Work Text:
Сердце подскакивает, взвинченное, звонкое, будто наполнено не кровью, а гелием, как купол дирижабля. Гелий стремится ввысь.
Сквозь распахнутое террасное окно Джейс видит в небе своё лицо. Видит, но не узнаёт. Зато узнают все вокруг. И разве не о таких высотах он мечтал?
Высок градус в бокале, который подрагивает в руке. Сердце не бьётся, а вышибает рёбра. Что-то дурное с этим алкоголем. И уже не вспомнить, из которой бутылки налито. Скорее всего, из какой-то чужестранной, попавшей на столы Пилтовера через хекс-врата. Те самые, которые сконструировал он. Которые его прославили на весь цивилизованный мир. И разве не о таких масштабах он мечтал?
Почему-то никто не обращает внимания, что ему нехорошо. Столько людей — и все мимо. Ни одного связного слова в их речи. Каждый взгляд — сквозной. Джейс улыбается, на всякий случай, вдруг именно сейчас обращаются именно к нему. Джейс улыбается, и ощущение, будто лицо мнётся, как на куполе дирижабля. Оно, его лицо, никогда не выглядит там нормальным. Вряд ли хоть какому-то лицу естественно быть таким огромным — и парить по небу. На что расчёт? Это ведь жутко. К тому же в таких пропорциях толком не понять, кто изображён. А снимок тот же, который используют для кружек. И снова жутко — потому что тем не менее лицо узнаваемо. Невозможно из этого пить кофе. Даже если прикладываться ртом с обратной стороны.
Джейс слышит свою фамилию. В обрывке чьего-то разговора, в отрыве от контекста — может, подразумевается вовсе не он, а его отец. А может, его окликнули. И невежливо будет в любом случае: либо он подслушивает, либо пренебрегает.
Сердцу жарко и муторно, сердце запыхалось. Джейс дотрагивается пальцами до лба. Лоб сырой, совершенно серый на ощупь. Почему никому не видно, что Джейс при смерти? Вероятно, отравлен.
Джейс делает глоток из бокала — чтобы убедиться, что ещё способен двигать рукой. Направлять её в сторону лица, своего настоящего, а не салютуя проплывающему мимо дирижаблю. В бокале пусто. Джейс, должно быть, допил. Или пролил, скорее. Может, к лучшему. Может, ему хватит сил и ног добраться хотя бы до окна. Выйти через него и на воздухе, на свежем воздухе, а не в переслащенной парфюмом зале, сориентироваться, в какой стороне света получится позвать на помощь.
И если его вдруг услышат, заметят наконец... Ему придётся объяснять своё самочувствие, а сперва — улыбнуться.
— Я больше... не смогу. Ни разу. Я... лабораторный.
Бокал, пустой, Джейс помнит, скользит из потной ладони. Сердце выскальзывает следом. Должно разбиться — Джейс помнит: стекло бьётся. Будет звук, от которого вздрагиваешь. Джейс зажмуривает глаза, закупорив внутри себя каменное ожидание удара. В правую бровь со лба сползает капля пота. Как червь, вымокший под дождём. Противный, щекотный. А удара всё нет. Так долго. Бейся уже. Если не прозвучат осколки — тогда Джейс сам...
— Джейс.
Он ожидал не этого. Не своего имени, бесфамильного, произнесённого в плечо, а не в лицо с требованием немедленного ответа, срочной улыбки — и нельзя промахнуться: невежливо не узнать чью-то важную личность по голосу. Сквозь влажную муть на ресницах Джейс улавливает привычные цвета и сочетания форм. Сутулость, простор рукавов вокруг иссиня-бледных запястий. Этот человек никак не мог оказаться на приёме. Вдруг материализоваться посреди сверкающей суеты, чтобы заметить обморочность Джейса, отнять у него бокал, подоткнуть под плечо стену.
Виктор. Виктор...
Ему, возможно, необязательно улыбаться, но объясниться придётся всё равно. Словами. Внятными и простыми. Боже, такие существуют? Сказать, что Джейс не пьяный, а... какой? Он не соображает, не помнит, как доплёлся до лаборатории. Это ведь лаборатория? Почему Виктор до сих пор здесь — разве не поздно? Званые вечера дают по вечерам. Сильно позже после работы. И Виктор не задерживался вроде, когда Джейс собирался уходить. Может, он путает, и так было в прошлый раз, а не в этот? В любом случае... В любом случае, на улыбки в Джейсе не осталось умений. На ближайшую тысячу лет. Он способен только глупо опустить голову. И снова закрыть глаза. И молчать. Молчать до слёз в глотке от бессилия.
Будет стыдно — но это потом. Виктор решит, что Джейс совсем не умеет пить. Справедливо решит: Джейс пил — и не справился. Даже с одним бокалом. Не помнит, куда делись остатки. А от того, что успел выпить, у него чуть не случился сердечный приступ. Вот насколько он не умеет пить. Посмешище.
— Можешь ничего не говорить, — говорит Виктор. — Я всё равно не слышу, что ты бормочешь.
Он ещё и бормочет. Не удерживает мысли в голове, проливает их вслух, как пролил из бокала.
— Не извиняйся, пожалуйста, — говорит Виктор. Его ладонь касается плеча Джейса. Не давит, не прижимает к стене, всего лишь фиксирует в пространстве. И голос у него такой... не раздражающий. Нейтральный, как вода. А Джейса мгновенно затошнило бы от любых ярких интонаций. Если бы Виктор вдруг начал злиться — и есть за что. Или тревожиться.
— Постой и подыши, — говорит Виктор. — На меня не обращай внимания.
Сердцебиение накатывает прибоем. Кипящим, с прогорклым привкусом истерики. Джейс приоткрывает рот за глотком воздуха. Пальцы Виктора на его плече сильнее смягчаются, но остаются на месте. Под лопаткой шершаво. От стены или от пиджака. Или от смешения текстур. Щиплет. И бровь чешется. А в левой туфле мокнет мозоль. Если Джейс двинет пальцем на микроскопическую долю миллиметра — его пронзит болью. Самой отвратительной. А мама говорила разнашивать новые туфли в толстых шерстяных носках.
А чем разнашивать тесное сердце? Он ведь самым честным образом хотел того, что сейчас у него есть. Нет, не своего лица на дирижаблях и кружках — но примерно такого размаха своей узнаваемости. Принятия и признания на всех уровнях многослойного Пилтовера. Весомой конструкции, тень которой покроет целый город. Не как пышная пустышка, а по-настоящему полезное изобретение. Заметное из каждого окна и доступное каждому.
А взамен он вынужден сверкать своим лицом, вот этим, не нарисованным, на всех этих вечерах. Улыбаться, будто у него бездонные запасы зубов. Льстить, будто его не тошнит. Принимать похвалу, будто это не взаимная тошнота с корыстными намерениями.
Хекс-врата и не задумывались как вершина его гения. В самом зачатке была очевидна их низменная природа. Они вращают планету в миниатюре — они ею вертят. А Совет вертит Джейсом. А Джейсу — приходится вертеть Виктором, потому что тот однажды в дождь не дал ему выронить мечту, как сегодня бокал. Теперь Виктор возится с ним вместо того, чтобы спать, потому что он по-дурацки выпил из бокала какую-то заморскую дрянь, которая не попала бы к нему в желудок, если бы не чёртовы хекс-врата, которые заслоняют от света прогресса весь город.
Они должны были смотреть в будущее оком хекс-врат, а на самом деле...
— ...создали пышную пустышку.
Джейс роняет слова, по одному, по очереди, себе с Виктором под ноги. Как сплюнул бы выбитые зубы в драке, в которой второму парню вообще не досталось, а досталось только ему: и по почкам, и в кадык, и туда, где будет заживать больнее и дольше всего, а может, превратится в гангрену.
— Не такую и пышную, — отвечает Виктор шёпотом сквозь вздох, будто надеется замаскировать издёвку.
Джейс усмехается. Его рту удаётся этот спазм. Для такой улыбки, для зла и ядовитости — он недостаточно отравлен.
— Выпьешь воды? — спрашивает Виктор.
И почему-то этот вопрос, безвредный и самый сейчас уместный, дотла гасит в Джейсе всплеск энергии. Будто правда вода: и в голосе Виктора, и в вопросе. Но по-прежнему остаются шершавость стены и шипучесть мозоли. Они не исчезнут, не выключатся, пока Джейс там, где он есть. Во всяком случае, в сознании. А лучше бы — в постели без одежды и без свидетелей.
— Обопрись о моё плечо, — говорит Виктор. — Дойдём до дивана.
Джейс что, снова проговорил вслух? У него серьёзное недержание.
— Я вслух сказал, да?
— Зачем? Я и так вижу, что ты едва стоишь. Но если стоять тебе пока удобнее...
— Вряд ли.
Но едва ли ему удобнее грузить плечо Виктора. В этой лаборатории они совершают некоторые глупости и чудеса, но не до такой же степени.
— Ты не дотащишь меня.
— И не собираюсь. Всего лишь подстрахую.
— С тростью неудобно...
— Без неё точно не получится.
Джейс выдыхает, соглашаясь. И вместе с выдохом из него улетучиваются остатки остатков. Джейс позволяет им улетучиться, все до последнего выпускает из-под контроля внутренние рычаги, потому что Виктор так щедр. Он, разумеется, не дотащит Джейса. Но если Джейс вдруг разрушится по дороге, Виктор ему это разрешит. Уронить всего себя — не замертво, а вот так бесстыдно. Чтобы скрючиться на полу и, возможно, даже заплакать.
Джейс сам пришёл в лабораторию — не в спальню. Там Виктора не могло быть ни в один самый тёмный час. Там некому было бы наблюдать глубину дна. Не измеряя её, а сопровождая взглядом до любых позорных недр. Джейс пришёл не в лабораторию, а к Виктору — нуждаясь в его свидетельстве, как нуждается квант, чтобы что-то произошло. Нуждается неосознанно. Там, на званом вечере, никто не видел Джейса, не видел, что ему плохо, никто не мог этого подтвердить. Его улыбка распарывала небо на всю ширину. Его фамилия звучала в шампанских тостах и сплетнях шёпотом. А сам Джейс, этот, правдивый, отсутствовал. Он умеет существовать только здесь, в лаборатории. Ему может быть плохо только рядом с Виктором. Больше ни с кем ему не бывало так плохо — как тогда, на осколке балкона, где они познакомились. Виктор единственный, перед кем Джейс действительно может упасть. Виктор уже видел его самое худшее бесславное падение. А сейчас — всего лишь на пол. Всего лишь после вечера в честь его очередного успеха.
— Ты хромаешь? — спрашивает Виктор.
— Хромаю. Мозоль.
Виктор шипит, будто обжёгся.
— Надо быстрее снять эти дурацкие туфли, — говорит он, чуть ускорив собственный шаг и подтянув Джейса на себя. Мозоль от этого вспыхивает жжением, Джейс тоже шипит. Хочет спросить, насколько туфли дурацкие, но сил хватает лишь вытолкнуть маленькую усмешку в угол рта. Слова — это слишком много, слишком далеко до дивана, слишком хорошо с Виктором, чтобы бессовестно ронять его следом за собой. Увечить. А Виктор ещё беспокоится о его мозолях. Это должен быть он, Джейс, — кто снимет с Виктора дурацкие туфли и дурацкую боль.
— Я могу сам, — говорит Джейс, сняв с плеча Виктора руку. Всего лишь свою руку.
— Конечно можешь. Я тебя и не держал.
— Ты придерживал.
— Чуть-чуть.
Виктор делает шаг к дивану и, оглянувшись, смахивает с него тростью чертежи. Будто это мусор, а не самая их драгоценная работа. И его взгляд на Джейса, в эту секунду, пока оставил его без опоры, взгляд, из-под которого и пылинка не двинется с места. Не посмеет.
— Теперь ложись, — говорит Виктор.
Теперь его голос — не вода, а погашенная перед сном лампа. Темнота в другое пространство, где тихо и мягко под ухом.
— Ты уйдёшь? — спрашивает Джейс, опав на диван без попыток изящества.
— Как хочешь.
— Не хочу.
Джейс закрывает глаза и выдыхает. Потом сковыривает с себя носком правой туфли левую туфлю. Дёргает ногой, туфля падает сверху. Виктор ничего с этим не делает. Не смеётся, не убирает туфлю. Приносит покрывало, накидывает на Джейса во весь рост, а сам присаживается с краю.
— Я не пьяный, — шепчет Джейс, натянув покрывало до переносицы.
— Ты выпил, но я вижу, что не напился.
— Я...
— Вижу, Джейс, — голос Виктора тоже падает до шёпота. А на лоб Джейса ложатся его пальцы. Чуть подстывшие, будто для снятия жара. — Ты устал. Сильно и давно.
Это звучит как начало сказки на ночь — такой у Виктора голос. Словно он правда сейчас расскажет о Джейсе самые жуткие вещи. Что никакой Джейс не зачарованный принц. И если его поцеловать — сам превратишься в жабу. Или как минимум придётся лечиться от бородавок на губах.
— Ненавижу это, — говорит Джейс, чтобы опередить Виктора. Самое жуткое в его сказке — что в ней ни слова лжи. В ней сбылось всё, что он загадывал. — Было лучше, когда... Пока у нас ничего не получалось. Совет злился. Угрожал отобрать деньги и оборудование. Когда они теряли терпение и веру в нас, а мы были такими упрямыми. Мы были... Никого, кроме нас, у нас не было.
— Так было лучше? — спрашивает Виктор, и его пальцы соскальзывают в волосы. Медленные, будто невзначай. Наверное, признание Джейса шокирует.
— Тебя разочаровывает, что я так считаю?
— Нисколько. Мы занимаемся не тем, чем собирались. Ты надрываешься в пустоту. То есть ты чувствуешь это как пустоту.
— А как это чувствуешь ты?
— Скорее, как этап. Неприятный, да. Не настолько необходимый, да.
— Господи...
Джейс прижимает ладони к лицу поверх покрывала. Жмурится в колючие искры мрака. Виктор согласен перешагнуть через хекс-врата и двигаться дальше — в сторону к их совместной мечте. Эта готовность у Виктора была припасена заранее. Он рассчитывал, что будет неблагодарный труд. Рассчитывал свои силы — и они у него откуда-то есть. У него есть, а у Джейса иссякли.
— Я чересчур наивен, — говорит Джейс, прикусив край покрывала. Истратив очередной всплеск энергии на ярость.
— Не чересчур. — Виктор возвращает пальцы ему на лоб. Секунда прохлады. А затем снова гладит волосы. Может, в прошлый раз это было ненарочно, но сейчас Виктор их именно гладит. — Не ругай себя за наивность. Хорошо, если у тебя получится сохранить её и дальше. Это ведь, — голос Виктора почти пропадает, но звучит ближе. Его дыхание касается лба. — Надежда.
Это слово как поцелуй. Или лучше поцелуя. Сейчас — нужнее. Услышать, что он не бестолковый непроходимый дурак, а чуть-чуть дурак — дурак по-хорошему.
— Ну и не стоит так жестоко умалять ценность хекс-врат, — говорит Виктор, отстранившись. — В корне своём они гениально прогрессивны. Они — врата и в самом деле открывают бесконечные перспективы для будущего. Помимо праздных путешествий и мгновенной доставки экзотических сигар к ужину тому господину с пошлой бородкой.
Джейс вздыхает, и на губах вздрагивает улыбка.
— Я чувствую себя совсем мёртвым, — говорит он в душную изнанку покрывала. — На этих встречах, среди этих людей. Я притворяюсь, что они мне приятны. Даже те, кто не так уж плох, всё равно... Ни с кем из них мне не хочется... Как будто раз за разом...
— Что? — спрашивает Виктор шёпотом, и теперь не только дыхание, а его губы затрагивают лоб. — Как будто насилуешь свою душу?
Под веками ошпаривает. Джейс сглатывает порыв безобразно разрыдаться.
Виктор целует и следом шепчет призрачно:
— Ты лабораторный.
Он лабораторный. Его лицо — для поцелуев Виктора, а не для уродования кружек и дирижаблей. Его сердце сейчас остановится. Потому что дальше ему некуда идти. Ему никуда идти больше не хочется.
— Надеюсь, ты не снишься мне, — говорит Джейс, исчезая в темноте голосом и сознанием.
Виктор прижимается губами к шраму на его правой брови.
— Сегодня, может, и приснюсь.