Work Text:
Арбузный леденец хрупнул и распался на части, щекоча нёбо шипучкой в середине. Хёнджин разгрыз сладкие осколки, потянулся в карман за еще одним — скейт под ногами вильнул в сторону, выписав волну, мгновенно выровненную в прямую линию, как только конфета оказалась во рту.
Теплый летний ветер ерошил короткие волосы на макушке, рубашка надулась и хлопала полами за спиной. Деревья по обеим сторонам парковой дорожки превратились в одну сплошную зеленую полосу — разогнался Хёнджин прилично. Скорость, адреналин, гордость от того, как круто он умеет, пузырились в горле искрами счастливого смеха. Жизнь была, на его вкус, хороша, лучше не бывает, лето только началось, обещая впереди тысячу и одно приключение, от детского сада его освободили на долгих два месяца в честь приезда бабушки — она осталась где-то далеко позади, чинно, как полагается леди, шествуя по аллее.
Колеса скейта мягко шелестели по асфальту, раскрашенному цветными мелками: классики, неведомые звери, огромные яркие цветы и просто веселая мазня. Около дома таких длинных прямых дорог не было — сплошное пересеченное пространство, не разгонишься. Аллея же простиралась от самых парковых ворот до фонтана в центре прямой стрелой — идеально для того, чтобы опробовать пару подсмотренных у мальчишек постарше трюков. Бабушка просила быть осторожнее, но бабушка и не узнает ничего — Хёнджин не был вруном, но умолчать и не значило соврать, верно? Тем более что совсем утаивать он не планировал, желая лишь отточить элементы до идеала, чтобы потом продемонстрировать восхищенным зрителям в лице бабушки же и родителей.
Захваченный сладостными мыслями о том, как они будут аплодировать, Хёнджин сосредоточился, сгруппировался — сейчас!
Непонятно откуда взявшийся на ровной дороге камень спутал все планы.
Ощущение свободного полета длилось несколько секунд, но прервалось стремительно и бесславно встречей с планетой.
Дорога, прежде шелком стелившаяся под колеса, приняла совсем не мягко. Инерция протащила по асфальту, в кровь разодравшему ладони и колени. Мама говорила кататься в защите, но какой крутой четырехлетний альфа наденет дурацкие пластиковые наколенники?
Не решаясь смотреть на саднящие конечности, Хёнджин сморщился и громко заревел. Естественный ритуал, который непременно должен был материализовать рядом маму с аптечкой и утешительным мороженым, маму, которая вернула бы Хёнджину веру в себя и окружающий мир, на этот раз почему-то не сработал.
Мама не появлялась, даже бабушка не спешила помочь — возможно, она остановилась где-то, заболтавшись с продавщицей содовой о прекрасной погоде.
Было больно и страшно — а вдруг он сломал ногу или руку? — и совсем как-то безысходно, Хёнджин уже нарисовал себя в голове калекой, никогда больше не способным самостоятельно ходить по земле, и размазывал тыльной стороной ладони по щекам слезы и сопли, но небеса наконец услышали его жалобный плач и послали мягкий, низкий, участливый голос, прозвучавший над головой.
— Ох, маленький альфа...
К голосу прилагались тонкие сильные руки, которые помогли подняться, дойти до скамейки и сесть нормально, вытерли слезы бумажным платочком. Нос защекотал нежный, приятный запах. Хёнджин шмыгнул, заканчивая горестно всхлипывать, принюхался: соль прохладного ветра с моря, неожиданная здесь, в городе, мешалась с нотами лаванды — так пахло на южном побережье, куда они с семьей ездили отдыхать прошлым летом. Через морской бриз и аромат цветов неуловимой сладостью звучал успокаивающий феромон, даже боль под его воздействием словно отступила. Перед глазами мелькнули белые пряди — спаситель наклонился, рассматривая хёнджиновы пострадавшие коленки.
— Очень больно?
Вспомнив наконец о том, что взрослые и крутые альфы не раскисают из-за каких-то царапин, Хёнджин замотал головой. Не услышав ответа, омега поднял к нему лицо. Красивый, как принц с обложки книги сказок, которую ему подарили на день рождения — мама читала для него по несколько страниц оттуда перед сном, а Хёнджин потом, когда за ней закрывалась дверь в детскую, пробирался к полке и утаскивал томик к себе в кровать, рассматривая в неярком свете ночника силуэт принца в сияющих доспехах, застывшего перед огромным черным драконом. Омега был как тот герой, даже лучше — близкий и настоящий, спасший Хёнджина от ужасной участи.
— Эй, маленький альфа, ты в порядке? — в словах звучала тревога, вся хёнджинова натура среагировала на нее желанием успокоить, убедить, что волноваться за него не нужно.
— Совсем не больно, — мог бы сказать более твердо и менее гнусаво, но как уж вышло.
— Где твои родители? — убежденным красивый омега не выглядел.
Больше не доверяя голосу, Хёнджин только пожал плечами, во все глаза рассматривая веснушки на светлой коже и длинные ресницы, отбрасывающие на высокие скулы острую тень.
Красивый омега вздохнул, выпрямился — Хёнджин разглядел на хрупкой фигуре синюю униформу старшей школы, — закопался в портфель, достал оттуда бутылку с водой.
— Промою твои боевые раны, потерпишь немного?
Блестящие алыми бисеринами крови участки содранной кожи, о которых Хёнджин успел забыть, мигом загорелись предчувствием экзекуции.
— Не надо!
— Хорошо-хорошо, — омега успокаивающе поднял свободную руку, показывая, что ничего против хёнджиновой воли делать не будет. — Тогда пойдем искать твоих старших?
Хёнджин надулся — такой вариант понравился ему еще меньше. И протянул вперед ладони.
— Ладно. Только осторожно.
Теплые чуткие пальцы прикасались так аккуратно, что почти даже и не пришлось терпеть. От боли Хёнджина отвлекло разглядывание сосредоточенного лица. Как все-таки можно быть таким красивым?
— Вот и все, — по голове невесомо прошлась ладонь, Хёнджин разулыбался, подставляясь под поглаживание. — Пластыря у меня с собой нет, прости, но может и хорошо, быстрее заживет, если кожа будет дышать.
— Феликс?
В нескольких шагах от них стоял альфа в такой же, как у Феликса, форме, с каким-то не очень добрым лицом, волосы на загривке встали дыбом от ощущения его давящей, тяжелой ауры. Хёнджин сам не заметил, как оказался перед красивым омегой, заслоняя его от неведомой угрозы — вид у угрозы, правда, быстро изменился с устрашающего на крайне растерянный.
— Феликс, это кто?
— Это ты кто? — лучшая защита — нападение, Хёнджин сжал кулаки, ойкнув от того, как засаднило потревоженные царапины, оскалился крошечными клыками.
— Ли Минхо, — альфа присел, оказываясь с Хёнджином на одном уровне. — Ты зачем с асфальтом подрался?
Вблизи его высокомерные глаза показались еще более злыми, как две холодные-холодные льдинки, Хёнджин отступил на шаг, другой — и юркнул за Феликса, хватаясь за край его пиджака.
— Ты его испугал, — укоризненно прозвучало сверху.
И совсем он не испугался, хотел было возмутиться Хёнджин, но Феликс присел рядом и снова мягко погладил по волосам, а потом подхватил на руки. Хёнджин пискнул от неожиданности, вцепился в его плечи. Запах лаванды накатил волной, он зевнул — от пережитого стресса потянуло в сон, — и уткнулся лбом в шершавую ткань форменного пиджака.
— Эй, — жесткая подушка шевельнулась, — не спи, надо найти твоих родителей.
— А все, — язвительно пробубнил Минхо, — придется усыновлять.
Подушка задрожала в такт уютному смеху.
Он, кажется, все-таки провалился в сон, на какие-то минуты упал в мягкое дремотное облако, а когда из него вынырнул, рядом уже хлопотала взволнованная бабушка.
— Хван Хёнджин! Что за ребенок, просила же тебя не убегать!
— Он не специально, — голос Феликса как морской прибой рокотал из грудной клетки, куда Хёнджин прижался во сне ухом. Он сделал вид, что спит, но бабушку было не провести.
— Слезай давай, взрослый уже, чтобы на руках таскали.
Хёнджин зевнул, стек на землю. Бабушка, увидев его расквашенные колени, разохалась, сразу перестав ругаться.
Привлекая внимание, Хёнджин подергал своего спасителя за рукав.
— Феликс-хён, — имя, необычное, звучало очень приятно — лимонной карамелькой на языке.
— А? — и взгляд у него был особенный, участливый и теплый, как горячий шоколад.
Бабушка подсказала, что Феликса нужно поблагодарить, но Хёнджин хотел сказать другое.
— Я, когда вырасту, выйду за тебя замуж.
Минхо скрючило от смеха, но Хёнджин не обратил на него внимания, не за Минхо же он замуж собирался.
Феликс серьезно кивнул, не засмеявшись. А потом Хёнджин с бабушкой пошли домой, и он все оборачивался назад и каждый раз ловил взгляд Феликса, который махал ему вслед.
***
Автобус заурчал мотором и отъехал от остановки.
Хёнджин поправил лямку рюкзака — тяжелый, потому что собирала мама. Сам он ограничился бы запасными шортами и футболкой — лето, не замерзнет. Мама же твердила, что будут прохладные вечера, упаковывая к стопке футболок джинсы и худи, от которых рюкзак сейчас неприятно тянул плечи к земле. Он оглянулся — другие подростки его возраста и помладше так же растерянно переминались с ноги на ногу. Автобус высадил их у ворот лагеря, по идее, здесь их должны были встретить, но что-то пошло не так. Хёнджин скинул рюкзак на землю, стало полегче.
— Привет. — Он чуть на месте не подпрыгнул, так тихо к нему подкрались со спины. А может, и не тихо, а он опять витал в облаках, не замечая реальность вокруг.
— Привет. — У подошедшего к нему омеги были смешные круглые, как у хомяка, щеки и блестящие глаза, и сам он весь походил на любопытного доброго зверька.
— Меня Джисон зовут, а тебя? Ты здесь тоже никого не знаешь? Мне тринадцать, меня родители сюда отправили, потому что бабушка в этом году в санаторий поехала, а они работают до ночи, — он взял паузу, чтобы вдохнуть перед новой тирадой, но, видимо, заметив замешательство на лице Хёнджина, передумал продолжать. Уголки его губ поползли вниз, голос зазвучал расстроенно: — Я странный, да? Я просто подумал...
— Все нормально, — перебил его Хёнджин, чужая неловкость отозвалась тянущим сожалением в груди. — Меня зовут Хван Хёнджин, мне четырнадцать.
— Может, в одном отряде будем, — с надеждой проговорил Джисон, выдергивая нитку из бахромы на кармане шортов. — Ты же не против дружить?
Хёнджин, конечно, был не против. Время, когда он сам мог вот так подойти к приглянувшемуся сверстнику и с ходу начать диалог, для него самого осталось в детстве, где все было проще и понятнее, а особенно коммуникация с себе подобными. Он точно это когда-то умел и сам не понимал, где пролегла граница между легкостью и моментом, когда захлопнулись створки раковины, опуская между ним и миром невидимую преграду. Первым заговорить он не решался, да и к нему подходить перестали — возможно, опасались слишком сложного выражения лица, а может, принимали неловкость во взгляде за надменность... Джисон вот тоже чуть не принял, но не сразу — может, у него зрение было плохое или инстинкт самосохранения отсутствовал. Или он и правда был странным. Странные Хёнджина не пугали. Одиночество не пугало тоже, но провести одному всю лагерную смену все-таки было бы тухловато.
Осознав, что Хёнджин не планирует от него убегать, Джисон окончательно раскрепостился и болтал, практически не делая пауз. Хёнджину только и оставалось, что вставлять односложные ответы, когда тот его о чем-то спрашивал. Так выяснилось, что они оба в лагере впервые, оба не знают, чего ждать, но настроены оптимистично. Джисон, правда, чуть более оптимистично: в городе его ждал бы только постоянный контроль. Хёнджина тоже, но все же жаль было расставаться с Ккоми, даже страшно было немного — не забудет ли его пес за месяц разлуки.
От воспоминаний о теплом шерстяном друге с влажным носом, всегда радующемся возвращению Хёнджина из школы так, что от виляющего хвоста поднимался настоящий ветерок, в горле неприятно свело. Может, и не стоило никуда уезжать...
За спиной раздался скрежет. Ворота, окрашенные свежей зеленой краской — ей еще пахло едва-едва — распахнулись, обнаружив за собой крепко сложенного высокого альфу.
— Простите, что пришлось подождать! — голос у него оказался приятный, а улыбка — заразительная, пусть и извиняющаяся. — Небольшая накладка вышла. Меня зовут Бан Чан, я старший вожатый, рад вас приветствовать! Как добрались?
В ответ ему раздался нестройный гул голосов. Убедившись, что никто не забыл в автобусе сумки, не укачался и в целом доволен жизнью, Бан Чан собрал их в шеренгу из пар и повел на территорию лагеря — распределяться по отрядам и заселяться в одноэтажные белые домики.
— Обустраивайтесь, потом пойдем на завтрак, — вещал Чан из коридора, звучный голос отражался от стен. Хёнджин стоял на пороге пустой комнаты — шесть кроватей с металлическими изголовьями, шесть шкафов рядом с каждой, никакого личного пространства, и переживал понимание, что здесь ему придется провести целый месяц. Ужас.
Пользуясь тем, что будущие соседи должны были приехать следующим автобусом, он выбрал самую удаленную от двери кровать — у окна, за которым шумела крона вишневого дерева, и упал на нее лицом вниз в прохладную, еще пахнущую стиральным порошком простынь. Шею огладил ветерок, за стеной из комнаты омег раздавался топот, обрывки фраз, смех. И внезапно — громогласный ор.
С кровати Хёнджина смело мигом, себя он осознал уже в дверях соседней спальни. Орал Джисон, белый как мел, указывая пальцем над кроватью, на которую он уже начал выкладывать свои вещи из желтого, увешанного значками и плюшевыми брелками рюкзака. Схватившийся за сердце Чан оказался на пороге секундой позже Хёнджина.
— Что? Что случилось?!
С Джисоном случился жук. Жука из комнаты Чан унес быстро, но проблему это не решило — Джисон рыдал в плечо Хёнджина, сопливя чистую футболку, и причитал, что он обязательно вернется, и вообще, где гарантия, что под подушкой не спрятался еще десяток. Хёнджин инсектофобией не страдал, но мрачно думал, что где лес с насекомыми, там и комары, а значит, о том, чтобы высыпаться тут с его чутким сном, можно было забыть.
Чан пообещал Джисону лично проверять каждый вечер комнату на отсутствие в ней жуков. И поставить сетки на окна. И плотно закрывать двери. Только тогда тот немного успокоился, отпустив Чана встречать второй автобус.
Первый день в лагере слился в голове Хёнджина в одну веселую беспорядочную круговерть. Знакомства с соотрядниками вышли лучше, чем он опасался, в незнакомой обстановке робели все, растерянность не оставляла места стеснению, и уже к вечеру он обнаружил, что вполне непринужденно обсуждает с Чанбином — джисоновым соседом по комнате — сюжет приторной дорамы. Может, в другом обществе Хёнджин бы и высказался презрительно, что такие вещи только для омег, но здесь его никто не собирался осуждать за увлечения — даже Сынмин, альфа, расположившийся на кровати рядом с ним, только поначалу слушал их беседу с каменным лицом, но в какой-то момент вставил в обсуждение одно слово, второе, а потом сам втянулся в диалог.
Было легко, все нехорошие предчувствия куда-то испарились. На полдник Хёнджин и его новые друзья шли неспешно, взявшись за плечи и растянувшись в шеренгу на всю ширину улицы — их обгоняли по траве обочины, не обидно хихикая.
Что-то пощекотало лодыжку. Хёнджин скосил глаза вниз — шнурок на кедах развязался. Он вынырнул из-под руки Джисона, подтащив под нее Чанбина взамен себя.
— Идите, я догоню!
Узел он затянул покрепче, чтобы наверняка, и хотел уже стартануть за чаем и булочками, но внимание привлекли звуки откуда-то справа. Хёнджин выпрямился, оглянулся — шелестела на ветру высокая зеленая изгородь, из-за нее раздавались всхлипывания и чей-то тихий голос. Стараясь шагать неслышно, Хёнджин подошел к кустам и нашел прогалину между веток.
На соседней дорожке стояла совсем еще маленькая девочка, размазывая по щекам слезы. Рядом с ней на корточках сидел изящный омега со светлыми, почти белыми волосами, собранными в короткий хвостик на затылке, и в розовом худи — взрослый, наверное, вожатый, и вполголоса убеждал, что родители ее здесь не бросили, что они очень ее любят и хотят, чтобы в лагере она нашла новых друзей и отлично провела время. Слова были не то чтобы убедительными сами по себе, но интонации голоса, который их произносил, низкий мягкий тембр действовали совершенно гипнотически — Хёнджин, хотя они и были обращены не к нему, почувствовал себя как будто завернутым в теплое уютное одеяло. Девочка на глазах успокаивалась, слезы прекратили капать с носа-кнопки. Она шмыгнула пару раз, потянулась к омеге, тот с готовностью подхватил ее на руки, выпрямился.
— Пойдем тебя умоем, а потом за компотом, хорошо?
— Чего ты тут высматриваешь?
Хёнджин чуть сердечный приступ не схлопотал от голоса Джисона прямо в ухо — тот снова подкрался незаметно.
— Ничего, — признаваться в том, как он залип на умилительную сцену, совершенно не хотелось.
— Ну и пойдем тогда, мы тебя потеряли.
Хёнджин что-то согласно промычал, кося взглядом в сторону своего импровизированного глазка — но там уже никого не было. Рассудив, что лагерь — структура замкнутая, а значит, всех его обитателей он рано или поздно встретит, Хёнджин двинулся за Джисоном к столовой.
Розовое худи мелькало на периферии на протяжении всего дня: за столом младших во время полдника и ужина, на открытии смены, — там омегу с волшебным голосом было почти и не разглядеть в стайке облепившей его малышни. Хёнджин даже завидовал чуть-чуть этим детям, у его отряда вожатым был Чан. Предсказуемо — омега с толпой гиперактивных подростков вряд ли справился бы, а Чан справлялся.
Ночью Хёнджин долго ворочался на слишком жесткой кровати, вслушиваясь, как за пределами домика стрекочут сверчки, шуршат кроны деревьев, где-то вдалеке под ногами сторожа шелестит гравий. В окно смотрели большие летние звезды, Хёнджин от скуки принялся было искать привычные созвездия, но всего купола неба было не видно за листьями и ветками, только фрагменты, и он начал соединять открытые взгляду звезды в придуманные им самим фигуры. Приподнялся на локте, чтобы разглядеть больше, кровать заскрипела, на соседней беспокойно заворочался Сынмин, и Хёнджин лег спокойно, зажмурился. Под закрытыми веками вспыхивали картинки прошедшего дня: поросшее травой футбольное поле и лагерная площадь, розы у столовой, добродушная ухмылка Чанбина и переводная татуировка на запястье Джисона (вырасту — сделаю настоящую, заявил он, гордо ее демонстрируя). А еще розовое худи и белый хвостик. Проваливаясь в сон, Хёнджин чувствовал, как стремительно меняется, возвращается по ленте времени туда, где мир был огромным, а он сам — маленьким. Деревья во сне шелестели так же, как наяву, только розовое худи сменилось на синюю школьную форму, и солнечный взгляд был направлен не на кого-то, на него — Хёнджина. Хёнджин болтал что-то, теплый низкий голос отвечал, смысл диалога ускользал от сознания, плавающего на границе яви и грезы, то глубже ныряя в сновидение, то возвращаясь в реальность.
За окном громко крикнула ночная птица, ткань сна распалась, ускользнула легкими лоскутами. Хёнджин перевернулся на другой бок и уснул крепко до нового утра.
Рассвет принес с собой перистые облака, к полудню затянувшие небо и набрякшие темными тучами. То и дело принимался накрапывать дождь, с нахмуренным небом портилось и настроение, все были какие-то вялые. Чан, собрав отряд после завтрака, сообщил, что активности на свежем воздухе на сегодня отменяются, а вместо них каждый может ознакомиться со списком имеющихся в лагере кружков и выбрать что-то по душе. Джисон с Чанбином, не сговариваясь, столкнулись лбами над листовкой музыкальной секции. Оба, как выяснилось, учились в музыкальных школах и пробовали себя в написании песен, в будущем мечтая о собственных группах. Рядом пристроился Сынмин, признавшийся, что занимается вокалом чуть ли не с пеленок.
Музыка Хёнджину была не чужда, но внимание привлекло кое-что другое.
— Рисуешь? — Чан рассматривал страничку с программой изостудии из-за хёнджиновой спины. — Не знаю, что в этом году будем с арт-секцией делать, преподаватель, который ей занимался, в эту смену не приехал.
— А одному нельзя?
Был конечно вариант присоединиться к друзьям, чтобы всем вместе выступить на закрытии смены с песней собственного сочинения, как воодушевленно мечтал сейчас вслух Джисон, но Хёнджину хоть и было вполне комфортно с новыми друзьями, хотелось иметь какое-то время в одиночестве, без чужого присутствия.
— Если пообещаешь не есть краски и не втыкать карандаш себе в глаз, то можно, — хмыкнул Чан. — Не будешь скучать? Кроме тебя туда вроде из наших никто не собирается.
Хёнджин замотал головой — вот еще, скучать наедине с собой и кисточками, это про кого угодно, но точно не про него. Чан закопался в ящик с ключами, вытянул оттуда связку с биркой, помеченной красной краской.
— Это в отдельно стоящем здании, за медпунктом. Все, что найдешь, все твое, а что не найдешь, взять неоткуда. Но запиши, если что-то понадобится, в город поеду — постараюсь купить.
Хёнджин поймал брошенные ему ключи, про себя молясь, чтобы желающих рисовать без преподавателя больше не оказалось. Уши требовали тишины, голова — перезагрузки, а впечатления от новой обстановки просились выплеснуться на бумагу.
До изостудии он передвигался короткими перебежками — дождь все-таки зарядил в полную силу, стуча по листьям и крышам корпусов. Асфальт дорожек блестел, словно покрытый лаком, под деревьями еще сохранялись пятачки сухой земли — Хёнджин скакал от одного к другому, стараясь сократить контакт с дождем. Холодными дождевые капли не были, но джинсы сохли бы потом вечность, приятного мало.
Последний участок открытого пространства он преодолел на спринтерской скорости и влетел под козырек совсем небольшого домика с табличкой «Арт-класс» на двери. Ключ в нужном направлении не поворачивался, замок был уже открыт.
Стараясь проглотить разочарование — побыть одному, похоже, не выйдет — Хёнджин толкнул дверь. Прохладное помещение освещали яркие электрические лампы под потолком. У беленых стен в несколько рядов стояли прислоненные к ним листы оргалита с работами учеников прошлых смен, отдельно располагалась стопка чистых холстов разных размеров. В углу капал краном крошечный умывальник, весь в неоттирающихся пятнах краски, тут и там в простеньких паспарту висели самые, видимо, удачные акварели. На большом столе в центре комнаты лежал чей-то телефон, со стороны подсобки доносилось шуршание.
Готовясь столкнуться с кем-то из сверстников, Хёнджин уже открыл было рот, чтобы предупредить о своем присутствии, но из-за распахнутой двери выплыл сначала рулон ватмана, потом стопка прозрачных контейнеров с тюбиками краски — все в руках невысокого омеги, чьи светлые волосы, сегодня не забранные в хвостик, свободно рассыпались по плечам. Приветствие застряло где-то в горле, Хёнджин глупо моргнул, глядя в такие же растерянные глаза напротив.
— Привет, — первым молчание нарушил омега. Шагнул вперед, сгрузил ношу на стол, нагнулся, поднимая выпавшую кисточку, Хёнджин проводил взглядом задравшуюся на узкой пояснице футболку. — Не ожидал здесь кого-то встретить. Доён-сонсэнним, он обычно уроки живописи ведет, не доехал в этом году, без него арт-секцию вообще не планировали открывать.
Он наконец выпрямился, по-взрослому протянул Хёнджину руку, улыбнулся ослепительно — глаза превратились в полумесяцы в острых лучах пушистых ресниц, показалось, волна направленного тепла сбила с ног.
— Я Ли Феликс, вожатый младшего отряда.
Усилием воли Хёнджин, который отчего-то еще стоял, а не осыпался кучкой пепла к ногам красивого омеги, заставил себя ответить на рукопожатие, осторожно обхватил тонкие пальцы своими.
— Хван Хёнджин, я из второго отряда, Чан-хённим мне разрешил одному здесь рисовать, без преподавателя.
— О, ты рисуешь?
Хёнджин, внезапно разуверившийся в собственных умениях, осторожно покивал.
— Слава богу! — обрадовался непонятно чему Феликс. — Мне поручили стенгазету оформить, а я кисточки в последний раз видел в школе и ровную линию даже с линейкой не нарисую, понимаешь?
— А почему тогда вас? — как у него еще получалось отвечать что-то внятное, Хёнджин не очень понимал, вихрь солнечной феликсовой энергии, в эпицентр которой он попал, отнимал способность мыслить, оставляя только желание раствориться в ее ослепительном жаре.
— Больше было некого, — пожал плечами Феликс. Стало ясно, что он просто не умел отказывать, о чем окружающие, видимо, догадывались. — Спасешь меня?
Как будто у Хёнджина были варианты. Возможно, находись на месте Феликса кто-то другой, он и сбежал бы из студии, чем-нибудь отговорившись и прихватив с собой пачку бумаги для набросков и карандаш с ластиком. Глядя же на золотистые звездочки веснушек на светлой коже, очарованный, он понимал — сделает все, о чем его попросят, и еще немного больше, и пусть эта газета никогда не заканчивается.
— Я помогу, да, мне несложно, — откашлявшись, произнес он, а Феликс засиял еще ярче, что казалось совершенно невозможным, и принялся его благодарить, словно Хёнджин и правда его спас от чего-то ужасного.
Хёнджина все вокруг считали романтиком, от бабушки до преподавателей в школе. Он к себе это понятие примерял с трудом — да, рисует, но не с меньшим удовольствием выписывает скейтом петли на рампе, да, пишет стихи, но никому их не показывает. Что-то всегда щекотало внутри, тайное, трепетное, чему не было названия — Хёнджин и не называл, а сейчас вдруг проклюнулось, как зеленый росток к источнику света, выпустило бутон где-то у сердца, готовилось раскрыться нежным сильным цветком.
В тот день они корпели над газетой до самого заката, пропустив обед и полдник, пока за Хёнджином не пришел Чан, ворча, что искусство искусством, а без обеда по расписанию оба художника рискуют познакомиться с голодным обмороком. И все равно успели немного — наметить эскиз и общую идею. Хёнджин предложил изобразить отряды условно: один цветочной клумбой, другой стаей птиц, а каждого вожатого — персонализировано, мультяшным стилем. Стилизовать незнакомых людей ему не то чтобы хотелось, а вот нарисовать Феликса — очень: светлую челку, веснушки, аккуратный вздернутый нос.
— Ты где был? — встретил его в столовой вопросом Джисон. С непрожеванной котлетой за щекой он еще больше напоминал то ли хомяка, то ли белку.
— Рисовал, — односложно ответил Хёнджин, пододвигая к себе тарелку с едой, проголодался он, оказывается, ужасно.
— Покажешь потом, что получилось? А мы песню писали! У меня черновики были, Чанбин подсказал, как улучшить, и бит почти подобрали, но работы еще много, до закрытия смены бы успеть...
О закрытии смены думать хотелось в последнюю очередь, в первую — о том, что впереди долгие три недели, целая вечность, наполненная солнцем и дождями, кострами и походами на озеро, приключениями с новыми друзьями и рисованием с Феликсом. На последнем воображение буксовало. Легко получалось воспроизвести в голове лица Джисона или того же Чана, на месте же воспоминаний о Феликсе сияло солнечное слепое пятно. Хёнджин даже обернулся к столу младших, где тот разговаривал со вторым вожатым — вспыхивала широкая улыбка, разбегались от глаз штрихи смешливых морщинок. Хёнджин заметил эту яркую красоту еще вчера, но тогда она не ударила, словно обухом по голове, как сегодня, когда Феликс улыбнулся лично ему. Ощущая, как разгоняется пульс, Хёнджин поспешил отвернуться и запить волнение стаканом чая.
Встречаться в изостудии стало их традицией. Так долго, как в первый раз, зависать в ней уже не получалось: Феликс не мог на целый день бросать своих малышей на напарницу, Хёнджина затянули-таки еще и в танцевальный класс, Джисон говорил теперь, что он будет танцевать под их песню на финальном выступлении.
Первую газету они закончили быстро. Испугавшись, что больше поводов для встреч у Феликса не будет, Хёнджин выкатил целый список с идеями о том, какие выпуски, приуроченные к ярким событиям смены, можно еще сделать. Его предложение было встречено горячим феликсовым энтузиазмом, и вот — прошла неделя, а они все так же пересекались после завтрака на крыльце студии, где Феликс гремел ключами, а Хёнджин ждал, пока он не победит проржавевший замок, и, стараясь быть незаметным, принюхивался к его феромонам. Феликс пах как лаванда, цветущая у дорог морского побережья — соль и цветы переплетались между собой, напоминали о детстве, о поездках на Чеджу и о чем-то еще, воспоминание крутилось на периферии сознания, но никак не давало ухватить себя за хвост. А потом ключ проворачивался, и они входили в полумрак их спонтанно сложившегося маленького уютного мира, раскладывали на столе бумагу и краски, карандаши и кисти, банки с водой. Рисовал из них двоих Хёнджин, Феликс сидел рядом и обсуждал с ним детали новых газетных выпусков, восхищался тем, что получается. Хёнджин поначалу побаивался, что тому станет скучно и он оставит его наедине с картинками, но Феликсу не надоедало.
В одну из таких встреч он уснул — Хёнджин не сразу заметил, корпя над ровными акварельными заливками, как тихо стало по левую руку. Феликс, наверное, высыпался куда хуже Хёнджина, занятый заботой о детях и самыми разными организационными вопросами, и в изостудию, вполне возможно, сбегал, чтобы отдохнуть хоть немного. Бархатистая щека лежала на локте, расплющившись об нее, как мягкий джинпан, лицо расслабилось — во сне Феликс казался совсем юным, почти ровесником. Плечи вздымались ровным дыханием, шевелилась прядь волос, упавшая на нос. Хёнджин, весь внутри обмирая от запредельной нежности, потянулся отвести ее от лица — дрогнули брови, изломилась морщинка между ними, но быстро разгладилась. Он отложил кисточку и просто смотрел тогда — смотрел и не мог насмотреться, впитывал взглядом голубоватый оттенок сомкнутых тонких век, рисунок созвездий веснушек.
На экватор смены в лагере устраивали дискотеку. Все были перевозбужденные, тихий час оказался сорван, несколько омег из четвертого отряда зачем-то сбежали на озеро, хотя их туда по расписанию уже водили утром. В воздухе искрилось напряжение, старшие отряды собирались на танцы, как на войну, младшие, переняв атмосферу, бесогонили, как в последний раз. Измученный Чан, согнав своих подростков после полдника в холл корпуса, попросил просто пережить сегодняшний день живыми, а если придут в голову безумства — отложить их на завтра.
Хёнджин витающее повсюду волнение чувствовал, но не особо понимал. К нему, единственному из отряда художнику, выстроилась целая очередь из омег с заказами на ровные стрелки. Он не отказывал, а Джисону по дружбе и вдохновению сделал такой макияж с контурингом, розовым глиттером и звездочками на скулах — из наивной белки он сразу стал словно лет на пять старше, — что омеги чуть не встали во вторую очередь, теперь уже на полный покрас. Отговорившись делами, Хёнджин сбежал в комнату, где они заперлись вместе с Сынмином, тоже молча офигевающим от всеобщей вакханалии.
Вечером, едва начало темнеть, из актового зала вынесли под навес стулья, окна завесили плотными шторами, а над сценой поместили огромный диско-шар, в направленных лучах стробоскопа мельтешащий цветными бликами по стенам и полу.
Первые десять минут всем, кроме малышни, было неловко — малышне неловко не было, они оккупировали танцпол визжащей гурьбой. Потом к ним подтянулись старшие — те больше интеллигентно топтались на месте, чем танцевали. Музыку Чан отбирал лично, треклист был хорош. Услышав знакомые ноты ритмичной популярной песни, под которую Хёнджин уже неделю тренировал кавер-дэнс, он решился и вышел в центр, влился движениями в мелодию так легко, как будто не стеснялся в уголке минутой раньше. Тело пело на своем языке в такт биту, в какой-то момент он даже прикрыл глаза, отдаваясь музыке, ведущей за собой, как ни один самый умелый партнер не сумел бы. Разомкнул веки, опасаясь врезаться в кого-то — мог бы не бояться, вокруг него образовался кружок пустого пространства, за его пределами восхищенно шептались беты и омеги, альфы наблюдали оценивающе. Солнечный взгляд от стены он скорее почувствовал, Феликс, пересекшись с ним глазами, показал большой палец вверх. Его впечатлило, он оценил — окрыленный этим пониманием, Хёнджин самого себя превзошел, финаля танец волной и прогибаясь в мостик, из которого с прыжком встал на ноги одним плавным движением. Под аплодисменты он отошел к друзьям, загнанно дыша.
— Ну ты крут, — восхищенно протянул Джисон, за неимением лучшего протягивая ему собственную бандану, чтобы вытереть пот. — Даже не думай отмазаться от нашего выступления, с тобой мы точно всех порвем.
Музыка с энергичной сменилась на медленную, тягучую, концентрация людей на танцполе резко снизилась — остались только парочки. Краем глаза Хёнджин заметил, как Сынмин потащил от стены заметно стесняющегося Чанбина. Выйдя в центр, они сначала двигались деревянно, держась друг от друга на расстоянии вытянутых рук, но после того, как Сынмин шепнул что-то в красное ухо, Чанбин словно выдохнул, заметно расслабился, шагнул к Сынмину ближе, и они слиплись, как два пельмешка.
Это ж надо было такое пропустить.
Хёнджин повернулся к Джисону поделиться своим инсайтом, но тот времени зря не терял и уже уламывал альфу из старшего отряда на медляк. Шанса устоять перед джисоновым напором тот, конечно, не имел.
Друзья, называется, хмыкнул про себя Хёнджин.
А если...
Ему же понравилось, как он танцует — так может, не откажется потанцевать вместе?
Сделать еще ничего не успел, а живот нервически подвело и руки захолодели. Хёнджин обвел глазами зал, ища сияющую в полумраке светлую макушку. Половина песни уже прошла, вероятно, стоило подождать следующую, шептал внутренний нерешительный голос, пока он сканировал взглядом пространство.
Феликс, красивый сегодня — как впрочем и всегда — до умопомрачения, нашелся быстро. К сожалению, не он один.
Хрупкое запястье смотрелось совсем кукольным на контрасте с раскачанным чановым предплечьем, от руки в руке Хёнджину стало почти физически плохо. Но зачем-то он продолжал смотреть — как оба смеются, как Феликс отрицательно мотает головой, но в один момент сдается и идет за Чаном к танцующим. Его простая белая футболка ярко сияла в ультрафиолете, оттеняя чанову загорелую крепкую ладонь, расположившуюся на тонкой талии. Чан что-то сказал, Феликс, наверное, не расслышав, подался вперед так, что светлые пряди мазнули по чановым губам.
Эта картинка впечаталась в изнанку век, Хёнджин резко отвернулся, часто моргая отчего-то влажными глазами, и вымелся из зала, подальше от танцующих, от музыки, от чужого веселья — хотя больше всего хотелось убежать от самого себя с нестерпимой болью за ребрами и слезами, катящимися по щекам. Он совсем некруто шмыгал носом, пока ломился через заросли кустарника подальше в лесопарковую зону, но смотреть на него и осуждать было некому. Запнулся о бревно и осел на него, пряча в ладонях мокрое лицо.
Ничего особенного он не увидел — просто танец, не предложение руки и сердца, но нервная система возводила хлестнувшую по сердцу ревность в ранг абсолютной трагедии, твердя, что вот — все и закончилось. Что — все, Хёнджин сам не мог сформулировать, к тому же ничего и не начиналось, чтобы заканчиваться, хёнджиновы залипания на Феликсе были его личным делом, тот был взрослым, а он — ребенком. Но голос рассудка заглушало рыдающее сердце, желающее Феликса в единоличное пользование, только для себя.
Он сидел так долго, пока не перестали течь слезы. Ночная темнота обнимала за плечи, не ободряла, но и не бередила боль сильнее, с этим Хёнджин справлялся сам, раз за разом прокручивая перед глазами увиденное на танцполе.
Далекие голоса стали громче, наверное, дискотека закончилась, и отряды расходились по корпусам. Где-то рядом зашуршали ветки, Хёнджин съежился в своем укрытии, совсем не желая, чтобы его обнаружили, но реальность его желания не учла.
— Хёнджини!
Из-за куста акации вышел тот, кому Хёнджин сейчас меньше всего хотел бы демонстрировать собственную разобранность. Только сердце, не слушая гордость с ее нежеланием показывать слабость, ликующе заколотилось — искал и пришел, а значит, ему было не все равно.
Феликс присел напротив, оказываясь на одном уровне, заглянул в лицо. Море в его природном запахе волновалось и перебивало лаванду штормовым озоном.
— Что случилось? Ты плачешь?
Нет, конечно, не плачет, хотел возмутиться Хёнджин, но от теплой близости щеки снова бесконтрольно намокли, а горло свело спазмом.
А потом тонкие руки притянули его к себе, неудобно прижимая к твердым ребрам, отчего нос уткнулся в феликсову шею рядом с феромонной железой и море разлилось вокруг — соль и влажный песок, — утешая и успокаивая. Хёнджин несмело поднял ладони и положил Феликсу на спину — на острые крылья лопаток.
Феликс не говорил ничего, только баюкал в объятии, ему вряд ли было удобно сгибаться в три погибели до уровня сидящего на бревне Хёнджина, но он никак не давал этого понять. Хёнджин сам, почувствовав напряжение в худом теле, высвободился из нежных рук, потянул сесть рядом с собой, скомочился обратно под бок Феликсу, обмирая от этой неожиданной близости.
— Ты очень хорошо танцевал, — тихо проговорил тот. — Расскажешь, почему сбежал?
Ни за что, помотал головой Хёнджин, все еще не доверяя голосу.
Феликс тихо вздохнул, погладил по голове, оставил руку на плече в полуобъятии. Не значащий ничего жест поддержки — Хёнджин впитывал его всем собой: невесомую тяжесть ладони и тепло, укрывшее его, как крыло.
Пиликнул телефон в кармане феликсовых джинсов.
— Чан за тебя волнуется. Надо бы вернуться.
Во рту снова стало неприятно кисло, но провести ночь в лесу не вышло бы, и Хёнджин поднялся, потянув за собой Феликса.
— Пойдем, я норм.
До корпуса они шли в молчании, только когда белая стена показалась из-за деревьев, Феликс проговорил:
— Я завтра не смогу рисовать, у малышей веселые старты. Справишься один? Или отдохни, послезавтра продолжим.
Диафрагму подвело, неприятности, начавшись, не заканчивались, маячивший в дверях домика взволнованный Чан радости не добавил. Молча пройдя мимо — Феликс о чем-то тихо отчитался, но вслушиваться не хотелось, — и проигнорировав метнувшегося к нему Джисона, Хёнджин дошел до комнаты и упал в кровать, прямо на покрывало, только сопнув на пол с ног кроссовки. Так и уснул.
Новый день не принес облегчения. Глаза от вчерашних слез распухли, как будто Хёнджина пчелы покусали, на душе было тяжело: жизнь летела под откос, а он ничего не мог с этим поделать. Завтракал, почти уткнувшись носом в тарелку, не доел запеканку и ускользнул из столовой раньше всех. Забился в комнату, на Чанбина, попытавшегося его вытащить в музыкальную студию, зло рявкнул, за что на него надулись сразу и Чанбин, и Сынмин. Джисон, видно было, переживал разлад между друзьями, но под горячую руку не лез.
Рисовать Хёнджин не пошел тоже, весь день намереваясь провести носом в стену, гоняя в голове переживания.
Когда день уже клонился к вечеру, а закатное солнце расчерчивало комнату широкими золотыми полосами угасающих лучей, за спиной прозвучали легкие шаги — Хёнджин сам не понял, что узнал первым, их или запах, который он отличал от других теперь издалека. Панцирная сетка кровати скрипнула, когда Феликс устроился на самом краешке.
— Привет, — он помолчал, прежде чем продолжить, — что с тобой?
Хотелось закричать: мне плохо, целый день в отсутствие тебя, драматично и обиженно свернуться в клубок, ощетиниться колючками. Но это было бы совершенно бессмысленно, для Феликса он не был даже одним из его подопечных. И он ничего Хёнджину не обещал.
— Все нормально, хённим, — голос от долгого молчания скрипел, как несмазанная телега.
— Тебя на обеде не было, — ласковая ладонь потрогала лоб, видимо, проверяя, нет ли температуры, убрала челку от лица. — В медпункт не ходил?
Хёнджин выдавил короткое отрицание, ужасно желая подставиться под прикосновение и запрещая себе это делать.
— Я не болею, просто, ну... — причина его противостояния всему окружающему миру никак не придумывалась.
Феликс продолжал пропускать сквозь пальцы пряди его волос, от этого по затылку шли мурашки и хотелось мурлыкать, пожаловаться на судьбу, чтобы утешили, топнуть ногой, чтобы Феликс забрал плохой мир без себя и принес другой, хороший.
— Сегодня костер будет, — Хёнджин вынырнул из ловушки грустных мыслей на зов низкого мягкого голоса. — Пойдем?
Словно он мог отказаться.
Даже если бы заперся в своем маленьком мирке, чтобы ничто не поранило больше извне, — для Феликса дверь этого мира была распахнута настежь.
Костер уже разожгли, ровное высокое пламя танцевало над сложенными шалашиком дровами, искры улетали в небо. Джисон помахал рукой, зовя к ним, но Хёнджин подергал за рукав Феликса, свернувшего в сторону своего отряда:
— Хённим, можно с тобой?
— Конечно, — чуть удивленно ответил тот, — если тебе не скучно будет.
Так Хёнджин оказался на бревне в стайке младших, по левую руку от Феликса. За право сидеть рядом с вожатым дети чуть не передрались, но успокоились по одному его слову. Колени Феликса оккупировала девочка, которую Хёнджин помнил по первому дню смены, она любопытно на него поглядывала, он же старался игнорировать внутри себя зависть к ребенку.
Чану дали гитару, он, оказывается, отлично пел, незнакомые строчки летели над темными кронами. Потом инструмент забрал Джисон, поначалу явно нервничал, перебирая струны, но стоило ему только взять первые аккорды, как волнение исчезло, голос звучал эмоционально и надрывно, как будто через него говорила джисонова душа.
Лицо Феликса, подсвеченное рыжими бликами, казалось совсем неземным — нарисованным тонкими штрихами света и тени на фоне черного бархата ночи. Он тихо переговаривался со своими подопечными — девочка долго сидела у него на руках, потом, заскучав, убежала к друзьям. Ночь была прохладнее вчерашней, Хёнджину, предусмотрительно одевшемуся потеплее, было нормально, а вот Феликс чуть заметно вздрагивал под дуновениями налетающего ветерка. Когда он в очередной раз зябко поежился, Хёнджин решился, стащил с себя зипку и, обмирая от собственной смелости, накинул ее Феликсу на плечи.
— Ты же сам замерзнешь, — тот попытался не дать себя одеть, но неубедительно.
— Мне тепло, хённим, честно!
Феликс, сдаваясь, натянул рукава на пальцы и накинул капюшон на голову. Повел носом — Хёнджину стало как-то стыдно, зипка сто лет не стиралась и пропахла его феромонами: пихтовой хвоей и вереском. Мама говорила, что его природный запах приятный, но это маме, а Феликсу, может, было противно... Но недовольным он не выглядел, неуловимо расслабился, согревшись, прикрыл глаза — кофейные радужки темным золотом мерцали из-под длинных ресниц. Как же хотелось, чтобы он Хёнджина обнял, как вчера — момент, который Хёнджин собирался хранить в воспоминаниях до самой смерти, — или самому обнять.
Жаль, это было невозможно.
За завтраком следующего дня Феликса нигде не было видно. Это огорчило Хёнджина, но не сильно: вероятно, случились какие-то вожатские дела. Однако когда он, еле дождавшись нужного времени, прибежал к изостудии, там Феликса тоже не оказалось. Раньше он никогда не опаздывал, плюс точно обещал, что сегодня они будут рисовать. Хёнджин какое-то время неприкаянно торчал на крыльце, но когда стало понятно, что ждать бесполезно, пошел Феликса искать.
Вожатая мелких отмахнулась от вопроса, где ее напарник, — она была совершенно измученной, в одиночку пытаясь справиться с детьми. Оставался еще один человек, который мог что-то знать, — обращаться к нему Хёнджину совершенно не хотелось, но других вариантов не было.
— Феликс приболел немного, — Чан сочувственно улыбнулся Хёнджину. — Придется тебе все-таки одному в изостудии теперь.
— Он в мед корпусе? Я навещу!
— Не надо, — чанов голос остановил уже готового стартовать Хёнджина, — за ним приедут, домой уезжает.
Внутри что-то оборвалось — значит, все-таки серьезно заболел.
— Что с ним? Он вернется?
— Вряд ли, — Чан закусил губу. — Не переживай, Джини, с ним точно все нормально.
По дороге мимо их корпуса вглубь территории проехала черная машина. Хёнджин проводил ее взглядом, потом сложил два и два — и рванул следом, не слушая больше Чана.
Когда он добежал до медпункта, машина была запаркована у входа, перед открытой дверью. Хёнджин хотел было ворваться туда, но в последний момент что-то его остановило, он отшагнул за толстый ствол каштана, наблюдая.
Двое показались из-за двери спустя минут пять. Феликс шел, опираясь о плечо незнакомого альфы — его породистое лицо с правильными чертами было искажено беспокойством. То, как он уверенно поддерживал Феликса под лопатками и следил, чтобы тот не запнулся о выступающие из дороги корни деревьев, неприятно захолодило сердце.
Умирающим Феликс не выглядел, но что-то с ним было не так — скулы полыхали горячечным румянцем, грудная клетка часто вздымалась в тяжелом дыхании. Губы, которые он часто-часто облизывал, пунцово блестели. Хёнджинова зипка, немного ему маловатая, обнимала острые плечи.
Концентрированный запах нагретого на солнце морского песка ударил по рецепторам даже на таком расстоянии. Он звучал неуловимо иначе — глубже и острей, тонкий аромат лаванды перебивали пряные мускусные ноты. Хёнджин почти задохнулся сгустившимся воздухом, жадно втянул в себя, чувствуя, как ускоряется сердцебиение.
Альфа закинул в багажник объемную сумку, наверное, с феликсовыми вещами, открыл перед ним машину, ладонью страхуя, чтобы не ударился головой.
Нужно было выйти, попрощаться, узнать, что все-таки произошло, но ноги, ставшие ватными, не хотели подчиняться.
Словно почувствовав, Феликс, уже сидя в машине, обернулся, скользнул взглядом по дереву, за которым прятался Хёнджин. Улыбнулся — обессиленно, нежно — а потом машина тронулась, увозя от Хёнджина его летнее безоблачное счастье.
***
Будильник ударил по ушам въедливым рингтоном — Хёнджин протянул руку его выключить, но телефон надрывался с другого конца комнаты. Стратегическая мера, чтобы не проспать первый день в университете. К просыпаниям Хёнджин был не склонен, но если два месяца после окончания школы планомерно свергать режим, всякого можно от себя ожидать, когда придется наконец вернуться к учебе.
Голос из динамиков продолжал начитывать рэп. Специально поставил нелюбимую песню, под приятную, может, пробуждение и не было бы таким раздражающим, но имелся шанс быстро ее возненавидеть, а эту было не жалко.
Непроснувшийся мозг подбешивало примерно все: слишком горячий кофе из кружки, слишком резко пахнущий мятой гель для умывания, слишком колючий свитер. Он каким-то образом царапал кожу даже сквозь футболку, но искать новый времени не было.
От общежития до Национального Университета Искусств курсировал автобус, но близко контактировать с толпой студентов, ждущих его на остановке, Хёнджин с недосыпу был не в состоянии, поэтому пошел пешком. Джисон ждал его у здания университета, отвратительно бодрый, под стать ясному мартовскому небу и щебечущим в высаженных по обе стороны от дороги кустам птицам.
— А чего это ты такой сонный, а? — поинтересовался он вместо приветствия. — Как же радость от утоления жажды знаний?
— Как будто не ты меня вчера из миссии не выпускал, — буркнул Хёнджин. — Надо жить для себя, да нормально проснемся, говорил он!
— Ну я нормально проснулся, это ты как дед. На пенсии выспишься.
Джисона было не переболтать.
Хёнджин мученически вздохнул.
— Уже смотрел расписание?
— Нам в актовый зал пока, там общее собрание первокурсников. Потом факультетские вводные лекции, обед, а дальше пары.
В актовом зале было темно и прохладно, голос ректора звучал монотонно. Хёнджин только моргнул раз, другой — и в какой-то момент обнаружил себя лежащим у Джисона на плече. Хотел выпрямиться, но Джисон прижал его макушку обратно.
— Спи, он только начал, я тебе потом все важное перескажу.
Совесть его, что ли, замучила от того, что засыпал Хёнджин сейчас по его вине.
На них, зашедших в университет вместе и сейчас сидящих почти в обнимку, косились, многие разочарованно, видимо, принимая за пару. Хёнджину это было только на руку — в противном случае пришлось бы отбиваться от романтического докучливого внимания. Джисон предпочитал выбирать сам, а не быть выбранным, поэтому тоже придерживался их легенды, рассуждая, что она позволяет отсеять тех, с кем общаться не особо хотелось. Знакомые уже пять лет, они прошли все стадии дружбы, от «не разлей вода» до ссор почти насмерть, но в романтическую плоскость их отношения никогда не переходили — хотя родители Хёнджина и грезили, какую славную партию составил бы хороший омега Джисон для их сына.
В следующий раз Хёнджин проснулся, когда включили верхний свет и начали хлопать поднимающиеся сиденья. Часы подсказали, что проспал он часа полтора.
— Ты как, спящая красавица?
— Получше, — Хёнджин зевнул, потер глаза. — Чуть-чуть начинаю чувствовать себя человеком.
— Я пошел тогда, встретимся на обеде.
Коридоры университета были ловушкой для внимания: в нишах стояли инсталляции, сделанные студентами, на стенах висели картины и чертежи — дипломные и курсовые проекты и просто удачные работы с просмотров. Можно было надолго зависнуть, разглядывая линии и формы, погружаясь в оттенки вложенных смыслов.
Кабинет все никак не находился. Отчаявшись, Хёнджин спросил у старшекурсника, в каком направлении идти, тот сориентировал. Нужная дверь обнаружилась чуть позже звонка, звучащего намного тише, чем в школе. Хёнджин скользнул внутрь, устраиваясь на последнем ряду, чтобы не мешать никому.
У стола спиной к поточной аудитории стоял преподаватель — оттенок светлых прядей, собранных в хвостик на макушке, ностальгически кольнул за ребрами.
Хёнджин закопался в рюкзак, добывая планшет, чтобы записывать нужную информацию.
— Всем добрый день, меня зовут Ли Ёнбок, я куратор вашего курса.
Мягкие, теплые интонации низкого голоса произвели эффект, сравнимый с камешком под колесом скейта. Тряхнуло так, что содержимое рюкзака чуть не посыпалось из рук на пол, сердце замерло и ухнуло в пустоту.
С противоположного конца класса студентам улыбалась первая хёнджинова любовь.
Говорят, юные переживания не живут долго, они как волны — высоки в океане, но, встречаясь с берегом, разбиваются о камни, тают пеной и исчезают. Сколько было шансов сохранить в сердце вспыхнувшее тогда, в длинных летних днях, чувство? Хёнджин не давал ему названия ни сначала, только греясь в его теплых лучах, ни когда разорвалась ниточка между ним и человеком, к которому прикипела душа.
Перегореть не получалось, не получалось забыть, почти и нечего было забывать, Хёнджин о Феликсе почти ничего не знал, мало что с ними успело произойти — вместе. Эту малость, короткие воспоминания, он хранил в памяти бережно, как драгоценность. Самую ясную улыбку, самые внимательные глаза, способность расположить к себе любое живое существо. Созвездия веснушек, теплые ласковые руки. Запах — свежесть морского бриза и жар нагретого на солнце песка, прохладная лаванда — приходил к нему во снах.
Он не давал себе обетов верности — даже будучи самым последним романтиком, глупо было не осознавать, что ничем не могла стать привязанность ребенка к взрослому. Но как-то так получалось, что любого омегу, пытающегося наладить с ним контакт, он автоматически сравнивал с Феликсом. И никто не был внимательнее и добрее, ни в ком не сияло столько внутреннего света, согревающего через улыбку, взгляд и поступки. Никто не был им, а ни в ком другом Хёнджин не нуждался.
Он даже умудрялся записывать вводную лекцию, еле различая слова за грохотом собственного пульса. Порядок выбора элективов, правила начисления баллов и особенности курсовых проектов звучали белым шумом, значение имел только голос, негромкий, дружелюбный голос, разом установивший в аудитории внимающую ему тишину.
После окончания вступительного слова, после того, как закончились вопросы от однокурсников и прозвенел звонок на обеденный перерыв, Феликс, подхватив со стола телефон и сумку, удалился в преподавательскую, дверь в которую скрывалась за разросшимся у доски фикусом. Хёнджин дождался, когда аудитория опустеет, спустился по ступенькам и, глотнув воздуха, шагнул вслед за ним.
Негромко шуршал процессор компьютера в углу. Феликс что-то заполнял в электронных таблицах, сверяясь с лежащими перед ним записями. На фарфоровое лицо, освещенное бликами монитора, падала светлая челка, он, не отвлекаясь, заправлял ее за уши — тоже веснушчатые.
Этого Хёнджин о нем не помнил.
Дрогнули изящные ноздри, мило и смешно шевельнулся кончик носа, улавливая хёнджиновы феромоны среди запахов мела, пыли и старого дерева. Феликс повернулся к двери, поднимая глаза. Брови чуть нахмурились, но мгновением позже морщинка на лбу разгладилась в радостном узнавании:
— Хёнджин!
Тот выдавил подобие приветствия. Казалось почти невозможным то, что Феликс вспомнил после стольких лет не-своего подопечного.
— Я читал списки вашей группы, но подумал — тезка. То есть, ты очень хорошо танцевал, но мне казалось, ты пойдешь по художественному пути.
В том, что Хёнджин с того лета карандаш и кисти в руки больше не брал, признаваться не хотелось.
— Как тебе вообще университет? В общежитии поселился? Хорошие условия? — Феликс вдруг прервал череду вопросов, на которые Хёнджин невпопад отвечал, и улыбнулся, широко, так ярко, что крошечную подсобку словно осветило летним ослепительным солнцем: — Так рад тебя видеть, Хёнджин!
Хёнджин тоже был очень-очень рад. Дышал их смешавшимися в тесном помещении запахами — хвойная терпкость и морская соль забивали нос и бабочками толкались в легких, — смотрел на Феликса. Видеть его ниже себя на добрых полголовы было странно, в памяти все было наоборот.
Звонок за несколькими стенами и дверьми был почти не слышен, но расколол хрустальное оцепенение, как маленький настойчивый молоточек.
— Мне сейчас нужно идти, — с сожалением проговорил Феликс. — А у вас обед, знаешь, где столовая? Кушай хорошо, у вас загруженное расписание, нужно много энергии. Еще встретимся на моих семинарах, буду вести у вас историю моды, и вообще не стесняйся обращаться по любым вопросам, ладно?
На обеденном перерыве Хёнджин еще как-то держался, списывая гул в ушах и общее напряжение на потрясение от встречи. Джисон, привыкший, что другу после сенсорной перегрузки нужно время помолчать для перезарядки, болтал за двоих, закидывая в себя салат, пока Хёнджин вяло ковырял свой.
Накрыло посреди следующей пары. В глазах побелело, скрутило так, что скрючившиеся в напряжении пальцы с различимым скрежетом царапнули ногтями по поверхности парты, альфа с соседнего ряда обернулся на взбесившийся запах молодых пихтовых почек — в напряженном взгляде читалось сочувствие, никому не улыбалось вот так столкнуться со сбоем цикла.
Бормоча извинения и зажимая ладонью феромонную железу, Хёнджин выскочил за дверь. Мир кружился, десны вокруг удлиннившихся клыков чесались, горела кожа — все это было ужасно не вовремя, вообще никогда не было так, чтобы сильно и резко, камнем по голове, обычно Хёнджин чувствовал признаки приближающегося гона за несколько дней, можно было спокойно подготовиться и остаться дома.
Врач в медпункте, куда он кое-как добрался, только развел руками:
— А что здесь можно сделать, подавитель на активную фазу не сработает. Езжай домой, есть кому проводить? Справку я выпишу.
Через настежь открытые окна по медкабинету свободно гулял ветер. Врач, немолодой бета, от хёнджиновых ароматов не морщился, но счел за лучшее впустить свежий воздух, чтобы уменьшить дискомфорт для следующих пациентов.
— Но не было же так никогда, — беспомощно проговорил Хёнджин.
— Перенервничал, может. Все-таки первый учебный день.
Хёнджин скрючился на кушетке, пережидая волнами накатывающие приступы. Наконец ворвавшийся в кабинет взволнованный Джисон только добавил неприятных ощущений своим раздражающе-карамельным запахом. Хёнджин спрятал нос в ворот свитера, тошниться от лучшего друга было бы как-то некрасиво.
— Ты его, что ли, домой поведешь? — с сомнением переспросил врач. — Ты же омега, а если вдруг что?
— Да нужен я ему, — отмахнулся Джисон. — У вас нет пластыря-блокатора, случайно? А то его сейчас от меня вывернет.
Удивительная деликатность.
Пластырь немного заглушил въедливую карамель. В нормальном состоянии Хёнджин так на нее не реагировал, обычный запах, но в гоне чувствительность обострялась, и до дома он ехал весь зеленый. Водитель то и дело косился на него в зеркало заднего вида, видимо, опасаясь, что он уделает велюровый салон.
Сгрузив его на кровать, Джисон метнулся по комнате, принес на тумбочку бутылку минералки и таблетки от головы, порывшись в шкафу, кинул Хёнджину пижаму.
— Я тебе все равно сейчас ничем не помогу. Приеду вечером, привезу поесть, а сейчас в универ, окей? Еще успею на вторую половину пары.
— Окно только открой и езжай куда хочешь, — промычал Хёнджин в подушку, — и спасибо.
— Пообещай из него не выходить, когда припрет.
Джисон щелкнул оконной ручкой, еще чем-то пошуршал и ушел.
Гон накатывал мутными волнами — вожделения, потребности обладать, жуткого одиночества и невозможности стать целым. У одиночества были веснушки и льняной оттенок шелковых прядей. У одиночества было имя — лимонной карамелькой на языке, стоном в пустоту от невозможности обрести облегчение. Не впервые, но так — в первый раз, когда поманило близостью на расстоянии вытянутой руки, разбередило, голос звучал не в памяти, а словно наяву, низкие негромкие модуляции, шепчущие рокотом морского прибоя. Фантомный запах ускользал, стоило только втянуть обжигающий легкие воздух в попытке почувствовать больше — соли и озона, воды. Накрывало седьмым валом и отступало, оставляя на коже бисеринки пота, а на теле — следы неутоленного желания. В очередной раз Хёнджин пришел в себя от металлического привкуса крови во рту — вцепился в собственное предплечье, располосовав клыками кожу и запятнав матрас алыми каплями.
Это теперь всегда так будет?
Трясущиеся пальцы даже крышку с бутылки не могли открутить нормально. Прополоскав рот, Хёнджин упал обратно на подушку. Только начало, дальше будет хуже, а в конечном итоге хорошо не будет никогда, потому что тот единственный, кто нужен, никогда не будет ему принадлежать, твердило отчаявшееся сознание.
Стук в дверь вонзился в голову, словно туда кто-то забил гвоздь.
Пол норовил выскользнуть из-под ног, а шкаф — поприветствовать лоб. В горле поднялась волна раздражения на Джисона, мог бы и не стучать, ключи у него имелись.
Злиться на друга, который о Хёнджине вообще-то заботился, было по-свински, но эмоции вместе с гормонами шарашили, не сдерживаемые никакими морально-нравственными барьерами. Дверь Хёнджин распахнул, еле затолкав в горло низкое рычание, но вместо синего джемпера, в котором Джисон был утром на занятиях, взгляд уперся в белую рубашку за распахнутыми полами пиджака, и нос защекотала не въедливая карамель, а мягкая, взволнованная лаванда.
Было бы правильнее захлопнуть дверь, запереть на все замки, а ключ выбросить в окно, не от Феликса спрятаться — а его защитить от себя. Правильнее, ответственнее, разумнее — последние стоп-слова сгорели, когда Феликс не отшатнулся от концентрированной феромонной атаки, а наоборот, шагнул ближе, подхватывая его под плечо.
— Врач сказал, тебя домой отправили из-за сбоя цикла, — голос обжег ухо, как прикосновение. — Почему не позвонил?
Не надо, пожалуйста, уходите — голос не слушался, из горла вырвался только высокий отчаянный скулеж. Шаг, второй — Феликс помогал двигаться из коридора в комнату, Хёнджин запнулся, запутавшись в собственных ногах, повис всем весом на его плечах, уткнулся носом в феромонную железу. Тонкие руки взметнулись, заключая в объятия, взметнулось море вокруг.
Собственное имя прозвучало тихо, нежно, невесомая ладонь легла на затылок, перебирая пряди, сердце зашлось ликующим барабанным боем, когда губы ощутили чужое теплое дыхание, — и сознание поглотило черно-алое марево.
Нос щекотали мягкие волоски, Хёнджин напряг диафрагму, сдерживаясь от чихания, но вместо того, чтобы отстраниться, зарылся лицом глубже в прохладные пряди, втиснулся плотнее в худую спину — грудью в твердые лопатки, бедрами в узкую поясницу. Ладонь скользнула по талии, оглаживая волнующий изгиб, мелкая приятная дрожь пробежала по низу живота, еще не опаляя желанием, но дразня ожиданием удовольствия.
Тело ощущалось странно хорошо, пребывая в полном удовлетворении — только поэтому он еще не подминал обнаженного омегу под себя, покрывая поцелуями длинную бархатную шею. Просто лежать вот так, вплотную, было уже бесконечно хорошо, губы помнили соль и сладость белой кожи, уши сохранили хриплые низкие стоны...
Которые принадлежали Феликсу.
Хёнджин распахнул глаза. Отпрянуть сразу не вышло — во сне он затащил Феликса к себе на плечо, иначе на односпальной общажной кровати поместиться было бы сложно. Одеяло сползло, обнажая покрытую темнеющими следами белую кожу, хрупкие позвонки, острый розовый локоть.
То, что раньше снилось Хёнджину во снах, невозможных, но сладких, оборачивалось кошмаром.
Ощутив изменившийся при пробуждении ритм его дыхания, Феликс заворочался в объятии, Хёнджин скорее убрал руку, лежащую поперек его груди, чтобы не держать даже так.
— Доброе не знаю какое время суток, — сорванный голос закогтил ноющее сердце, — как ты себя чувствуешь, Хёнджини?
Ответа не находилось. Обеспокоенный молчанием, Феликс приподнялся, разворачиваясь к нему лицом. Алые, зацелованные губы дрогнули в улыбке, Хёнджин соскользнул с них взглядом, не в силах смотреть, и напоролся, как на нож, на свежую метку на шее.
Внутри все надрывалось от ужаса. Почему это произошло вот так? Потеряв Феликса в детстве — он пытался спрашивать контакты, но никто ему их, конечно, не дал, — и найдя его в собственном университете, Хёнджин и подумать не успел, что делать с этим внезапно свалившимся на него счастьем. Он, наверное, набрался бы храбрости — нескоро, но решился бы, — и попытался стать с Феликсом ближе. Взять учебный проект под его руководством, вписаться в его дополнительные лекции. Может быть, когда-то показать ему танец, поставленный специально для него, им вдохновленный. Вместо этого случилась животная, бессознательная близость, метка, поставленная без согласия. Чудовищная неправильность тяжелым грузом лежала на плечах, перекрывала кислород. Не Хёнджин здесь был пострадавшей стороной, но именно над ним Феликс сейчас хлопотал, заказывая еду и меняя постельное белье в то время, пока Хёнджин топил себя в чувстве вины.
Он даже извиниться нормально не мог, никакие слова не казались достаточными, чтобы искупить содеянное. Весь сжимался внутри себя, когда Феликс ласково обращался к нему, наливая суп и прося поесть, но ни звука не мог выдавить — язык как приморозило к небу.
Прозвучал незнакомый рингтон, Феликс отошел к пиджаку, висящему на стуле, за телефоном.
— Мне сейчас нужно срочно отлучиться в университет, но вечером я вернусь, и мы поговорим, хорошо? — феликсова ладонь легла на макушку и нежно погладила по волосам. — Не загоняйся, Хёнджин. Я не знаю, что ты себе надумал, но надеюсь, что расскажешь.
Хёнджин кивнул, не поднимая глаз.
Джисон заявился через пару часов, с порога, отдав Хёнджину пакет из супермаркета, недоумевающе закрутил носом.
— Я думал, ты тут еще в некондиции, — протянул он, — у тебя же гон обычно по неделе длится. Ты не один был?
Милый эвфемизм.
— Ты вчера обещал зайти, — проговорил Хёнджин вместо ответа.
Не то чтобы он хотел на кого-то свалить ответственность за собственные действия, но мозг не мог перестать блуждать в лабиринте мыслей, ища тот вариант развития событий, где все пошло по-другому.
— Я собирался! Но когда справку заносил на кафедру, там пересекся с вашим куратором, он сказал, что навестит тебя... — лицо Джисона вытянулось.
Весь последующий хёнджинов монолог Джисон, ужасно бледный, смотрел на него с плохо скрываемым сочувствием. По натуре мягкий и эмпатичный, он, кажется, видел в произошедшем долю своей вины. За окном с безоблачного неба сияло яркое мартовское солнце, разгоняя тени по углам и контрастируя с похоронной атмосферой в комнате.
— Хёнджин, — осторожно проговорил Джисон, — я сейчас не пытаюсь как-то обесценить твои переживания, честно. Но что-то тут не сходится. Если бы то, что случилось, было, как ты говоришь, насилием, ты сейчас вряд ли сидел бы тут накормленный и умытый. Скорее, я бы вносил за тебя залог в полицейском участке.
На фразу о том, что реакция Феликса свидетельствовала о его благородных качествах, никак не оправдывая хёнджинову сволочную натуру, он только отмахнулся:
— Хорошо, твой куратор настолько волшебной души омега, что не мог сдать тебя стражам порядка и лицо тебе разбить тоже. Но вот сбежать, когда ты вырубился, он вполне был способен, однако не просто этого не сделал, а остался и ушел из-за форс-мажора на работе, а не потому что видеть тебя ему было противно. Зная тебя, предполагаю, что ты язык проглотил и вместо нормального диалога себя в землю закапывал... метафорически. Так?
— Ты же не знаешь всей ситуации.
Легче от слов друга не становилось.
— Не знаю. Но, по крайней мере, могу на нее посмотреть со стороны, а не изнутри твоего расплавленного гоном мозга. А еще говорят, у нас течка логическое мышление отключает.
Джисон остался до вечера — чтобы Хёнджин, по его словам, не депортировался из страны под влиянием порыва. Разлегся на кровати, запустив на хёнджиновом ноутбуке Миядзаки, крошил чипсами на покрывало, раздражая и отвлекая. Сварил кофе, залив им же плиту — Хёнджин оттирал ее, ругаясь сквозь зубы и чувствуя благодарность к другу. Легче не становилось, но было как-то более выносимо.
Звяканье к-тока застало его врасплох. Выпутавшись из цепкой хватки Джисона — тот всхлипывал ему в пижамную футболку на финальной сцене Хаула, — дотянулся до тумбочки и замер, гипнотизируя горящее на экране сообщение:
«Припарковался слева от входа в общежитие, белый хендай. Спускайся, поговорим. Нам правда нужно объясниться.»
Джисон, подглядывающий из-за его плеча, толкнул под локоть:
— И чего ты ждешь? Иди-иди, само оно не решится.
— Он даже заходить не захотел.
Пальцем одной руки Джисон постучал по хёнджиновому лбу, другой — по тумбочке, изобразив глухой звук.
— Ты дурак совсем? Он тебе организовал нейтральную территорию, свободную от ассоциаций. Джини, не тупи.
На улицу Хёнджин выскочил, накинув только ветровку. Смеркалось, слева поморгали фары, на переднее пассажирское сидение он залез, как на эшафот.
Феликс за рулем выглядел уставшим, но все же улыбнулся Хёнджину — тепло, мягко. Метку закрывал пластырь, краем выглядывающий из-за ворота рубашки. Здесь, в салоне машины, море ощущалось особенно концентрированно, раскрывалось тонкими оттенками. В природном запахе Феликса теперь звучали медовые вересковые ноты — Хёнджин вздохнул глубже, двухголосье аромата иррационально радовало глубинную, собственническую часть его натуры, вызывая еще больше вины у сознания.
— Я бы хотел извиниться перед тобой, — Феликс жестом остановил вскинувшегося Хёнджина, который вот такого вообще не ожидал. — Послушай меня, хорошо?
Он прикусывал губу, явно нервничая, у Хёнджина в душе все ныло и болело с удвоенной силой.
— Ты винишь себя в том, что было, но моя ответственность в этом тоже есть. Хёнджин, дай мне договорить. С моей стороны было не самым взвешенным решением навещать тебя в период гона. Следовало поручить это кому-либо из коллег, но, к сожалению, я волновался и не прислушался к голосу разума.
— Почему вы так говорите, — он все-таки не выдержал, перебил, слушать было невыносимо, — если это только я виноват...
— Потому что я старше, — голос Феликс не повышал, но успокаивающий феромон раскрылся в соленом бризе утешающей сладостью. — Потому что я тебя не остановил. Что бы ты ни надумал себе, Хёнджин, ты не сделал ничего против моей воли. Мне больно от того, что ты так себя за это казнишь.
Глаза щипало — не хватало еще позорно разреветься, как маленькому.
— Просто хочу, чтобы ты знал, — Феликс положил руку на хёнджиново плечо, погладил мягко, — ты не сделал ничего плохого. Если считаешь, что произошла ошибка, мы просто договоримся об этом никогда не вспоминать.
— Я так не считаю, — слезы все-таки позорно потекли, и нос мгновенно заложило. — Я... вы мне нравитесь. Очень.
Феликс длинно выдохнул, нагнулся к бардачку, покопавшись там, нашел бумажные платочки и бутылку воды, протянул Хёнджину.
— Возможно, ты говоришь это под влиянием момента.
Хёнджин замотал головой.
— Я не буду тебя переубеждать, но давай мы это обсудим, когда эмоции улягутся. Постарайся пока отдохнуть, у тебя есть еще несколько дней больничного. В университете потом нагонишь, первая неделя вводная, староста второго курса передаст тебе все материалы для самоподготовки, — Феликс звучал спокойно и собранно, с каждым словом становился все больше преподавателем, все дальше от Хёнджина.
— Пожалуйста, — прошептал тот, не доверяя голосу, — пожалуйста, можно мне в это время побыть с вами.
Феликс жил недалеко от университета, в одном из малоэтажных закрытых жилых комплексов. На удалении от автострад было тихо, узкие дорожки парковой придомовой зоны освещали рыжие фонари. Консьерж на входе поздоровался с Феликсом, просканировал взглядом его гостя, запоминая.
Озираясь в минималистично обставленной гостиной, Хёнджин не мог до конца поверить, что уговорил Феликса пустить себя на его территорию. Аргумент о том, что метка гораздо легче заживает в присутствии альфы, его совершенно не убедил — даже скорее наоборот. «Метка — не привязь, — сказал тогда Феликс, — не стоит думать, что она меня к тебе приковала. Или наоборот.»
Но все-таки сейчас он был здесь, рассматривал мигающий синими лампочками игровой компьютер на столе в углу и совершенно космическое кресло рядом, фиалки на подоконнике, фотографии в рамках — маленький Феликс с родителями, с альфой постарше, чей кошачий надменный прищур казался странно знакомым. Каждая деталь обстановки дышала уютом и несла отпечаток личности хозяина. Обои на стенах цвета слоновой кости делали комнату просторной и светлой, в солнечные дни лучи, наверное, пронизывали ее насквозь, а на небесно-голубом диване под окном уютно было лежать с книгой.
Феликс вернулся из гардеробной, держа в руках стопку из пижамы и полотенца.
— Могу тебе здесь постелить, — он кивнул на диван. — Или в спальне?
— С вами, — щеки запекло, Хёнджин потупился, забирая вещи.
— Конечно, — кивнул Феликс.
Как будто согласившись на присутствие Хёнджина рядом с собой здесь и сейчас, он разом дал ему безлимитный кредит согласий на все его просьбы.
На правах гостя Хёнджина отправили в душ первым. Успевший от усталости после всех нервов сегодняшнего дня задремать, он проснулся, как от толчка, когда в коридоре погас свет и под соседнее одеяло скользнул тонкий силуэт. Кровать Феликса, мягкая, как облако, была таких размеров, что они могли бы не встретиться за всю ночь, даже если бы Хёнджин по привычке раскинулся в позу морской звезды. Все условия, чтобы сладко выспаться, были соблюдены, но он все никак не мог отключиться. Неслышно шелестело дыхание рядом, где-то тикали часы, за окном, заглушенный палисадником и двойным стеклопакетом, жил бодрствующий круглые сутки город.
Рядом с Хёнджином, на расстоянии вытянутой руки, лежал человек, долгое время бывший для него далекой несбыточной мечтой. В детстве она показалась светлячком, скользнувшим в ладони — чудом, засиявшим только для него и упорхнувшим сквозь пальцы, стоило только привязаться к его таинственно мерцающему свету. Сейчас, будучи совсем близко, она была словно еще более недостижима.
Хёнджин протянул ладонь, коснулся кончиками пальцев чужого одеяла.
— Вы мне очень-очень нравитесь, — он шептал совсем тихо, сам себя еле слыша. — Очень давно, с самой первой встречи. Вы очень добрый, у вас самая лучшая улыбка, вы потрясающий. Но я вас совсем не знаю. И боюсь, что теперь не смогу узнать, потому что все испортил.
Узнать, что Феликс пьет на завтрак — кофе или чай. Что ему ближе — рассветы или закаты, осень или весна. Какие любит книги и фильмы — приключения или ромкомы, боится ли он фильмов ужасов.
Чем отличаются оттенки его улыбки, когда он любуется грибным дождем или радуется победе в компьютерной игре.
Сможет ли он полюбить его, Хёнджина.
Скрипнули пружины матраса. В свете фонаря с улицы глаза Феликса поблескивали, как ночное море, он молча приподнимал край одеяла, приглашая — и Хёнджин, решившись, скользнул в его объятия, лбом утыкаясь в ключицы и чувствуя, как бережные руки прижимают к себе.
Он спал беспокойно, то и дело выныривая из поверхностной, некрепкой дремы. Несмотря ни на что, казалось — и теплые руки, и дыхание в макушку, и их уютный пододеяльный кокон, ограждающий от окружающего мира, пусть и существуют, но даны ему ненадолго, максимум до утра. Как будто подаренное утешение было только для разбитого и подавленного Хёнджина, а когда он придет в себя — Феликс снова ускользнет от него и выстроит между ними незримую преграду.
Как будто все закончится с первыми лучами солнца нового дня.
Поэтому он силился не засыпать, впитать каждый оттенок ощущения от того, как это — быть рядом.
Но вымотанное сознание отключалось поминутно, маятником перемещая его из бодрствования в тревожные сны.
Когда за окном забрезжил рассвет, он все-таки упал в чернильную темноту и проспал до самого утра, начавшегося пустотой рядом и звуком льющейся воды из ванной.
Он не успел нырнуть во вчерашнее отчаяние — через пару мгновений Феликс вернулся в спальню, на ходу доставая из челки заколки. Несколько выбившихся из них прядей влажно липли ко лбу, от одной по переносице скользила капля воды.
— Доброе утро, — заметив, что Хёнджин проснулся, Феликс передумал идти к комоду и сел на край кровати. — Еще довольно рано, мне нужно поработать из дома, а ты можешь еще поспать.
— Нет, я проснулся, — Хёнджин поспешил принять вертикальное положение. После теплого одеяла по коже побежали мурашки — отопление уже выключили и в комнате было прохладно.
— Тогда приготовлю нам завтрак. Можешь пока разобрать сумку, я тебе освободил полку в гардеробной.
— Спасибо.
Гардеробная была крохотная, без окна, Хёнджин щелкнул выключателем, загорелись диодные лампочки. В противовес убранной квартире, здесь царил легкий бардак: наверное, феликсово расписание не позволяло ему поддерживать идеальный порядок в шкафах, похоже, что он часто просто выгребал футболки из сушильной машинки и одним комом загружал их на полку. Относительно упорядочены были только рубашки на вешалках, их было легче сразу повесить аккуратно, чем потом мучиться с глажкой заломов на ткани.
Хёнджин, не удержавшись, скользнул ладонью по рукавам — белые и черные, хлопок, лен, шелк. Представлять себе Феликса в черном с ног до головы было странно, волнующе. Взгляд споткнулся о покрой, выбивающийся из рубашечной монотонности — Хёнджин помедлил, но все-таки вытянул со штанги плечики с чем-то, что рубашкой не являлось.
В руках была его собственная, пусть и уже забытая, старая зипка.
Ошибиться или спутать он не мог — модель была пусть и не уникальная, но пятна масляной краски на манжетах и белый след от растворителя у молнии Хёнджин узнал сразу.
— Нашел, куда разложиться? — Феликс зашел в гардеробную незаметно, вытирая руки бумажным полотенцем. — О.
Видеть на его лице смущение было некомфортно, Хёнджин пожалел о собственном любопытстве, но вышло как вышло.
— Она уже не пахнет почти, — проговорил Феликс, забирая у него зипку, погладил ткань. — А может, и совсем не пахнет, а я себе придумываю.
Скулы у него пунцовели, смотреть на Хёнджина он явно избегал. В груди что-то закручивалось — сладко и жутко.
Хёнджин сделал достаточно неверных шагов, каждый следующий мог оказаться финальным — в бездну, где ничего не вышло бы уже исправить. Меньше всего он сейчас хотел причинять Феликсу дополнительные неудобства, но повисшая в воздухе недоговоренность только хуже тянула вниз. Свернуть диалог, чтобы избежать неловкости в моменте, значило лишить их обоих призрачного, но шанса понять друг друга. Почему его так тянуло к образу из прошлого. Почему тот, для кого, как Хёнджин считал все эти годы, он совсем ничего не значил, был сейчас рядом.
— Вы ее из-за запаха сохранили?
Он сам не заметил, как подошел ближе, сокращая дистанцию, нависая. Остро и горько дышало море, в целой вселенной не было никого, кроме них двоих.
— Почему вы тогда уехали?
Уточнять, что он имел в виду, было не нужно.
Феликс прерывисто вздохнул, решившись, поднял взгляд.
— Течка началась. Надышался… феромонами. Ребенка.
Его губы, созданные для улыбок и смеха, сжимались в узкую линию — это было так страшно неправильно, так неестественно. Хёнджин варился в кипятке вины и отвращения к себе всего день — а сколько пришлось перенести в битве с собой Феликсу?
С кухни что-то зашкворчало, остро запахло кофе. Феликс ринулся убирать с конфорки турку, Хёнджин пошел за ним через пару мгновений, когда сердце перестало пытаться уйти от него через горло.
— Я еще тогда на вас… запал, — хотелось ответить честностью на честность, но язык приморозило к небу, и самое главное слово он произнести так и не смог. Феликс замер у раковины с тряпкой, потянуло обнять его напряженные плечи, чтобы расслабились, не вскипали острыми волнами.
— Я знаю. Но тебе было четырнадцать. А я тебя примерно на столько же старше.
За ребрами горело, пеплом осыпалось все, что могло бы у них быть еще тогда — ничего бы не было, Феликс за них обоих принял единственное верное решение.
— А сейчас? Сейчас мы можем попробовать?
Он повернулся к Хёнджину — белая птица с тревожными глазами. Вспомнилось его не единожды повторенное «я старше», собственные переживания показались ничтожными на фоне того, что Феликс все, что их касалось, принимал на свой счет, всю ответственность брал на себя. Хотелось — разделить, снять с него бремя решений. Хотелось, чтобы когда-нибудь он это позволил.
Хёнджин поймал чужой взгляд и не увидел в нем отказа.