Work Text:
Не было ничего круче, это Ван Ибо точно знал. Автомобиль ревел — его собственный, не отцовский служебный, как было в Бэйчэне, а собственная машина Ван Ибо, как и положено было наследнику приличного рода. Остальные наследники сейчас глотали пыль из-под его колёс, безнадёжно отстав на раскатанном поле.
Нигде кроме столицы Ван Ибо не мог представить такие гонки — да и откуда бы набралось такое количество безумцев, готовых пожертвовать своими автомобилями. Да и автомобилей столько бы не нашлось, в том же Бэйчэне всё больше передвигались на повозках, а по утрам золотари собирали конский навоз с утоптанных улиц, чтобы не портить городской вид. И аромат. В основном, конечно, его.
С появлением ватерклозетов это стало основной целью борьбы — чтобы не пахло нечистотами, хотя бы в каменном бэйчэнском центре…
Ван Ибо нажал на газ, мотор взревел ещё громче, с таким пылом, с каким ревёт зверь, завидевший добычу. Добычи никакой не было, пусть Ван Ибо и не терял смутных надежд встретить на финише Сяо Чжаня. Их пути не пересекались вот уже пару месяцев, за которые Ван Ибо успел ещё подрасти и ещё раздаться в плечах — в столице это, естественно, считалось плебейским и недостойным, но его всё устраивало. Широкие плечи означали сильный удар, прекрасное владение мечом, пистолетом, ножом и рукопашным боем…
— От скромности не помру, — пробормотал Ван Ибо, выкручивая руль.
Почти незаметная на палящем солнце выбоина осталась позади, ловить того невнимательного, кто пропустит едва заметное колебание воздуха в полуденной столичной жаре. Она тут и правда оказалась отвратительной.
Позади раздался глухой стук и жалобный скрежет металла, Ван Ибо оскалился. До финиша оставалось всего ничего, и он уже видел — знал, — что придёт первым. Потому что никто из здешних высокомерных парней не учился у его отца, не гонял по дорогам совершенно к тому не приспособленным, и вообще — не был им.
Оставалось, чтобы Сяо Чжань ждал на финише и всё это видел. А то смысл показывать себя с лучшей — самой крутой — стороны, если объект вожделения не видит. Или вовсе не знает о существовании… Это было, безусловно, невозможно, но иногда страх одолевал Ван Ибо: вдруг Сяо Чжань забыл, вдруг решил, что всё это лишь прихоть отца, как иногда, очень давно, думал сам Ван Ибо. Но теперь, теперь… Увидев Сяо Чжаня, узнав о нём — из той книги, которую зачитал до дыр, хоть никогда и не тянуло к художественной литературе, из слухов и пересудов, из смущённых девичьих улыбок, из широких мужских, Ван Ибо едва не умирал от необходимости как можно скорее — немедленно — забрать Сяо Чжаня себе, доказать всем вокруг, что принадлежит он исключительно семье Ван.
Хотя и семье хотелось показать, что Сяо Чжань его — персонально — Ван Ибо.
Финиш выпрыгнул неожиданно, только что Ван Ибо мчался по жёлтой разъезженной земле, вздымая столб пыли, вывернул руль, следуя покосившемуся указателю, и нырнул вниз под горку, где в тени небольшой рощицы тут и там сидели люди, играла музыка, откуда-то — наверное с ближайшей ярмарочной площади — привезли фургончик с едой.
Может и пахло даже — жареным мясом, яблоками в карамели и беззаботной весной, вот-вот обещавшей стать совсем беспощадной, — но Ван Ибо чувствовал только бензин, пыль и собственный пот. Он затормозил после взмаха потрёпанного флага, зажмурился, опьянённый мгновенно накатившим восторгом победы, высунул язык в дурацкой привычке и рассмеялся, нащупывая ручку.
Эйфория накрыла с головой, закружила на своих волнах. Показалось, что и небо голубее, и трава ярче, и глицинии цветут так, что вот-вот сведут с ума, хотя здесь не было ни одной фиолетовой яркой лианы.
— Осторожнее! — донеслось до него сквозь вату восторга. — Смотри куда двери открываешь!
Ван Ибо покосился на неизвестную — девчонка была чуть старше, одетая по последней столичной моде, которую презирал отец, а вслед за ним и сам Ван Ибо. Слишком уж вызывающими были и короткие волосы, и мужской твидовый костюм, скрывавший за собой девичью фигуру. Странное это было зрелище, совершенно неуместное среди светлых воздушных платьев и льняных брюк.
— Не жарко? — неожиданно для себя спросил он, пристраивая на голову положенную по этикету шляпу.
— Что?.. — начала девчонка, затем, верно осознав к чему был вопрос, зарделась, налившись удушающим румянцем. — Да как ты!..
— Нежнее с победителем! — раздался знакомый — почти незнакомый, — но мгновенно узнаваемый голос. — Сяо Мэй, зачем ты так с беднягой?
— Да я тут не при чём! — запротестовала девчонка, и Ван Ибо отмер.
Сяо Чжань действовал на него оглушающе. Один единственный раз в жизни у него так вело голову — тогда по ней прилетело дубинкой и тошнило ещё три дня, в которые отец чуть не довёл его до самоубийства своими нравоучениями. Будто Ван Ибо сам подставлялся под руку тому типу!.. Вот ощущения были точно такими же, только не тошнило, а тянуло спеть и, может быть, станцевать, показывая Сяо Чжаню все свои способности.
— Ты видел гонку? — прохрипел Ван Ибо вопросительно, только теперь сообразив, что за спиной слышно другие машины.
— Видел, — улыбнулся Сяо Чжань, подталкивая девчонку — сяо Мэй? — к границе травы. — Нам стоит уйти отсюда, иначе наглотаемся пыли.
— Я могу подвезти…
— Куда? Вон там, видишь три дерева? Мы там сидим. Приходи! Ты, кстати, здесь с кем?
Ван Ибо неопределённо пожал плечами. Повёл ими пытаясь сообразить как построить слова “я”, “тут” и “один” во что-то кроме “я жалкий неудачник без друзей”.
— Ах! — Сяо Чжань хлопнул себя лбу. — Какой я дурак, ты же только приехал. Идём, идём, я познакомлю тебя со всеми. Найдёшь себе друзей.
И улыбнулся.
Ван Ибо вообще-то нашёл уже, вот сию секунду, и никакая недовольная мина сяо Мэй не мешала, но ничего сказать не вышло. И так-то невеликая способность разговаривать отказала совсем, и Ван Ибо с тоской поглядел на машину — в автомобилях всё было просто. Их легко получалось понять, легко получалось поправить, если что-то ломалось, и всё это — многотонное металлическое чудовище — вело себя ровно так, как Ван Ибо ожидал.
Сяо Чжань же вёл себя совершенно непонятно, вёл за собой в тень раскидистых вязов к расстеленным на траве скатертям, на которых сидели незнакомцы. Парни и девушки одинаково лощённые и отглаженные, похожие друг на друга как капли воды, как печенье вышедшее из рук госпожи Сунь, царившей на кухне бэйчэнского поместья и перебравшейся в столицу вслед за хозяевами. Ван Ибо немедленно захотелось её баклажаны с рыбным вкусом, которые были вкуснее, чем в любом из столичных ресторанов.
— Смотрите кого я привёл! — радостно объявил Сяо Чжань. — Ван Ибо!
— Безусловный победитель! — подхватил какой-то коротышка, раньше, кажется, не попадавшийся на глаза. — Отрыв от этого говнюка Гао почти двадцать секунд! Я всё видел!
— Ха! Я так рада, что кто-то утёр ему нос! — прощебетала одна из девиц, вскинув к небу тонкую очень белую руку, будто и не видевшую солнца. — Такой он!..
— Сестрице Цинь разонравился Гао Пэн? — В голосе сяо Мэй послышался яд, и Ван Ибо глянул на неё с недоумением. Но наткнулся на смеющийся взгляд Сяо Чжаня и поплыл. — Какие интересные новости.
— Конечно разонравился! Как иначе? — возмущённо воскликнула молчавшая до того девушка в бледно-розовом, убавлявшем ей лет платье. — Ты разве не слышала, что он натворил?
— Прошу, не нужно! — горестно прошептала сестрица Цинь, и Ван Ибо окончательно во всём запутался. — Сестрица Лю!
Он начал стратегически отступать — то есть попятился в сторону единственного действительно знакомого лица — хотелось бежать, возможно с криком. Девушки же принялись что-то оживлённо обсуждать, то и дело сыпля незнакомыми именами, ахая и приговаривая что-то вроде: “Ну и мерзавец”. Даже сяо Мэй присоединилась к этому вполне искренне, чем ввела Ван Ибо в недоумение по эффекту близкое к эффекту улыбки Сяо Чжаня и удара той дубинкой.
— Не бойся, — прошептал кто-то позади, и Ван Ибо подпрыгнул. — Да это я!
— Кто? — жалобно спросил Ван Ибо, глядя на коротышку. — Я ж не знаю твоего имени.
— Ох, моя вина! — воскликнул Сяо Чжань. — Ван Ибо, это Да Вэй, наследник автомобильного концерна “Дашугуан”, ну ты знаешь…
— Знаю! “Дашугуан”! У вас такая крутая последняя модель! Отец ездит на “Ягуаре”, у ведомства с ними контракт, потому и мне достался… Знакомая фирма, знакомая модель. Но я бы хотел ваш десятый “Дашугуан”! Они же просто искусство!..
— Да ты в сухую его сделал! — засмеялся коротышка. — У Гао Пэна как раз такой. А толку! Главное ж водить уметь!
— Да там такая трансмиссия! А система охлаждения! На “Ягуаре” в такую жару так долго не протянешь, а на вашем — легко!
— Вэй-Вэй, вы ужасны, — вздохнул Сяо Чжань. — Вы познакомились даже не до конца!
— Да-да, — закивал Да Вэй. — Ван Ибо, наследник начальника Тайного приказа, твой жених… Ой.
Неловкость почувствовал даже Ван Ибо, она повисла над поляной тишиной и хриплым выдохом кого-то из девушек — совершенно им, кстати, не подходившим, потрогала шляпу ветром, колыхнула траву. Да Вэй откашлялся, Ван Ибо посмотрел на Сяо Чжаня.
— Всё верно, — согласился тот, улыбнувшись. — Но лучше вам поговорить не о машинах.
— Почему? — удивился Ван Ибо.
— Потому что они никто не понимают! Как будто я понимаю в Гао Пэне! — фыркнул Да Вэй. — Чжань-Чжань, а тебе вообще пора бы хоть что-то начать понимать в автомобилях, купил же!
— Купил отец, — отмахнулся Сяо Чжань. — А мне этот ужас не нужен и неинтересен. В это консервной банке можно погибнуть! Я слышал в Шаньду они столкнулись!
— Никто не пострадал, — поторопился вставить Ван Ибо.
— Только потому что едва ехали! А если бы неслись, как сейчас нёсся ты?
— В городе это почти невозможно, гэ! Повозки, всадники, толпы пешеходов, там не разогнаться.
— Как он тебя ловко, а? — поддразнил Да Вэй. — Р-раз! И ты уже не юный “Чжань-Чжань”, а солидный “гэгэ”.
— Замолчи! — велел Сяо Чжань, но щёки у него загорелись. — Как ещё ему меня называть! Я старше на четыре года!
— Меж вами, конечно неодолимая пропасть! Навсегда она разрубила ваши жизни, сделала невозможным общение!
— А сейчас мы что делаем?!
— Я всё ещё тут, — решил напомнить о себе Ван Ибо.
— И мы, — добавила сяо Мэй, поправляя лацканы тёмного пиджака. — Хотя я согласна просто слушать, интересно куда вы доберётесь.
— Туда, где ты не будешь мокрая как мышь! — припечатал Сяо Чжань. — Не нужно!..
— Так ты сам весь мокрый, — лениво парировала сяо Мэй. — Дать платочек?
— Так вот, — ближе подкрался Да Вэй, — что думаешь про подвеску у “десятки”? Отец сказал, у него десяток инженеров ночами не спал, пытались сделать так, чтобы колдобины не чувствовались. Не знаю как им бы это удалось — они ж либо есть, либо нет на дороге.
— Ты просто в дешёвых моделях не ездил. Там каждый камушек всем телом чувствуется…
— Чудесно! — прошипел Сяо Чжань, оглядывая их всех — тут же прикинувшихся невинными, кроме Ван Ибо, который даже не успел сориентироваться. — Я, пожалуй, схожу за едой!
— Я с тобой, гэ.
— Уверен? — неожиданно тихо спросил Да Вэй.
Ван Ибо только кивнул.
Как он мог быть не уверен, когда Сяо Чжань улыбался?
С тех пор стало легче — в столице, и сложнее — в собственной коже. Она зудела, требовала и звала, хотела оказаться как можно ближе к Сяо Чжаню, как будто вся целиком превратилась в любвеобильную собаку. Хотя в неё скорее всего превратился сам Ван Ибо.
Сяо Чжань не поощрял его, но и не прятался, не избегал. Понять что происходит не хватало ума, а спросить — духу. Никогда раньше Ван Ибо не считал себя трусом, а теперь вот поджилки тряслись и сердце стучало как сумасшедшее стоило только подумать о том, чтобы задать простой вопрос.
Да даже формулировать его не хотелось, подбирать слова, складывая собственные запутанные и перепуганные чувства во что-то стройное и ясное, каким и должны быть чувства взрослого мужчины, только вот таковым Ван Ибо себя совершенно не ощущал.
Казалось, что ему снова четыре, что он впервые взбирается на тот дуб, которому суждено стать его убежищем и другом. Тогда тоже стыло в животе и потели руки, а вокруг не было никого, кто смог бы помочь, не выдержи ветка или слабые ручки самого Ван Ибо. Он не помнил ни того, что предшествовало тому восхождению, ни того, что следовало за ним — не помнил даже восторга, который должен был захватить, стоило забраться на толстую надёжную ветвь и прижаться к шероховатому стволу. В памяти засел только стылый радостный ужас, сопровождавший каждую из детских проделок.
Вот и сейчас Ван Ибо купался в нём, отирал влажные ладони о брюки и шёл Сяо Чжаню навстречу, встречая его в городе или на очередном балу. Рядом всегда вертелся Да Вэй, с которым можно было поболтать о машинах, кто-то из девушек, оказавшихся совсем не такими ужасными, как думалось поначалу. Постепенно Да Вэй начал приглашать к себе, где они увлечённо лазили по гаражу, заглядывая под капоты машин, собранных господином Да. Сяо Мэй, оказавшаяся прекрасной танцовщицей, пусть и странно смотревшейся в мужских костюмах, вытаскивала Ван Ибо танцевать, соглашалась сама, и они первее всех в столице разучивали новые модные танцы, которые нет-нет, а привозили в Империю.
— Ужасно, — вздохнул Сяо Чжань, у которого опять ничего не выходило. — Я совершенно бесталанен в танцах.
— Ерунда! — заспорил Ван Ибо.
— Чистая правда, — кивнула сяо Мэй нисколько не испугавшись предупреждающего взгляда. — Да он безнадёжен! Ты бы знал, сколько я с ним билась! И так, и эдак, а он как истукан деревянный! Нисколько не может расслабиться!
— Я расслабляюсь!
— Когда пьян! И это начинает напоминать конвульсии! Как будто тебя травят эфиром, как жука для энтомологической коллекции!
— А их бьют конвульсии? — жалобно спросил Сяо Чжань, явно надеясь переменить тему. — Бедные жучки!
— Туда и дорога, — пробормотал Ван Ибо и решительно тряхнул головой. — Так! Ну-ка, Чжань-гэ, иди сюда!
Он протянул руку, зовя на танец, и Сяо Чжань посмотрел насторожённо, будто вместо руки Ван Ибо подавал ему дохлого барсука.
— Это не дохлый барсук, — пообещал Ван Ибо.
— Ну мало ли…
Ладонь у Сяо Чжаня оказалась удивительно маленькой и ужасно холодной. На дворе был разгар июля и прохлада в зале сохранялась лишь благодаря метровым стенам, а у Сяо Чжаня были холодные руки. От этого почему-то затрепетало в груди.
— Я вспотел, — едва слышно прошептал Сяо Чжань и придвинулся ближе. — Прости, жарко.
Жарко стало Ван Ибо и немедленно — накатило волной, едва не сбило с ног. В жизни он в них не путался, а тут едва не запнулся, но удержался, уложив ладонь на тёплую, и правда влажную, спину. Сяо Чжань пах так приятно, что свело скулы — какими-то цветами, сладковатым запахом мыла, которым в его доме стирали бельё, чистой тканью и самую чуточку солью, свежим оттенком пота.
Спина под пальцами мгновенно окаменела, Сяо Чжань превратился в соляной столб, в каменного истукана, какие стояли в заимке недалеко от Бэйчэна куда Ван Ибо имел обыкновение бегать с усадебными мальчишками, не делавшими никаких различий меж собой и барчуком. Тем более, что и барчук был так же оборван и изгваздан как и они, после героического преодоления… чего угодно. Вот и теперь Ван Ибо будто пытался заставить танцевать такого же истукана — разве что тёплого не отражённым солнечным светом, а собственным.
— Понял? — ехидно спросила сяо Мэй, усевшись на кушетку у расшитой птицами стены. — И так каждый раз! Уж сколько лет учится, а лучше никак. Учитель мой пытался даже, а толку никакого!
— Прости, — улыбнулся Сяо Чжань, и сердце Ван Ибо загромыхало в груди, как жестяная крыша в ураган.
— Рано, — сипло выдавил он. — Ну-ка. Давай, гэ, держись за меня.
Руку сжало холодными пальцами, потяжелела ладонь на плече, но Сяо Чжань всё ещё оставался ужасно далеко, руки вытянулись напряжёнными ветвями, и весь он словно бы скрутился внутри, став похожим на искорёженный древний корень.
— Не пойдёт, — решил Ван Ибо и привлёк Сяо Чжаня ближе.
Грудью к груди, заглянул в глаза — пришлось смотреть вверх — и наткнулся на почти ужас, едва-едва замаскированный под веселье. Стало обидно и жалко — не был он ни страшным, ни грубым, к чему такой испуг? Но спрашивать ничего Ван Ибо не стал, прижался ещё ближе, шагнул навстречу, своей ногой сдвигая чужую.
Сяо Чжань бы запнулся, но Ван Ибо удержал, шагнул ещё и ещё, ведя как будто держал в руках марионетку. Сяо Мэй поражённо воскликнула что-то, чуть ли не захлопала от восторга в ладоши. Всё такой же напряжённый, застывший, Сяо Чжань показался хрупким, и Ван Ибо повёл рукой от лопаток ниже, проследил изгиб, сводивший с ума.
Остановился, конечно же, не нарушив приличий.
А Сяо Чжань, отвлечённый этим жестом, не заметил как они проскользили ещё несколько шагов, и ноги его двигались всё увереннее и легче, хотя тело и оставалось всё таким же скованным. Только теперь у Сяо Чжаня покраснели уши, отчего Ван Ибо стало легче — потому что пылал он весь целиком, а голова вот-вот грозила отлететь как крышка с закипевшего чайника.
— Ох ты…
Голос сяо Мэй затерялся в их перемешавшемся тяжёлом дыхании. Сяо Чжань был слишком близким, слишком горячим и слишком живым, совсем не походил на воображение, которое иногда терзало Ван Ибо, накатывало волной фантазий, от которых становилось дурно и сладко. Теперь же он пах — цветами и сладостью мыла, дышал — сдавленно и хрипловато, улыбался — нервно и совсем беспомощно, и шёл, доверяя рукам Ван Ибо.
Чем больше они скользили по паркету, чем сильнее в морок смазывались стены и летящие по шёлку птицы, чем дальше отодвигалась сяо Мэй, музыка и тихий скрип, с которым граммофон прокручивал пластинку, тем громче и отчаяннее билось сердце, тем жёстче скручивало его твёрдой рукой.
Хотелось ворваться в отцовский кабинет, и чтобы отец был там, а не в приказе, чтобы можно было смести с его стола документы и безделушки, перевернуть пузырьки чернил, расколотить зелёный плафон лампы и закричать. Что-нибудь бессмысленное и такое же беспомощное, как улыбка Сяо Чжаня, потому что Ван Ибо и сам не знал, что хотел бы сказать. Что-то о том, что отец не должен был, не должен был сделать такое с ним — собственным сыном, который сейчас умирал. С каждым шагом, которым скользил синхронно с Сяо Чжанем, с каждым вздохом, когда они упирались друг другу грудью в грудь, с каждой секундой, пока они удерживали — как и положено — взгляды глаза в глаза, Ван Ибо погибал.
Потому что ни сердце его, ни грудь не были приспособлены для такого чувства огромного как солнечный шар, готового вот-вот поглотить и его, и Сяо Чжаня, и комнату, обитую голубым шёлком, по которому вились золотые ветви с застывшими нежными птицами. Их бы кормить с ладони и ни о чём бы не думать, но Сяо Чжань вздрагивал в руках Ван Ибо, чуть крепче сжимал пальцами пальцы, перебирал ими по спине у самого ворота, не решаясь взяться как нужно.
А Ван Ибо кружил их по залу, делая шаг за обоих, неся Сяо Чжаня в своих руках, прижимая так близко, что вот-вот и они станут одним.
Музыка кончилась неожиданно — только была, только лишь началась, и мгновенно кончилась, не дав ни секунды на подготовку. На то, чтобы смириться с необходимостью разжать руки, отпустить, сделать вид, что ничего не произошло.
Они замерли на полушаге, Сяо Чжань растерянно моргнул, и магия исчезла, будто движение ресниц спугнуло волшебство. Он шумно выдохнул, чуть отстранился, и Ван Ибо ничего не осталось как только разжать руки, уронить ту, что так уютно лежала в изгибе спины на границе приличий. Из пальцев выскользнула согревшаяся ладонь, захотелось потянуться и не отпустить, привлечь Сяо Чжаня ближе, но Ван Ибо остался стоять, чувствуя как отчаянно и жутко наливается кровью лицо, как полыхают уши и даже куда-то за шиворот льётся раскалённая краска. Следом за её обжигающим прикосновением пришёл ужас, разбежались по спине мурашки, кожу стянуло испугом.
Сяо Чжань смотрел со страхом, беззащитная улыбка стала беззащитной гримасой: приоткрылись нежные губы, огромными стали глаза, обведённые красноватой смущённой тенью, а нахлынувшая бледность подчеркнула тёмную россыпь родинок — на носу, возле уха и под губой, ту, что привлекала взгляд, к ней Ван Ибо прикипевал глазами.
— Прошу меня простить, — прохрипел Ван Ибо и метнулся к выходу для слуг.
За тяжёлой дверью было темно и тихо, никто в этом доме не желал его потревожить. Отец одобрительно кивал, стоило сказать, что Сяо Чжань приглашён в гости, а сяо Мэй — деву Сян — никто не воспринимал всерьёз, считая кем-то навроде компаньонки для соблюдения приличий. Мама улыбалась нежно, вела ладонью по волосам, и Ван Ибо чувствовал себя совсем маленьким, словно возвращался в те времена, когда все трудности исчезали, стоило за руку взять одного из родителей. Переставало быть страшно.
Теперь же страшно было так, что тряслись колени.
Он и сам не знал отчего было так, отчего всё тело прошивало дрожью. Не знал, а может просто не хотел знать, потому что нужно было возвращаться, улыбаться и делать вид, что не случилось ничего, что руки не сводило от желания прикоснуться, а губы не горели неслучившимся, но ужасно близким поцелуем. Если бы музыка продолжила играть, если бы они всё так же танцевали…
Дверь скрипнула, когда Ван Ибо вернулся в зал. Там было тихо, больше не шипел, вращая пластинку граммофон, не слышно было и чужого дыхания. Только тихий голос, едва слышно что-то напевавший.
Сяо Чжаня там не было.
На кушетке обнаружилась сяо Мэй, беззаботно покачивающая в руках колокольчик — раскачай сильнее и прибегут слуги, начнут выспрашивать что угодно благородной деве, что угодно юному господину, и куда же так поспешно удалился второй их гость?
— Сбежал, — вздохнула, поднимаясь сяо Мэй, — дурак.
Ван Ибо отрывисто кивнул, не глядя ей в лицо, а пытаясь прожечь взглядом тёмную ткань пиджака и серый воротник сорочки. Сам он носил только белые, отец считал, что другие не должны существовать. А Ван Ибо неожиданно нравилось, может стоило заказать парочку — тёмно-бордовую и, пожалуй что, чёрную.
— Натворит глупостей.
— Что? — Он вскинул голову.
— Чжань-Чжань. Натворит глупостей.
— Каких?
— Любых, — пожала плечами сяо Мэй. — Будь готов и не принимай слишком близко к сердцу.
— Я не понимаю…
— Понимаешь. Ну или поймёшь, — отмахнулась она и отставила колокольчик. — Я пойду, Ибо диди. Увидимся у семьи Бай.
Ван Ибо остался у кушетки, разглядывая замерших на шёлке стен птиц — соловьи, наверное, уж больно похоже было, что клювы приоткрыты не просто так, а в утренней торжествующей песне. Сердцу Ван Ибо сейчас бы торжествовать, а оно стучало неровно. Не знал он каких глупостей стоит ждать от Сяо Чжаня, не знал как к ним подготовиться, и понятия не имел как можно не принимать их близко к сердцу.
Оно билось так, что выстукивало слоги чужого имени, что Ван Ибо мог с эти сделать?
— Никогда не видела, чтобы он так танцевал, — донёсся до него голос сяо Мэй. Она стояла у выхода, уже взявшись за дверную ручку и не смотрела в сторону Ван Ибо. — Никогда. И ты со мной так не танцевал.
— Ты умеешь сама.
— Не в этом дело. Просто… Ты первый у кого получилось, и единственный. Вдруг тебе это поможет.
А на балу у семьи Бай Ван Ибо понял какие сяо Мэй обещала глупости. Сяо Чжань не подходил, прятал глаза и старался отвернуться, стоило им оказаться рядом. Самого Ван Ибо не отпускал Да Вэй, то и дело дёргал за рукав, без умолку болтая о машинах — господин Да выписал новый “Мустанг” и проводил испытания все выходные, за которые Да Вэй пропах маслом и дизелем, да к тому же едва не сошёл с ума от восторга. Сяо Мэй скользила неподалёку, то приглашая сестрицу Цинь, то сама соглашаясь на танец с кем-то из достаточно смелых мужчин, кого не смущал её бунтарский наряд. Ван Ибо уже так попривык, что начал соглашаться: ей шло.
Они будто не подпускали к Сяо Чжаню ближе, живым кордоном отделив его от Ван Ибо. И было странно: казалось, Ван Ибо им понравился, никто до того и слова не говорил против, никого из них не смущали их глупые шутки, общие на двоих, не казавшиеся больше никому смешными.
— Да пусти же, — в отчаяние взмолился Ван Ибо, опять наткнувшись в танце на сяо Мэй. — Я хочу…
— Не-а. — Она отрицательно покачала головой, изящно перехватив Ван Ибо у его партнёрши. — Сами потанцуют. И не суйся.
— Но… Я…
— Смотри, — шепнула она. — Вон они, глупости.
Ван Ибо зашарил взглядом по залу, перебирая людей в похожих нарядах — мужчины в тёмных осенних костюмах, женщины в струящихся платьях, отлично подходивших для очередного добравшегося до Империи танца — и наткнулся на Сяо Чжаня.
Тот стоял у стены, привычно, как и на всех тех балах, где Ван Ибо бывал, где танцевал — сначала с незнакомками и незнакомцами, а потом с теми, кого робко начал называть приятелями, не понимая прилично ли их уже перевести в категорию друзей. Сяо Чжань не танцевал, а разговаривал с тем же высоким парнем, с которым Ван Ибо уже его видел.
Выше даже Сяо Чжаня, красивый и взрослый, взрослее их всех, он смотрел, чуть снисходительно — на Ван Ибо. Улыбался уголком губ, позволяя Сяо Чжаню держать за рукав — точно так же, как держал раньше. Сердце ёкнуло, словно замерев на половину такта, а потом застучало скорей.
— Гао Пэн, — прошептала сяо Мэй, — которого ты обогнал на той гонке.
— Который мерзавец и сделал что-то, что страшно не одобряет сестрица Цинь?
— Никто из нас не одобряет.
— А что он?..
Тут Сяо Чжань потянул Гао Пэна ближе, что-то зашептал на ухо, ослепительно улыбаясь, и Ван Ибо неожиданно всё понял. От улыбки захотелось зажмуриться, а от этих двоих и вовсе отвернуться. Безжалостная сяо Мэй заставила посмотреть ещё несколько секунд и только потом позволила увести их танцем в другую часть зала. Там Ван Ибо увидел сестрицу Цинь и сестрицу Лю, как всегда похожих друг на друга, а теперь бросавших недовольные взгляды в сторону Сяо Чжаня.
— Гао Пэн ужасный распутник, — пробормотала сяо Мэй, не поднимая головы. — Не смотри ты на них, шею свернёшь!
Но ничего не вышло, Ван Ибо обернулся, посмотрел на то, как близко к Сяо Чжаню стоял Гао Пэн, и как тесно касались друг друга их руки.
— Не принимай близко к сердцу, — велела сяо Мэй. — Это глупость и скоро пройдёт.
— Да, — согласился Ван Ибо. — Скоро пройдёт.
У Сяо Чжаня — может быть, а вот что делать с собственным почти остановившимся сердцем Ван Ибо не знал.