Work Text:
Когда маман пригласила тёть Валю на его ближайшие выхи на дачу, Лёха не придал этому никакого значения. Ну пригласила и пригласила, может, решила помидорами своими похвастаться, ну или в баню, пока они с батей теплицу новую тягают. Ну и раздавят там мерзавчик на двоих, так их с соседом дядь Колей и ругать потом не будут. Типа, все довольны и никто не останется трезвым.
Но, как грил дядь Коля, мол, бабы народ коварный, ты их только выпусти из виду, как они тут же что-то учудят такое, эдакое!..
Ну, маман и подтвердила. И соседок позвала. Ну и тёть Валя тоже при деле, то есть ну, при заговоре их этом, женском, тоже.
В общем, для начала они решили усыпить, их, мужиков, бдительность.
Типа, внимание отвлечь: забабахали шикарную поляну, разносолов достали, да и соседки, тёть Света и баб Зина, своего приволокли. Ну и сели, а там и настоечки, да дядь Коля флягу свою заветную раскупорил…
В общем, Лёха расслабился. Бдительность потерял. А чего её не потерять, если с выпуска из шараги прошло всего с месяц, ну и лето, а на даче работы от забора и до пока не солнце не сядет!
— Вот какой красавец у вас Алешенька, — тут бы Лехе и напрячься, но батя не вовремя отвлёк огурцом. К чести огурца, тот и в самом деле был охрененный: сочный, хрусткий, лежавший рядом с чесночиной! Ну и бате как отказать?
В общем, коварная женщина тёть Валя выбрала нужный ей момент.
— Техникум окончил, да и без троек! Ну просто гордость семьи!
Лёха хмуро жевал огурец. Он бы с радостью все четыре года пробухал и провалял дурака, но до него гордостью семьи успел стать дедов армейский ремень и немецкие грабли, крепкие и надёжные.
И не менее мотивирующие в учёбе…
Не самые подходящие воспоминания, в общем, под такой огурец! Так что следом была заточена и чесночина.
— А у нас как раз местечко образовалось, Людочка, ну ты же знаешь наше заведение культуры, у нас всё спокойно, надёжно, коллектив хороший, да и я присмотрю…
— Заодно и опыта наберёшься! — хлопнул Леху по плечу батя, и парень понял: сговорились! Заманили, внимание эта, притупили и…
— Ну, типа… — Что и, он не придумал и потянулся за куском шашлыка. Если уж и сдаваться в лапы врагу, то уж точно не на пустой желудок! И не трезвым!..
Как знал Лёха, работала тёть Валя, она же Валентина Сергеевна, в театре. Не самом центральном, но и не в задрипанном, что на Павлюшкина.
Середнячковым, норм, в общем. Не позорно.
Ну и пристроила Лёху к себе. Парень точно знал, работяг с улицы туда не брали, все вот такие вот, знакомые. А тёть Валя его пристроила именно в работяги: там подкрутить, там подать, там покрасить, этим помочь.
Лёха прикинул и решил, что для начала сойдёт, к тому же платили норм, да и мужики в бригаде были душевные, не без заебов, но и не лютовали. Ну, а что у духа по первой вся сила в ногах, так это он ещё с армейки помнил.
— Ты, Алешенька, слушай, да на ус мотай… — Одним из первых правил, что Лёха выучил в бригаде, было то, что ежели старшой что-то говорит этак блаженно и с придохом — эт к бухалову. Причём нужное приносил сам Сергеич, а они с мужиками только с закусью решали.
— Нынешняя молодёжь она, дело такое, пить совершенно разучилась. Ведь раньше как? Соберёмся всем этажом, да дружно так, девчоночки из пошивочного спустятся, красилку позовём — и сидим мало не до утра! Песни, смех, души отдохновение! Всё по-домашнему, по-свойски. Сам директор, бывало, спускался, не брезговал! А нынче? Эх, Лешенька-Лешенька, уходит старая гвардия, порядки новые, серое всё и люди! Вот раньше — служащие, мы как семья! А нынче? Разве ж это люди? Так — работники!..
После этого Сергеич разлил по первой и начало гудению было положено.
Надо сказать, что продукт бригадира был весьма неплох, не хуже дядь Колиного…ну, если чутка. Ну так и сосед гнал из любви к искусству, а бригадир — из симпатии сердечной к продукту. Что, на Лёхин опытный вкус, ощущалось примерно, как если бы довелось сравнить мамкины помидоры и, ну, баб Зинины. Вроде и одним говном удобрены, а разные…
--… Вот взять, к примеру, Велимира Тимуровича!.. — Шерстянков Велимир Тимурыч, насколько Лёха успел узнать, был местным старожилом, актёром трагического жанра и причиной полных (в основном крепкими бабами) залов. Парень один раз попал на дежурство и был вынужден отсмотреть всё представление (в тот вечер, до противного, всё шло более чем спокойно и согласно штатному расписанию).
Как по Лёхе, Тимурычу б давно не по бабам скакать, а очередь на погост занимать, но тот, назло наступающей на пятки молодой смене и прочим работникам храма искусства, был любвеобилен, как мартовский кошак и крепок как столетний дуб.
— Для настоящего творческого человека беленькая что? — Тут Сергеич обводил хитро прищуренными глазами свои владения и холопов.
— Это истинный нектар богов! Амброзия! Мёд поэзии! Или же, по-простому, горючка. Без неё нет полёта души, нет вдохновения! Вот и Велимир Тимурыч до выхода обязательно стопочку откушает, рукавом занюхнет — и на сцену. И до самого антракта — на одном дыхании! Гений!
Тут была разлита вторая и предложены огурцы и бутерброды с сервелатом. Ну и лук, куда уж без него!
— …а там уж всё заготовлено: и стаканчик и бутербродик с икоркой, по всем предпочтениям! Откушает, значит, Велимир Тимурыч с полстаканчика, икорочку эдак ловко слизнёт и дно небушку и покажет. А после, не торопясь и хлеб с маслицем уговорит. Старая школа, не хухры-мухры!
Угу, подумалось Лёхе, а после поклонов Тимурыч уже на бровях и главное звездуну мимо жены не промахнуться. Чтоб вечер закрыть нормально, а не как в прошлую среду.
В прошлую среду дежурил не Лёха, но обсуждали ту бучу до сих пор. Ну не каждый же день бабы стенка на стенку вениками из-за старого пня машутся!
В общем, под Сергеичевы душеизлияния сидеть было приятно, главное, не перебивать и не сбивать с настроя.
День проходил за днём, смена за пьянкой, а на выхах — дача, и Лёха сам не заметил, как: а) втянулся, б) закончилось лето. Ну, а по осени начался этот их «сезон», так что и беготни, и народу вокруг прибавилось. Откуда не возьмись понабежало девах, пусть и тощих, но ничего таких. Лёха даже слегка вздрочнул украдкой. Но с большим его почти сразу обломали: местные бабы, ну те, что могли его заинтересовать, им точно и откровенно брезговали. Мол, не для всяких рабочих сцены (а именно такая надпись теперь гордо красовалась на его пропуске и в трудовой) их розочки росли. А для сцены, прынцев и прочих продюсеров. Ну, и хер с ними!
Лёха, конечно, поначалу всё равно поглядывал на точёные ножки, но постепенно балеринки примелькались: по параметрам похожие, они имели склонность к передвижению стайками. Ну и как в случае воробьёв — видел одну стаю, видел всё: так же галдят, такие же одинаковые.
Но ножки конечно да, ножки отпад.
Когда же романтика в сортире поднадоела, Лёха стал брать ночные смены.
Тише, всё-таки. Опять же, никто под руку не лезет из начальства…
Как потом вспоминал, новая неделя началась с ночной смены после бодрых дачных выхов, и Лёха, позёвывая, приволок свои кости в театр. Неторопливо переоделся и почапал отмечаться у старшого. Даже не самый последний!
Сергеич с грозным прищуром оглядел нестройные ряды их отважного воинства и сообщил, что расписание мероприятий этого проклятого всеми чертями места огласили, и новый спектакль скоро будем монтировать. Ну, как привезут, так и. А пока вот всем на сегодня список дел. Ну и к бутафорам загляните, те чего-то хотели.
А ещё все местные были, как заметил Лёха, жутко суеверными, ну чисто бабки при церкви. Но тут и не бабки, тут как стукнуло всех: этого перед спектаклем нельзя, другое можно, третье вообще нужно! Не, он понимал там болты проверить, или под ноги смотреть, ну или не ходить по сцене в темноте — ну так и полной темноты там и не бывало! Не то, что на складе, где Леху чуть не заперли на все выхи, вот там точно была кромешная. Ничо, крепкий стук кулака в дверь вернул ему свободу, но всякие там приглядки и прочие приметы валились из каждого работающего тут, как из рваного пакета картоха.
Суть и смысл всего этого обычно состоял в том, как бы чего не.
В редких случаях наоборот.
Ну, типа, хорошее случится, но оно случалось непрогнозируемо.
А вот плохое — вот по этим самым приметам точно произойдёт, если чо.
Лёха быстро смекнул, что тут надо с серьёзными щами всё слушать и кивать. Можно иногда поддакивать, но не слишком часто, чтобы не решили, что он, типа, насмехается. Или хуже — что дурак и ему надо объяснить. В подробностях и с примерами, а это точно отнимет с полчаса обеденного (что плохо), или рабочего (что ещё хуже, ведь кто-то обязательно пройдёт мимо и запалит) времени.
Так что в приметные поветрия Лёха старался перемещаться мелкими перебежками и ваще избегать чего-либо, отличного от металлических конструкций. Ну или элементов декораций.
Эти точно на уши не присядут и мозг делать не будут!
Ну, ещё можно звукопёру подсобить, этот тоже из нормальных, в чепуху не верит…
Ну, не верил, пока не наебнулся по укурке и не выпал с балкона.
И укатил на больняк со сломанной ногой.
Чё он там забыл, звукопёр сообщить не смог. Да и не особо это интересовало после обнаружения факта употребления на рабочем месте.
Причём до полного невменоза!
***
На этот раз её раздражали буквально все, кто хоть каплей своего дурного естества имел отношение к грядущим выходам: ни света, ни костюмов, ни хорошего грима, ни буфета, ни даже хорошей охраны, которая не пропускала бы к ней невозможно глупых мужчин, жаждущих её тела, и таких же глупых женщин, жаждущих рассказать, как она им понравилась — преимущественно в форме длительной, скучной и повторяющейся. Всё в мире повторялось стократно и навевало мимолётную скуку, распадающуюся с закатом и встающую белёсым туманом при свете дня, где ждали нескончаемые балетные классы и репетиции.
И вот о репетициях Магдалина имела сегодня серьёзный разговор с Дмитриевым — человеком, который по недоразумению господню считался режиссером-постановщиком в этом забытом всеми театре! И он! Этот! Человек! Посмел! Урезать ей, ей!!! Репетиционное время в залах!
И что же он думал, она смирится с таким неуважением к себе? Он многое ещё не знает о ней, но пока что его обязанность жить ради искусства и театра превышала её желание задушить его прямо на сцене!
Ах да. О сцене. Если ей не разрешают свободно ступать по её театру, Магдалина будет репетировать на сцене. И точка!
Эй, мальчик, включи музыку!
***
Лёха, как раз сонно тащившийся через оркестровую (нагло нарушая, но не чапать ж в обход всей сцену, ну!), вяло кивнул и порулил в сторону звукопёрки. Тем самым, разумеется, ещё больше нарушая и вообще, но, во-первых, у него остался мастер-ключ, о котором все (включая Лёху, спецовка-то в этот момент была в стирке, а ключ — в нагрудном, ну и совершили они совместный заплыв) или забыли, или решили, что звукопёр его проебал. Или вообще не помнили, сколько дублей было.
В общем, когда эта железяка была обнаружена, то и страсти поутихли, да и вообще. Пригодится.
Разумеется, Лёха, как приличный мужик, помнящий о безопасности, для начала достал рабочие перчатки и только опосля проник в тёмные недра. Внутри всё было просто, ну, вернее, логично расположено, так что врубить последнее репное музло труда не составило.
Как и скрыться с места преступления в направлении незаконченных дел.
Под самое утро пошёл дождь и Лёха, еле доползя до хаты, рухнул спать.
Ну и пропустил основной кипиш и рождение новых сплетен. Вернее, продрых и пробакланил, а когда дополз до работки, то в ночи никто до него лично ничего не донёс: основные-то страсти гудели в дневную смену, а к ночи все разошлись по домам.
В общем, когда до Лехи и дошли с вопросами про музон, тот лишь плечами пожал. Ну, играет, так репа ж у примы, не? Она небось и включила. Ну или ей кто. Или с дня забыли, или чо ещё. Не, он не видел.
Так и забили на него по этому вопросу, а дальше и к зиме время пошло, работы прибавилось, народ, опять же, новый появился. Не до глупостей стало, не до «ууу злые духи сожрут наши души».
Или чо там днём придумали?
***
— Лидочка, — конспиративным шёпотом начала Агнесса, толкая ухватистую буфетчицу в бок. — Ты же хотела посмотреть, что у них там за кулисами, а?
Лида только потёрла ладонью рёбра и коротко покосилась на злейшую подружку.
— Агнешка, если ты опять шутки шутишь! — пригрозила Лида, но капельдинерша только головой помотала.
— Не, всё честно. Слушай, меня к вам послали за чаем для Александр Максимыча, а то он прихворал чего-то. А тут меня Гришка перехватывает и говорит — беги срочно к Аньке, там ей помочь надо поокучивать спонсора!
— Ну, — так же недоверчиво буркнула Лида. Агнесса последнее время старательно выслуживалась и готова была ради Гришки на всё, дурища. И не смущало ведь, что этот кобель женат!
— Ну и вот, я беру кофе и иду к Аньке в будуар-пиздобольню, а ты бери чай, я уже заварила, и в яму. Ну, а там сориентируешься, как на сцену пройти, не выгонят!
Этим неприглядным, но весьма образным словосочетанием они называли кабинет для переговоров со спонсорами, где стоял ну очень прочный широкий стол. Все знали, что Анька и сама сосёт, и кое-кого из балеринок туда водит, сводничает, вот и Агнессу, наверное, за тем же приглашает, но Лиде-то что?
Она протёрла стол, посмотрела в спину убежавшей с кофе Агнессы и взяла чай, предварительно понюхав, что там в чайнике. Как ни странно, это действительно был чай, крепкий аж до черноты, с бергамотом. Немного подумав, Лида поставила ещё рядом сахарницу, а то Максимыч, пока палочкой своей размахивает, явно кучу сил теряет, а он уже в возрасте, ему энергия и калории нужны.
За дирижёрским пультом пока было пусто, в яме сидели только похмельный контрабас Васильич и две скрипочки из новеньких, которым он что-то затирал из своей богатой алкогольной жизни. Скрипочки послушно хихикали и поправляли подолы концертных платьев. Вырядились! Новенькие, что с них взять. Лида поставила поднос на бортик рядом с пультом и залезла на сцену, пока там никого не было, только за кулисами мастера сцены опять ругались, в каком порядке что выволакивать и почему крест проебали, но это Лиду не волновало.
Она мечтала побывать на сцене! И вот она на сцене, пусть даже тут мельком и украдкой, пусть она простая буфетчица, а не актриса! С восторженной улыбкой она оглядывала задник, кулисы, оборудование…
Но не заметила, что один из прожекторов был плохо закреплён. За кулисами кто-то громко рявкнул в микрофон, чтобы исполняли, сверху кто-то запнулся, послышался грохот падающего тела, прожектор качнулся, сорвался с креплений и рухнул вниз.
Лида успела подумать, что это невозможно.
А потом прожектор пробил её череп, ударил краем в шею, с противным ярким хрустом ломая позвонки, и упал на сцену. Мгновением позже с мягким стуком упала и Лида.
***
Так исторически сложилось, что в первую среду месяца вызов на Окольничию 15 был, как бы так помягче выразиться, традиционен. Обычен, привычен, обрыдл и ожидаем. И, как водится в подобных случаях, никто из оперсостава, во-первых, не горел желанием туда тащиться, а посему, то есть, во-вторых, браво разбежались в поля ещё с утра. А особенно прозорливые вообще укатили в неизведанные дали согласно штатному расписанию отпусков. Во избежание, так сказать.
Старший лейтенант Петров, мрачно нахмурившись, вышел из «бобика», придерживая папку и стараясь сохранять выражение лица, приличествующие случаю. И не отражать на нём весь тот насыщенный внутренний монолог, что шёл в лейтенантовой черепушке с самого заступления на дежурство. И обнаружения, что он на нём: а) один, б) сегодня первая среда…ну вы поняли.
«Пизда котёнку», — громко подумал Петров и поправил фуражку.
И это была самая цензурная фраза за это утро, пришедшая ему на ум.
В театре было нервно, а потом шумно и пустовато. Все ушли на фронт, то есть, по классам и комнатам, громко шушукаясь и предаваясь мыслям о неизбежных крупных неприятностях, которые непременно последуют. То есть, уже начались, Сан-Саныч уже пробежался по сцене и коридорам, размахивая папкой со счетами, и вставать на пути у главбуха не рискнул никто. Пусть с ним директор разбирается! Вот как хочет, так и разбирается, у него зарплата большая!
А какой-то там лейтенант вообще никого не заинтересовал: да понятно, сейчас придёт, глупые вопросы позадает, ну и ладно, ну и пусть задаёт… кому-нибудь другому.
Так что пусто было в театре. Тихо и пусто.
Надо сказать, что творческие личности, в целом, вызывали у Петрова состояние и ощущения, близкие к изжоге с похмелья — нутром чувствовал хрень, а во рту становилось кисло и противно от предвкушения невнятных допросов, то есть расспросов.
А здесь, в самом их, что ни на есть, гнездилище, все эти чувства только обострялись, а заодно прибавлялось понимание, что нормально пожрать он сможет хорошо, если вечером.
Лейтенант хмуро оглядел пустые коридоры. Ладно, он тут не впервой, где заседает их начальство, знает.
Владимир Иванович Шепсон, помощник вовремя улетучившегося директора, был ему так рад, так рад, что даже предложил чаю с печеньем ради дорогого гостя. Да и в целом был суетлив, потлив и нервозен сообразно ситуации.
— Да вы садитесь, товарищ лейтенант! Понимаю, понимаю, служба. Вот давайте чаю выпьем, и я вам на все ваши вопросы отвечу? Так быстрее будет, — приговаривал он нескончаемым потоком, но руки у обычно вальяжного Шепсона подрагивали.
В общем, суетился поддиректровик, как неопытная шалава под клиентом.
— Благодарю, не положено, — прокомментировал Петров, садясь и открывая папочку.
— Да и вы не паникуйте так, не вы же, в самом деле, прищучили эту несчастную…
— Не мы, разумеется! Но вы же сами знаете, эти слухи… — Шепсон скорбно покачал головой.
— Да и я тут, чтобы во всём этом разобраться. — Папочка была аккуратно расположена на столе.
— Давайте начнём по порядку. Что вы можете сообщить по этому вопросу?
Сообщить Шепсон мог много и многословно, и если отбросить причитания о недостаточном финансировании, которое повлекло столь ужасающий износ конструкций, то можно было сделать вывод, что на несчастную девушку упал противопожарный занавес (который их заставили установить, между прочим, отдельным постановлением)! Почему именно он упал, пока выясняют. Управление им велось с пульта, но рядом с пультом вроде как никого не было (или никто не признаётся по понятным причинам). Но больше всего Шепсона возмущало, что девушка вообще находила на сцене, хотя ей там было абсолютно не место!
С последним Петров был полностью согласен, но именно так зачастую всё и происходит — не те люди не в том месте. А что до машинерии, то в ней Петров не особенно разбирался, если это, разумеется, был не старый дедов Жигуль… который вряд ли имел что-то общее с современными театральными технологиями.
— И ни камер, ни свидетелей?
— Камер?! Да вы видели, в каком состоянии переходы? Мэрия выделяет
нам такие копейки, которых не хвата… — Шепсон запнулся и уставился на лейтенанта горящими глазами и перешёл на вкрадчивый шепот. — А давайте вы нам напишете какое-нибудь… предписание?
От неожиданности итогов Петров даже два раза моргнул, после чего прочистил горло и закрыл папку.
— Я могу дать знать пожарной охране, если хотите.
— Они и так знают, — печально вздохнул Шепсон. — Но они-то ничего нам про камеры не скажут.
— Я могу только дать рекомендации, ничего больше. — Лейтенант встал.
— Что ж, тогда жду от вас список тех, кто мог иметь доступ к пульту и находился в возможном доступе к нему накануне. И в день трагедии. Их мы вызовем уже к себе.
Шепсон кивнул, глядя на лейтенанта с искренним сочувствием.
Как оказалось, доступ имели работники сцены, режиссёр, уборщица и звукооператор. Проблемой стало то, что, как оказалось, дверь была открыта ещё с ночи. Так что попасть туда мог буквально кто угодно.
От осознания такой степени разгильдяйства у Петрова нервно задёргался глаз и прихватило в правом подреберье.
«Висяк», — твёрдо решил служитель закона, но для порядка опросил всех, до кого смог дотянуться… и итоги были удручающими.
Ненависть лейтенанта к творческим и околотворческим личностям достигла абсолютной величины, а дело стремительно двигалось к закрытию, как несчастный случай.
***
Тем более, что в театре уже бурлили новые слухи, на этот раз о совершенно не трагической (в том смысле, что никто особо не сожалел) смерти главного дизайнера, Димыча. Тот, конечно, предпочитал, чтобы его называли Демьяновичем, но кто ж его спросит?
— Цирроз, — с усмешкой изрекла Магдалина, прима-балерина и гордость театра, попивая крепкий чай с бергамотом. — Сам же видел его последние занавесы.
Лёха, краем уха слушавший обеденные сплетни (в честь ухода на больничный Генки ему выпало несколько дневных смен), увлечённо поглощал куриный суп с гренками — готовили в столовке просто богически! Цирроз Димыча был известен всем — дизигнер ритуально после новогодних ложился «прокапаться», так что в печальном итоге никто ничего странного не увидел.
— Теперь нового искать, — проворчал Тимурыч, с сомнением поглядывая на свой стакан. — Линка, не зуди, я свою меру знаю!
— Какую? Древнерусскую? Думаешь, я не знаю, откуда ты ту бутылку взял. Не стыдно мелких обирать?
— Ничего себе «мелкие»! — с трагическим надрывом возопил старый актёр и тут же хлопнул стакашек. — Здоровые лбы. Алексей, вот вы рассудите нас, разве оскоромишься тем, что под сценой найденную чекушечку себе в холодильник отмерзнуться отнёс, а?
Лёха, чуть не подавившись при этом супом, только судорожно кивнул.
Так вот кто тот барабашка, таскавший дизигнерские заначки!.. ну, кроме Лехи и остальных рабочих.
— По-моему, он против, — вздёрнула носик Магдалина и покачала точёной ножкой.
— Ну, найдут какого-нибудь, — неуверенно прохрипел названный Алексеем и быстро запил кашель компотом
— Ваську, — уверенно заявил Тимурыч и с сочным хрустом закусил огурчиком. — У неё коса древнерусская и всё остальное тоже вкуснее яблоневого цвета.
— Ну да, мечтай. Лёш, ты что? — нахмурилась Магдалина. — Ты пока не умирай, нам нужны рабочие руки.
— Да я и не собираюсь, вот ещё, придумаете тоже, Магдалина Велеславна! — от всей души возмутился обладатель этих самых рук и, в доказательство, принялся зверски расправляться с котлетой и жареной картохой.
— Это она про легенду, что каждые полсотни лет, — Тимурыч понизил голос, как рассказчик самых задорных детских страшилок, — в нашем театре случается серия смертей…
— Я ничего такого не говорила, — возмутилась балерина и в качестве доказательства так наподдала ногой под стул, что он подпрыгнул вместе с Тимурычем.
— А кто пугает всех ночными репетициями? Я?!
— А мог бы!
Дальше обед протекал в типичном, даже обыденном стиле: творческие нежно кусали друг друга за пёрышки, Лёха жрал, а персонал грел уши.
Следующая Лёхина смена выпадала на театральный выходной, на который были назначены поминки. Те, кто имел отношение к личности и не работал в этот день, собирались чинно и цивильно, в снятом помещении кафе.
Ну, а те, кто батрачил, гудели ввечеру в театре, в большом столовском зале, после всех обязательных работ.
Лёха, опять угодивший в дневную смену, особо не засиделся: и повод не ахти какой, и настроения, да и старшие работники ударились в ностальгию и прочие воспоминания о былых годах.
Так что он, при первой возможности, слинял по-тихому, прихватив чутка закуси на дорожку.
Но верхний переход оказался закрыт — видимо, чтобы после поминок нагретый народ не шатался по театральным коридорам и не топтал вычищенные красные ковровые дорожки. Так что пришлось тащиться низом, в обход оркестровой и всех этих клеток для баянов, то есть контрабасов, в замке одной из которых торчала связка ключей. Лёха на всякий случай перевесил ключи на рабочий крючок, над которым была прибит яркая табличка с призывом возвращать связку на законное место, во избежание нанесения физических воздействий.
***
— А я говорю, херня на постном масле эта ваша элегия! — громыхнул Васильич на исходе третьей бутылки и восстал всем своим немалым естеством над столом. — Сейчас я покажу, под что танцевать на поминках надо!
Васильича, надо сказать, никогда ничего не останавливало — ни алкоголь, ни телесные повреждения, нанесённые ревнивыми мужьями и непокорными девицами, ни штрафы, а Александра Максимовича, способного даже не взмахом дирижёрской палочки, а взглядом, остановить весь оркестр, за столом не было. Не ходит он на такие мероприятия, отговаривается язвой, а после циррозного Димыча и вовсе ушёл проверяться ко врачам. Говорил — сменить валерьянку на что-нибудь более действенное.
Ну да и не о нём речь. Васильич своё дело знал и завтра на репе отыграет как надо, он тех Ромео с Джулькой не просыпаясь уже играл, а сейчас душа требовала хорошего и разного.
— Да сядь ты, — вздохнула Магда, стерва отменная, Васильич хорошо помнил, как она ему чётко коленом по самому родному залепила, а он просто погладить по ладной попке хотел, ничего больше! Балеринки все такие, сперва недотроги, а потом как начнут вытворять в койке всякое!
— Ну нет. Мы будем плясать! — Васильич прицелился и, почти не ободрав бок об косяк, вывалился в коридор. Ноги сами несли его к оркестровой под бодрое La donna è mobile в сердце.
Он, не глядя, схватил ключи и сунул их в замок, но не учёл только одного: обычно с утра (и не продрав глаза) он приходил из другой двери и потому клеткой промахнулся. Полсекунды опытному музыканту хватило, чтобы опознать инструмент и отшатнуться, но потом клятый алкоголь явил свою поганую сущность — как всегда не вовремя — и Васильича сперва мотнуло вместе с дверь назад, потом обратно вперёд, скрутило тошнотой, и он, запнувшись о порожек, полетел лицом прямо в букет из кем-то оставленных в корзине шпаг.
Судьба оказалась так же лжива, как женский род.
La donna è mobile
Qual piuma al vento…
***
Утренняя репетиция началась с того, что Александр Максимович, как всегда, попросил принести к его пульту чай с бергамотом и привычным маршрутом прошёл через оркестровую, цепким взглядом отмечая, не забыл ли кто-то запереть инструмент и всё ли на месте.
На месте было даже слишком много. А ведь поначалу идея Константина Демьяновича хранить опасный реквизит в клетке с контрабасом декретной нынче Ларисы казалась даже разумной: клетка немного в отдалении, инструмент никто не тронет…
— Многовато случайных смертей, верно? — философски спросил дирижёр у залившего всё кровью и рвотой трупа возле чужого, к превеликому счастью, избежавшего попадания всех этих человеческих жидкостей, инструмента.
— А это потому, что стоит выполнять рекомендации, а не считать себя самыми умными!
Он достал новенький мобильный телефон и позвонил дежурному капельдинеру:
— Агнесса, прошу вас позвонить Елене, у неё есть отличный шанс проявить себя в оркестре. Я понимаю, что она только что выпустилась, но пусть приходит. И вызовите, пожалуйста, скорую и полицию, в оркестровой произошла неестественная убыль артистов оркестра. Ах да, и мастера, пусть проверит инструмент после следственной бригады. Благодарю. Да, Елену первой. У нас репетиция через полчаса. Да. Спасибо.
Дирижёр снова с лёгкой брезгливостью осмотрел бренное тело и решительно ушёл готовить ноты для новенькой. Пусть молодая, но уж она после этой истории точно не начнёт пить на рабочем месте даже в выходной!
***
Утро работника сцены Елисвецкого Алексея Артёмовича началось в двенадцать часов утра, что было для него нехарактерно рано, но оправданием служила, во-первых, ненавистно-певучая трель звонка, а потом, после коротких и глухих переговоров в отдалённом от его, Лехи, комнаты, коридоре, возникшая в проёме двери фигура бати. С весьма нехарактерным выражением лица, как сумел отметить выскочивший, но не проснувшийся после бодрого: «Рота, подъём!» разлюбезный сын, но не наследник.
Батя, удовлетворившись результатом психологического и звукового воздействия, хлопнул Лёху по плечу, чуть не отправив обратно в койку.
— Давай, приводи себя в порядок, там по твою душу участковый нарисовался!..
Надо сказать, что после поминок и несчастного случая (предъявлять покойному алкоголику покушение на убийство другого алкоголика не решился никто), некоторое время было спокойно. Но, видимо, в ночную, в которую их бригаде выпало ещё и разгрузить машину с долгоиграющими запасами чая, кофе и прочего кулинарно-съестного, произошло очередное криминальное событие.
Потому как иного повода для визита представителя власти по его, Лехи, душу, этот самый души обладатель не представлял. Если только не исключать возможности лунатизма, но её, в процессе отправления естественной нужды в палатах откровений, парень решительно отмёл.
Участковый же ожидал на кухне, вежливо попивая чай, параллельно поглощая печеньку с маслом и сыром в качестве закуси.
Петров же, внимательно осмотрел потенциального свидетеля, кивнул тому на стул напротив и неторопливо расправился со съестным. С самого утра в организме лейтенанта успела побывать только сиротливая кружка кофе (три-в-одном, щедро разбавленный кипятком и усиленный тремя ложками сахару), что доброты и человеколюбия не прибавляло.
Лёха же спросонья на осознание таких тонкостей был не способен, поэтому плюхнулся на указанный предмет мебели и широко зевнул, явив миру набор крепких и ещё, в силу возраста и хорошей генетики, целых зубов.
Петров поморщился и открыл папочку.
— Алексей Артёмович, расскажите, не было ли чего подозрительного в последней поставке продовольствия?
О том, что груз попал на склад без повреждений упаковки и других странностей, лейтенант уже узнал. Но вот когда в чайную смесь умудрилась попасть отрава? На производстве, при перефасовке, или уже, непосредственно, на месте? Это пока оставалось загадкой!
Названный Алексеем крепко, насколько позволяло состояние, задумался.
Ну или насупился, что больше соответствовало истине.
— Да не, ну, вроде как обычно всё. Ну, там, накладная, оно всё в плёнку завёрнуто, мы так и отволокли на рохле до столовки. Ну, там, это всё приняли, расписались, мы и укатили. — Лёха в подтверждение глубины воспоминаний поскрёб поочерёдно: макушку, слегка небритый подбородок и, в завершение, шею с другой стороны.
— Угум, — подвёл итог лейтенант Петров. — Всё с вами ясно…
— Может, тогда ещё кружечку? — Марина Аркадьевна, дражайшая матушка названного Алексеем, стратегически пододвинула к гостю блюдо со свежайшими пирожками. С мясом, оценил стратегический манёвр Лёха.
***
В директорском кабинете театра было немного пыльно и пахло смесью духов и бетона: идеальный запах для нуара по-русски, если бы в этом был режиссёрский замысел, а не дилемма проветривания, когда открытое окно означает все ароматы стройки, закрытое — местных дам, а на кондиционер денег вечно не хватало.
— Ну что? — нетерпеливо спросила Аглая Захаровна, постукивая длинными красными ногтями по внушительных размеров канцелярской папке. — Подписал?
— Да если бы, — печально вздохнул замдиректора и развёл руками. — Убегает.
— Что тоже неплохо, — подвёл итог директор. Он стоял у окна и то и дело открывал и закрывал створку, пытаясь призвать сквозняк пооптимальнее. Пока что из этой нехитрой «магии» получалось призвать только ещё и вонь горелых листьев из ближайшего сквера.
— Костя, не пыхти, — отмахнулась Аглая Захаровна. — Ничего лейтенантик тут не найдёт, не его это задача, не ему по силам.
— А если снова проклянёт кого-нибудь? Мы всё ещё на его участке!
— Вот тогда его Центру и сдадим. Да сядь, пока пожар не накликал! Такие совпадения раз на тысячу случаются, чтобы и богатырь, и девица, и должник сразу в одной точке оказались.
— Она вообще виллиса, — поддакнул Шепсон, — ей много не надо. А милицию просто не будем больше звать на праздники.
Все трое единовременно и тяжело вздохнули: лучше бы они действительно были легендарным Змеем Горынычем, чем только прозывались. Решить проблему невозможно, клубок судьбы уже выпущен, остаётся только наблюдать и пытаться уберечь самых ценных.
***
На следующей смене (к счастью, в этот раз ночной), Лёха был бодр, полон энтузиазма и решимости соблюдать ТБ ещё тщательнее, чем до этого. Даже подтвердил оное стремление собственноручной подписью в журнале, после чего и приступил к работе.
Которой не то, чтобы оказалось много — всё, что можно было смонтировать, изобразили дневные, а ему остались приведение инструментов в надлежащее состояние и прочая мелочёвка.
Чем Лёха и занимался в их подсобке у сцены, сматывая, смазывая, укладывая и разбирая.
Туда-то к нему и заглянула Магдалина, просочившись так естественно, как
будто правы были слухи о том, скольких юных кавалеров (да и дам, что уж скрывать) она там перетрахала.
— А ты знаешь, — заговорщицки зашептала она, приблизившись почти вплотную, — что в красилке кто-то отодвинул настил с чана? И это не наш Васильич, он Лику тискает в гардеробной, козёл, потом все пачки приходится проверять, но я не об этом. Кто-то нарочно это сделал!
— А? — Лёха не сразу и осознал, чо ваще происходит, уж больно ловко, а, главное, совершенно неожиданно просочилась прима в подсобку. — И чо? То есть, сообщить надо!
— Кому? — фыркнула она, отряхивая юбку. — Илюше-богатырю? Он тут всё разнесёт. Да и я выяснила уже, он выходной сегодня.
— А с чего он богатырь? — не понял парень и даже немного заревновал — во, лейтенанту уже и кликуху придумала, резвая какая! — И что ты, то есть вы, Магдалина Велеславна, предлагаете?
— Потому он богатырь, что грозен очень во пьяном духе. Я получила, — Магдалина лукаво сощурилась, — анонимку! Представляешь, кто-то меня там ждёт. И этот кто-то очень хочет сотворить ещё один «несчастный случай».
— Не, ещё один точно не надо! — От возмущения Лёха вскочил и хлопнул бухтой смотанных строп о лавку. — От ещё одного нас тут ваще прикроют!
— Это ты оптимист… — Магдалина закатила глаза под самые брови. — А могут и сжечь. Ты совершенно точно в красилке не был последнее время, верно?
— Чо сжечь? — не понял Лёха и на всякий случай потянул носом: не горит ли и вправду где, а то по пожарке их не так давно бодро взъебали, прям от души душевно! — Да ну вас, накаркаете тоже. А красилка… чо я там забыл? Я и не знаю, где она точно, вроде, на минусах где-то…
— Значит, определённо кто-то пытается свести счёты. Скорее всего со мной, и я хочу знать кто!
Прима поправила практичный пучок и решительным шагом от бедра пошла к красилке, на ходу выдернув из корзины с реквизитом псевдофакел с электронной свечкой внутри: вещь тяжёлую и крепкую, мужики уже проверили.
То, что девочки все с припиздью, Лёха понял ещё в детском садике, где концентрация женского пола на один квадратный метр ковра достигала опасных значений. А то, что эта самая особенность приобретает опасные конкретно для окружающих объёмы и формы — подробно объяснил батин сослуживец, дядь Кузя, одним томным августовским вечером, засев с семилетним Лёхой в районе кустов малины и наблюдая оттуда, как во двор затаскивают столитровую дубовую бочку:
— Ты, Алешенька, запомни — ежели бабе под хвост шлея попала, то пиши пропало: не будет с тех пор ни ей покою, ни окружающим отдохновения! Не уймётся, пока своего не добьётся! Ну, или не приблизится максимально к результату! А оттого относиться к тому следует не иначе, как к бедствию стихийному, по типу урагана, или наводнения — избежать невозможно, только переждать!
В нынешней же ситуации парень постарался не отстать от примы, стремительно удаляющейся в глубины театра, к красилке, дверь в которую оказалась ещё и не запертой.
— Ты удивлён? — фыркнула Магдалина и, прислушавшись к тишине внутри, зашла, справедливо полагая, что вряд ли в неё будут стрелять.
Внутри привычно воняло химикалиями, как от студенческого доширака, который ещё на батарее рядом с носками «дозревает», или от протухшей селёдки. Был один случай, когда некто, пожелавший (и почему бы это?) остаться неизвестным, забыл рыбу на подоконнике, тогда ещё все пришли в масках Чумного Доктора, позаимствованных у драмтеатра в соседнем квартале.
— Вон там меня топить собрались, — профессиональным тоном опытной женщины заявила прима и помахала факелом. — Эй, выходи, коли молодец добрый! Я сама туда падать не собираюсь!
…то, что среди прочих баб «творческие» занимают ваще отдельную категорию по упоротости, в полной степени Лёха осознал вот только ща, стоя позади балерины и пытаясь хоть что-то рассмотреть в темноте красилки.
— Эээ, Магдалина Велеславна, а вы точно уверены?!
— В чём? — переспросила та, сперва глядя себе под ноги, а потом попросту включая свет. — Ну ты только посмотри, какая встреча! Я столько крестов даже на родном кладбище не видала!
Крестов действительно было много — явно самодельных, буквально из четырёх палок каждый, зато натыканы они были везде.
— Ну нихуя ж себе! — не смог сдержать одолевших его чувств Лёха. — Это что тут за сбор реквизита? Нахрена?!
— Пошли к чану, посмотрим, что у нас тут за Конек-Горбунок завёлся, — посерьёзнев, ответила Магдалина. Как будто стряхнула с себя всякий там флёр изысканности, а под ним оказалась простая деревенская баба, которая собиралась прямо сейчас рассказать медведю, как глубоко он неправ, зайдя в её двор. Даже пошла вразвалочку и факелом помахивала уже словно дубьём каким. — Чан тоже испоганил, скотина! А внутри вода. Святая, небось.
— Нахрена? — не понял Лёха. — Он чо, из этих, что ли?
Парень логично предположил, что сотворить такое мог или сектант, из тех, что шарились по дворам со своими буклетиками, или из поехавших на теме неестественного в целом, без уточнения конфессии.
Хотя этот как раз уточнил, так как восьмиконечных крестов тут было более чем предостаточно. Да и вода, наверное, из старой церкви, что на углу Ушакова и Бакинских комиссаров, где попы были толще колоколов, но в народе уважением пользовались, так как на грудь принимали крепко, но в меру! И бабок, бесами гордыни одержимых, гоняли нещадно.
— Наверное… — Магдалина подошла по мосткам поближе.
Лёха, на всякий случай, не отставал — как оказалось, зря: за их спинами злобно лязгнуло, свистнуло и в обоих врезалось прикованное цепями к потолочной балке бревно, неведомо как там образовавшееся.
Прямо как в типичном фильме про крутых, типа Рэмбо!
Только больно было вообще не как в фильме, а жидкость в чане и вовсе оказалась ледяной.
Но это Леху уже не сильно обеспокоило, поскольку его лоб свёл излишне близкое знакомство с металлом чана, так что когда над ним воссиял небесный свет, он даже не очень удивился. А вот что всё было вверх ногами и сам он, судя по всему, лежал на паре твёрдых палок поперёк тела, уже смахивало на нечто нестандартное.
— Дожили, — скрипуче проворчала Магдалина откуда-то из района припотолочных далей. — Спасаю мужиков, как Жизель какая. Эй, Алексей Батькович, пошевелись там!
Его уложили на мостки носом в нечто длинное и отчётливо пахнущее тленом, а лицо склонившейся над ним тётки было бледным и каким-то иссохшимся. И волосы почему-то были мокрые и распущенные, и с них противно капало холодной водой.
— Хоть одна шутка про смытый макияж, и ты труп, — грозно пообещала ему тётка с лицом сильно постаревшей Магдалины и деловито общупала спину.
Возможно, сыграла свою коварную роль ударенная чаном башка, или же химикалии в ледяной водичке, но Лёха отчётливо увидел не столько старуху, сколько обтянутый иссохшей кожей скелет.
Поэтому ничего про макияж говорить не стал.
Он просто заорал от ужаса во всю мощь молодых непрокуренных лёгких!..
— Вот идиот, — буркнула «старуха», затыкая себе уши, — как и все мужики. Вставай, там кого-то арестовывают, всё пропустишь!
И сильным рывком подняла Лёху на ноги.
***
Отец Семён, благостно расположившись в кресле, взирал на участкового Илью Петрова с бесконечным терпением в голубых глазах и подливал, но в меру, дабы не довести вновь до непотребства какого. Один раз уже напоили парня, тот как навернулся через порог театра об брошенный нерадивыми реквизит, да как высказал в цветущую клумбу сердечное пожелание, чтоб они тут все работать уже начали, так и понеслась цепь событий. Мать сыра земля на призыв ответила, на мольбу о порядке на вверенном участке, и то, что раньше с рук как вода сходило, сейчас смертями оборотилось.
— Прима ихняя утверждает, что ни к одному из жмуров прямого отношения не имеет, — ворчал участковый, занюхивая водку ядрёной луковичкой, — но я же по глазам вижу, что врет.
— Так виллиска она, мертвячка, с тех смертей себе жизнь возвращает, но падальщица, сама ни-ни, иначе я бы ей давно упокоение устроил. И в её присутствии твоё, Илья, проклятие, вот так и сработало.
— Это с каких это пор пожелание работать проклятие, а?! — от глубины души возмутился участковый.
— Это же театр… — философски вздохнул отец Семён и подсунул несчастному участковому яблок сушеных. — Юдоль порока и разврата! Им бы всё плясать, да блядством развлекаться. Но дело нужное, народу по сердцу. А твоего Гришку-Сатаниста мы в Центр отправим, пусть они там с ним мучаются теперь.
— В смысле? Почему его? Он вообще вменяемый? А то есть во мне на тот счёт сомнения… — лично Петров в этом был не уверен с того момента, как задержанный со слезами на глазах начал рассказывать о том, как вёл долгую переписку с примой, как она сначала ему отвечала, в любви вечной клялась, а потом ведьмой злобной оказалась, посмеялась над искренними чувствами и всем, совместно пережитом, да и отказала ему, гадина! Потому он и решил её вывести на чистую воду!
Святую, разумеется.
В чём нисколько не раскаивается, потому что истинно ведьма она и есть. Тварь нечистая!
— Дурак он, — припечатал батюшка. — Сперва по кладбищам ходил и хером тряс, готок малолетних пугал. Потом девки прознали и сами стали там моционы наворачивать, пока сторож не заметит и не выгонит. Кто ж знал, что до смертного греха дойдёт?!
От Григория Щавелева, верного тихого семьянина с двумя дочками-красавицами и стервой-женой такого точно никто не ожидал. Скорее сочувствовали, а что странный — мало ли странных людей в наше тяжёлое время? Зато теперь весь город считал его опасным маньяком, так что отправить его куда подальше было хорошей идеей. Петров не сомневался, что на мужика перепишут оставшиеся «висяки» квартала, а руководству театра, которое зарабатывало деньги на мертвячке, прекрасно зная, что в её присутствии будут люди гибнуть, ничего не сделается. Не всё в мире можно исправить.
— Ещё и Алексей твоим должником оказался, — продолжал тем временем батюшка, со вкусом обсасывая копчёную куриную ножку. — Так что одно к одному и сложилось, что он рядом с событиями постоянно был. Да не переживай так, нет в том твоей вины, ты ж не желал им всем провалиться.
— А очень хочется, — буркнул Петров и, отказавшись от водки, налил себе чаю. — Кстати, тот полоумный дизайнер действительно от святой воды умер?
— Нет, — уверенно ответствовал батюшка и с укоряющей грустью усмехнулся. — Одна милая птичка на исповеди призналась, что подсыпала какую-то китайскую траву для похудения в чай. Отомстить дирижёру хотела, а выпало дизайнеру. Печень не справилась, бедная! Так что иные органы, проверяющие, теперь возбудились и прочёсывают всех челноков и прочие магазинчики.
— Хоть какая-то польза…
— И не говори. Ладно, давай по чашке и расходимся. У меня служба через полчаса.
— А у меня всегда! В отпуск бы…
— Хочешь, название китайской травы скажу?
— Нет уж! Я лучше по старинке, рапорт напишу!
— Тоже дело. Ну, с Богом!
Солнце, напоследок обласкав лучами маленький провинциальный городок, неспешно уходило за горизонт.