Work Text:
Выход из гибернации труден и даже мучителен. Чувства путаются. Свет обжигает, воздух ослепляет, тепло удушает. Человеколюбия ради следует дать пробуждающемуся бедняге поспать ещё — под сладким гипоспреем, выключающим сознание, которое без этого уныло колотится в замороженном теле, как бабочка в окне.
Конечно, человеколюбцы не пожалеют снотворного и в этот раз.
И конечно, снотворное и в этот раз не подействует на аугмента.
Для внешнего наблюдателя Хан кажется спящим. Для чутких медицинских приборов — тоже. Тени под неподвижными ресницами. Одно сокращение сердца в двенадцать секунд. Грудь медленно поднимается, когда аппарат ИВЛ вдувает в лёгкие кислющую газовую смесь, и так же медленно опускается, когда включается обратная тяга.
— Можете не притворяться, — говорит смутно знакомый голос.
Интересно.
В прошлой жизни Хан был избит за то, что погубил этого человека. Избит настолько жестоко, насколько это под силу слабым людским ручонкам.
Теперь же адмирал Пайк, лучший друг адмирала Маркуса, — жив. И — вот же совпадение! — ему тоже нужен Нуньен Сингх. Он даже начинает с той же фразы, что и покойный (а покойный ли ныне?) Маркус.
Интересно.
Хан открывает глаза и щурится без всякого притворства. Человек убавляет жгучесть света. На нём оглушительно белый халат поверх флотской униформы. Да, это Пайк, во всяком случае, это человек с его внешностью.
Осторожными, минимальными движениями рук и ног, медленным глубоким вдохом, расширяющим грудную клетку, Хан проверяет, привязан ли он в этот раз к кровати (нет? — нет). Пайк протягивает руку и снимает маску ИВЛ с его лица.
— В пределах этого кабинета у вас есть свобода перемещения, — сообщает Пайк.
Ну, есть так есть…
Хан поднимается с кровати так быстро, словно телепортируется сразу в положение стоя. Пайк вздрагивает и отшатывается.
— Боитесь меня, адмирал?
— Вы хороший учитель, Хан.
Пайк говорит чуточку задиристо.
«Боится».
Спутанные после гибернации, но всё же невероятно острые чувства Хана исследуют окружение. Пайк не пытается напугать пленника интерьером пыточной лаборатории, подобно своему другу Маркусу. Напротив, здесь чисто, светло, нет жутких инструментов, есть стол и кресла. Есть даже ковёр на полу. Вот только окон нет.
Этот полицейский — «добрый», а тюрьма — с претензией на уют.
«Скучно», — решает Хан, и делает молниеносный рывок по направлению к Пайку, готовый впиться стальными пальцами в тощую шею адмирала.
Этому задохлику не хватило бы яиц остаться с ним один на один. Хан ждёт крика, сигнала тревоги, топота охраны.
Полумрак подсвечивается колючей вспышкой, боль скручивает мышцы коротким спазмом — как будто пинок в живот отбрасывает Хана назад, сократив его рывок на те сантиметры, которых ему не хватает, чтобы достать адмиральское горло.
Дистанционный контроллер? Ему вживили в тело контроллер? Но вспышка?..
— Извините, — говорит Пайк, продолжая держать на уровне бедра компактный ручной фазер, нацеленный на Хана. — Но в этот раз хотелось бы поговорить.
Разъярённый Хан делает еще один рывок, просто чтобы выплеснуть агрессию. Фазер выстреливает ещё один парализующий импульс, достаточный, чтобы заставить человека корчиться на полу от боли. Аугменту этот заряд — как слону дробина. Едва хватает для того, чтобы удерживать его на дистанции…
А у этого Пайка хорошая реакция. И заряд рассчитан точно.
Хан продолжает быть уверен, что за его действиями наблюдает охрана за пределами кабинета, готовая подстраховать адмирала. Но он пока не видит камер наблюдения.
И ещё кое-чего он не видит.
… Дверей.
Досада накрывает Хана с головой. Из клетки нет выхода, в клетке нет устройства транспортации, — всё контролируется снаружи. Что он встретит, сломав эти стены? Толщу скалы, морские глубины, открытый космос? У Пайка едва ли богатая фантазия. У него должен быть коммуникатор… быстрый взгляд Хана невольно ощупывает карманы халата и униформы. Карманы плоские. Значит, наушник…
— Как вы рассчитываете отсюда выйти? — спрашивает Хан, видя, что лицо адмирала, наблюдающего за его метаниями, приобретает удовлетворённое выражение.
— Вы гений, — отвечает Пайк почти ласково. — Догадайтесь.
Аугмент морщит нос, как скалящийся зверь, но вынуждает себя натянуть на лицо маску безразличия. Усилием воли расслабив мышцы, он опускается в одно из кресел, пытаясь выразить всем своим видом разочарование и покорность.
— Слушаю, — роняет он единственное слово.
Пайк тоже садится в кресло напротив, кладет руку с фазером себе на колени. Его лицо становится грустным.
— Александер Маркус был моим другом, — говорит он.
— Я знаю, — Хан позволяет себе ледяную тень улыбки.
— Вы не знаете и не можете знать, — качает головой Пайк. — Он обманывал вас, шантажировал, использовал как инструмент. Даже если он считал, что пачкает только свои собственные руки, он запятнал наше общее дело.
— О покойниках следует говорить только хорошее, — кривит губы Хан. — По какому недомыслию вы продолжаете считать его своим другом?
— Он был моим другом, — поправляет его Пайк. — Поэтому я должен извиниться перед вами за то, кем он стал, пока я оставался восторженным идеалистом.
«Хороший заход, — оценивает Хан. — Но все равно скучно. Давай, расскажи мне, что нельзя судить Федерацию по одному сбрендившему вояке. А потом перейди уже к делу и отправь меня выполнять то, что тебе самому запрещают твои принципы, — конечно же, ради блага проклятого большинства!»
Снаружи Хан поднимает бровь и говорит:
— Неожиданно. Извиниться?
Пайк пожимает плечами:
— Человек, которому я верил и за которым следовал, заставил вас страдать и поставил под угрозу то, что вам дорого. Я так понимаю, простых извинений недостаточно.
Губы Хана вздрагивают от смеха.
Адмирал Маркус был прав. С такими лидерами, как Пайк, общество обречено быть смятым и выброшенным на свалку истории. Неважно, в чём проявляется наивность этого светлого человечка, — в попытке заставить его, Хана, проникнуться гуманистическими ценностями, или же в попытке перехитрить его, прикрываясь этими лозунгами. И то, и другое — бесконечно наивно.
— Я не куплюсь, — вырывается у Хана.
— А я не торгуюсь, — спокойно отвечает Пайк. — Вы не нужны мне как орудие. Вы не нужны мне как союзник. Тем более, вы не нужны мне как властелин мира.
— Тогда зачем вы достали меня из капсулы?! — взрывается Хан, подаваясь вперёд и сжимаясь, как тигр перед прыжком. — Что вам нужно?!
Пайк выдерживает его яростный выпад с безмятежностью ясного сентябрьского неба во взгляде.
— Узнать, чего хотите вы, Хан.
Пауза затягивается. Несколько раз Хан принимается шевелить губами, но не издаёт ни звука. Его способность находить бреши в позиции соперника здесь не сработает: позиция Пайка уязвима полностью. Фигурально говоря, он подставил и горло, и хвост, и живот, — выбирай, куда кусать. В такие переговоры Хан не умеет.
— Вы знаете, чего я хочу, — наконец вырывается у него.
Адмирал качает головой.
— Я знаю, чего вы не хотите лишиться, — говорит он. — А вот что вы хотите получить?
Хан издаёт неприятный лающий смешок.
— Дурацкий, бессмысленный разговор! Вам отвратительны такие, как я, а мне смешны такие как вы. Вы не верите мне! И вы знаете, что я вам не верю.
Пайк усмехается краем рта, устраиваясь в кресле поудобнее и подпирая щёку ладонью. Другая его рука по-прежнему держит фазер, расслабленно, но цепко.
— Как будто я вас когда-нибудь обманывал, — иронизирует он.
Хан показывает глазами на фазер:
— Я вас тоже никогда не обманывал. Если верите мне, уберите оружие.
— Это договор о ненападении? — мягко интересуется адмирал.
— Да, — с вызовом отвечает Хан, к своему удивлению, втайне одобряющий то, что Пайк не купился на «слабó» и уточнил условия. — Обещаю не нападать на вас в этом раунде переговоров.
Адмирал спокойно перекладывает фазер на стол, а Хан с неудовольствием понимает, что пообещал чуть больше, чем собирался. Он признал переговоры переговорами. Он пообещал второй раунд.
Хан медлит достаточно долго, чтобы Пайк успел задать следующий вопрос:
— Если вы убеждены, что мне отвратительны такие как вы, то не уточните ли, какие именно «такие»?
— Аугменты, — бросает Хан.
— Ошибаетесь, — возражает Пайк. — Я мог бы представить доказательство, что это не так…
— Вот как? — поднимает брови Хан. — Я заинтригован.
(Это правда.)
— …но не буду, — невинно договаривает Пайк.
Хан с трудом сдерживает возглас возмущения. Взяв себя в руки, он говорит сдавленным голосом:
— Население и законы Федерации с вами не согласны.
— Благодарите себя за это, — язвительно отвечает адмирал, но ирония в его голосе сменяется грустью, и, поколебавшись, он продолжает:
— На моём флагмане служила ваша дальняя родственница, Хан. Она носила вашу фамилию как позорное клеймо, но не скрывала её. Мне знакома гордость Нуньен Сингхов.
— Я напоминаю вам старую подружку? — огрызается Хан. Но внутри него натягивается и дрожит какая-то струна, с которой его слова входят в омерзительный диссонанс. Он жалеет о сказанном.
— Ла’ан Нуньен Сингх считала наш экипаж своей семьёй, — отзывается Пайк. — Большая честь для меня.
Хан отворачивается. «Я не куплюсь. Нет».
Но струна — поёт.
Раунд переговоров окончен. Пайк испарился в луче транспортера, оставив в распоряжении бывшего диктатора Земли эту маленькую комнату, которую он уже второй час мерит шагами по диагонали и обратно. Ковер бесшумно пружинит нежнейшим ворсом под босыми ступнями. Удовольствие, которое хочется впитывать. В конце концов аугмент ложится на ковер, запуская чуткие пальцы в ворс, и закрывает глаза, прокручивая в своей идеальной памяти подробности встречи.
«Адмирал, вы не настолько наивны, чтобы предложить мне начать с чистого листа?» — «Конечно же, нет. Вы крепко засели в людской памяти, Хан. Но не современным людям судить вас за то, что было триста лет назад. И если мы доверяем людям с клыками, людям с зелёной кровью, людям с антеннами на темечке, то можем поверить и людям с аугментациями. Вы не самые странные и не самые опасные создания, с которыми приходится иметь дело современным землянам».
Заявить о себе как о новой цивилизации?
Эта мысль будоражит сознание. Больше не правители. Больше не марионетки. Со всеми прошлыми счетами будет покончено разом.
«Но я оставил свой след не только в прошлом…»
Хан сжимает кулаки, внезапно сожалея о том, что не Пайк оказался первым, кто открыл его криокапсулу.
«Мы могли бы договориться…»
Ерунда, чушь, конечно не могли бы.
…Он бы всё испортил…
— Я решил, — говорит Хан, прямо глядя в глаза адмиралу. — Я знаю свою команду. Если я подпишу с Федерацией договор о ненападении, они будут соблюдать его до конца своих дней. У современной Земли нет оснований преследовать их. Позвольте им уйти. Позвольте им найти новый дом в космосе. Вы спрашивали, чего я хочу? Этого.
Побочка сверхчеловеческих возможностей аугмента — неконтролируемые эмоции. Чаще всего это ярость. Сейчас — искренность. Хан задыхается от желания, чтобы Пайк ему поверил.
— А вы сами, Хан? — склоняет голову адмирал, как будто заглядывая в самую душу.
— Я всегда буду опасен, — хладнокровно отвечает Хан. — Когда я взбешён, всё идет к черту. Стратегия, планы, расчёты… Я не управляю этим.
— Вас таким создали, — осторожно говорит Пайк. — Это не ваша вина.
Хан горько усмехается. Пайк как кошка, которой можно уткнуться в пушистую шкурку лицом и пожаловаться на всё, как в детстве. Он скажет «мур-р», и от этого защиплет в носу.
И такие-то люди навели порядок на планете и теперь методично вылизывают обитаемый космос. Усмешка Хана делается грустной. Слабаки… победили.
— Меня создали, как Единое Кольцо, чтобы править всеми… читали, адмирал?
— Читал.
— Меня не нужно будет тащить к Роковой горе. Я покончу с собой сам.
У Нуньен Сингхов есть гордость.
— Верите этому ублюдку, адмирал? — вспыхивает Леонард МакКой, хмуря брови. — Разрешите говорить откровенно?!
— Куда уж откровеннее? — смеётся Пайк. — Разрешаю.
Спок окидывает взглядом всех сразу. Пайк доволен результатами переговоров, он верит в искренность Хана, а Спок верит в его чутьё. Боунс в тревоге, которая настолько ощутима, что её можно потрогать руками. Джим… всё ещё не опомнился от счастья увидеть адмирала живым и здоровым. Уже два раза он лез обниматься к Пайку и по разу к МакКою и Споку.
— Доверять аугменту? — кипит Леонард. — После того, как он…!
Здесь должно было быть «раздавил череп вашего старого друга как какой-нибудь перепрелый арбуз», но Боунс не продолжает. Спок тихо кивает своим мыслям. Ах, доктор! Между попыткой убедить Пайка и попыткой не ранить его чувства он всё-таки выбрал последнее. Человеческий контроль эмоций, основанный на эмоциях… Очаровательно!
— Что «очаровательно», ты, проклятый гоблин?!
Вероятно, самая невыносимая для доктора способность офицера по науке — это способность вычленять семантику высказывания из информационного шума. Спок отвечает на вопрос, игнорируя форму, в которой он задан:
— С точки зрения логики, Хан Нуньен Сингх является жертвой генетического эксперимента, готовой уничтожить себя, чтобы прервать цепь страданий.
— Хочешь, чтобы я думал о нём как о жертве? Или как о пациенте?! — Боунс поджимает губы так сильно, что на его щеках образуются очень недовольные складки.
— Это не «желание», доктор, а логически обоснованная точка зрения…
— Боже, Спок! — Джим примирительно хлопает вулканца по плечу. — Да обучи ты его своему контролю. Адмирал, вы же тоже про это подумали?
Адмирал едва заметно улыбается. Именно об этом он и думал с тех пор, как увидел, что ярость Спока, если дать ей повод и цель, превосходит ярость Хана. Если полувулканец держит себя под контролем, то сможет и аугмент. Если он действительно этого хочет.
— Сдаётся мне, адмирал Пайк,— шипит МакКой, подозрительно косясь на него, — что вы уже мысленно усыновили Хана!
— Боунс! Ты уже называешь Хана по имени, а не «этот ублюдок»! — хохочет Кирк.
— Нет, нет. Нет! Заткнись, Джим! Заткнись!
— Я готов попробовать, — негромко говорит Спок адмиралу Пайку. — Если Хан и сам страдает от вспышек своего гнева, то с его стороны будет логично согласиться на обучение. Вот только захочет ли он видеть меня своим наставником?
Пайк чуть пожимает плечами:
— Не нужно загадывать, когда достаточно просто спросить.
Хан кричит.
Кричит и бьёт обоими кулаками по столу, раз за разом, пока столешница не начинает изгибаться и пронизываться трещинами. Тогда он хватает кресло и обрушивает его на стол со всего размаха.
Не помогает.
Только что всё было так просто, прозрачно, понятно. Но Пайк ушёл, и как будто наваждение ушло вместе с ним. Минута, вторая, третья, — и зарождающийся гнев начинает покалывать пальцы, жечь лёгкие изнутри, заливать глаза кровью, уничтожая всякую способность рассуждать.
Нет! Не-е-е-ет!
Убить себя?
Да как только в голову пришёл такой бред!
Лучше убить их всех!
Из груди Хана вырывается рёв. Он мечется по комнате, крушит мебель, ранит руку обломком стола, роняя капли крови на ковёр.
Зверь хочет жить!
За ним, конечно же, наблюдают. Комната озаряется свечением транспортного луча. Хан оборачивается с занесённым над головой креслом.
(Пайк!)
У Хана темнеет в глазах.
— Не подходите! — из последних сил хрипит он, сжимая кулаки. — Я не хочу…
(Сочувствие на лице Пайка — невыносимо.)
Зверь жмурится, отворачивается, словно пытается спрятаться от приближающегося человека.
— Не хочу…
— Вы поранились, — говорит Пайк самую неожиданную для Хана вещь.
— Ерунда… заживёт… — выдыхает Хан. Он чувствует себя опустошённым. Ярость ушла, как пронёсшийся шквал.
— Вот видите, — говорит адмирал. — Вы можете справиться со своим гневом.
— Потому что вы поверили, что я могу… Только поэтому…
— Вам не нужно себя убивать, — настойчиво перебивает его Пайк, и Хан инстинктивно отгораживается от него рукой, словно закрываясь от слишком яркого света. — Если вам не хватает того, чтобы кто-то верил в вас, хотите, это буду я?
— Да, — сдаётся Хан, смущённо взглянув на Пайка. — Странно это признавать, но... хочу.