепуганного.
Хотя сам-то он знал почему.
Потому что всё это было странно и неправильно, и никогда в своей жизни он не хотел причинить кому-то вреда лишь из ревности, такой отчаянно глупой и безосновательной.
Он даже права на неё не имел. Не будучи представленным официально, не будучи Сяо Чжаню хотя бы другом, а лишь строчкой в договорённости их отцов, просто именем. Вероятно, и его фотографии попадали на стол к Сяо Чжаню, вероятно, он их смотрел, может быть подписывал быстрым росчерком птичьего полёта. А может быть выбрасывал в корзину для бумаг, не распечатывая.
Он был старше, опытнее, наверняка Ван Ибо казался ему неразумным юнцом, слишком молодым для того, чтобы восприниматься всерьёз.
Ван Ибо посмотрел в зеркало.
В прошлый раз это Сяо Чжань был по-подростковому угловат, если память не играла с Ван Ибо злой шутки. Прошло почти четыре года, как он заметил в толпе и сложил из мозаики примет образ — высокого, неслишком складного юноши, с нежным завитком волос, тонким ободком уха и изящной ладонью. Может быть он лежала на плече у того же человека, что и теперь. Ван Ибо не помнил.
Теперь он сам был нескладен — вытянулся он слишком быстро, ладони выросли чересчур сильно, а предплечья не поспели за ними, он весь состоял из углов и граней, как закованные в костяные латы дома столицы. А щёки… Он потыкал в мягкуюю плоть и вздохнул.
Настало время возвращаться, показаться на глаза отцу, поговорить о чём-то бессмысленном и бесполезном, изобразить интерес, пару танцев, усталость и попроситься домой, где можно будет спуститься в подвал, где отец держал тир. Может так станет спокойнее, если на месте мишени представить того незнакомца, весело улыбавшегося Сяо Чжаню.
А может стоит представить себя. Тоже неплохой выход.
Он столкнулся с кем-то на входе в зал, рассыпался в извинениях — и правда ведь был виноват, чересчур глубоко задумался. Хорошо, что не натолкнулся на официанта, а то оказался бы ещё и залит шампанским, или измазан кремом.
— Простите! — повторил Ван Ибо.
— Ничего страшно, — отмахнулся незнакомец, улыбнулся и тут же стал Сяо Чжанем. — Со всеми бывает. На своём первом балу я запутался в ногах и чуть не поджёг портьеру — с тех пор меня не зовут, если предполагаются свечи.
И ушёл. В ту же сторону, откуда пришёл Ван Ибо, и было бы глупо броситься за ним. Потому Ван Ибо побрёл в зал, всё ещё оглушённый — улыбкой, родинкой у губы, красноватой кожей в уголах идеальных глаз.
Вчера Ван Ибо не верил в любовь с первого взгляда, а теперь от неё погибал.
— Ужасно, — пробормотал он грустно. — Ночной кошмар.