Work Text:
Его тело ещё долго билось на рее, когда ноги потеряли опору. Грудь ещё продолжала вздыматься, но легкие уже не могли набрать воздух. Пульс бился в висках, выстукивая фразу: надо спасти… Надо спасти… Но кого?
…Говорят, что утро — начало новой жизни, но Вернер ощущает себя мертвым. Надо же, какой реалистичный сон. Но когда он смотрит в зеркало в ванной, то видит серое перекошенное лицо с бледными губами. На шее красуется след от веревки. Вернер рассматривает его, отмечая то, что обычно у повешенных борозда идет наискосок, высшая точка находится там, где был узел, а у него почти прямо. Значит, его душили…
И палец вывернут под странным углом. Вернер вправляет его — раздается неприятный хруст, но боли нет. Словно он неживой. Еще один палец тоже хрустит странно. Руки выглядят ужасно, но у него где-то были тонкие перчатки…
Интересно же прошла вчерашняя пьянка. И пьянка ли? Странно, что он вообще ничего не помнил. Зато сегодня ему надо было на работу. Зачем — он так и не вспомнил. Но надо было. Точно, он - главный специалист отдела архитектуры и градостроительства. Значит, надо выходить из дома и сидеть в кабинете, принимая людей, и мечтать о возвращении домой.
Вернер долго разглядывает рубашки в шкафу и выбирает водолазку с высоким горлом, чтобы скрыть след. Затем критически разглядывает себя в зеркале. Повязывает сверху шелковый платок. Судя по их количеству в шкафу, он их очень любит. Следом идут плотные брюки. В Кэртиане сейчас холодная весна, и это очень хорошо.
Он берет щетку для волос и проводит ей по голове. На щетинках остается целая прядь. Вернер хмурится и продолжает расчесывать волосы куда аккуратнее. Ему удается так уложить их, чтобы скрыть выдранную прядь.
Смотрит в зеркало и открывает ящик с косметикой для мужчин. Консилер, тональный крем, прозрачная пудра. Однако серый цвет лица никуда не уходит. Ещё один слой. И еще. Хвала Создателю, он любит косметику и умеет ей пользоваться.
Тщательно принюхивается. Вернер уверен, что скоро он будет смердеть как обычный труп. Тщательно наносит духи.
Завтракать он не собирается. Аппетита нет. Или просто обычная каша не кажется ему теперь вкусной? И нужно ли мертвой материи питаться? Что, если еда внутри его тела просто начнет разлагаться и добавит вони? А вот воду он пьет, холодную, почти ледяную.
По пути забирает пухлый ежедневник и плотную папку с документами, все складывает в кожаный портфель. И всё.
Его голова тоже пуста, а мысли ощущаются как тяжелые капли воды, которая скапливается на ободке плохо закрытого крана. Они емкие, короткие, падают под собственной тяжестью. Вернер не хочет думать. Но не думать - страшно.
Страх… В памяти всплывает слово «трус». Мягко вибрирует во рту, когда Вернер его произносит. Кто-то называл его так. И этих «кого-то» было много.
Хм, и все-таки перестать думать ему не хочется. До конца непонятно, почему, но Вернер цепляется за жизнь, хоть и чувствует себя мертвым.
Мысли словно булыжники, которые бросают в воду. Тяжелые, падают коротко и почти без всплеска. Как мертвое тело падает в воду. Он старается, чтобы мысли были короткими и емкими, но это так тяжело. И Вернер начинает сомневаться, а нужно ли ему это — думать. Но не думать — значит, точно стать мертвецом. Как будто его действительно повесили на рее корабля.
И такое ощущение, что он должен был кого-то спасти. Именно эта мысль была самой тяжелой, именно поэтому ему важно не переставать думать. И это мешает. Это очень мешает. Мешает хотеть чего-то странного. Но Вернер хочет, чтоб это мешало.
Вернеру Бермессеру тяжело находиться среди людей. Они пахнут, они мельтешат, они раздражают.
У него вроде бы отдельный кабинет. Это хорошо. Как хорошо и то, что он живет один в огромном доме, у него большой гардероб, много косметики и много… Книг? Да, его библиотека просто огромна. Он ее перебирал недавно, когда нервничал. Он так всегда делает, когда нервничает. А почему он нервничал? А вот это Вернер не помнит.
Зато помнит, что его дом теперь странно пахнет. Может, и сам Вернер странно пахнет, поэтому так надушился с утра. Он принюхивается к своему запястью и почему-то вспоминает другой запах, чужой, но необычайно привлекательный. При воспоминании даже рот наполняется слюной… Наверное, наполнялся бы, будь он живым.
А вот других людей он не любит. Они тоже пахнут. Но плохо. У него слишком чувствительное обоняние, а теперь и подавно. Теперь ему надо сдерживаться, чтобы кого-то не съесть. Так нельзя.
А вот что сейчас можно и нужно - ехать на работу. И он действительно работает, ловя странные взгляды начальника, Кальдмеера. Он смотрит так странно (надо просмотреть ещё лекции об эмоциональном интеллекте), как будто Вернера там не должно быть.
Но Вернер на своем месте, ведь так? Его недавно понизили, и он теперь сидит в маленьком кабинете, готовится к встрече с представителями строительной организации, самой крупной в Кэртиане. «Талиг». Точно. Завтра он встретится с важными людьми, хотя волноваться смысла нет.
Волнуются люди. А он — не человек. Уже не человек. Он — мертвец. Но мертвецам тоже нужна работа. Поэтому в конце дня он снова заводит будильник.
***
Снова утро. Снова водолазка, перчатки и макияж. Много тонального крема, пудры и румян. Бутылка холодной воды и по привычке витамины. Омега-3 жирные кислоты. Есть по-прежнему страшно. А вот витамины ему нравятся. Они от слова «жизнь». Жизнь — это процесс преобразования энергии в человеческом организме, отрешенно думает Вернер. Только с поправкой: это к нему не относится. Он же мертвый. Как он умер? Почему он умер? И почему вернулся? Он не понимает.
А сейчас у него высвечивается сообщение с просьбой. И он едет по нужному адресу. У него хорошая машина. Его «Верная звезда». Аккуратно тормозит, плавно давит на педаль. Так и он второй день существует в своей не-жизни — плавно, очень плавно. Чтобы не сорваться и не навредить кому-нибудь.
Он подъезжает к назначенному месту, где его уже ждут. Хлопает дверца, соседнее сиденье Вернер отодвигает назад, давая больше пространства севшему. Несколько мгновений, и машина уезжает.
— Господин Бермессер, спасибо, что забрали.
Сидящий рядом мужчина, просто огромный для его машины, немного поднимает плечи, опускает голову, но улыбается, — ему явно здесь уютно. И ему здесь нравится.
— Машина сломалась, на дорогах ремонт, мои сотрудники далеко, ни за что бы не успел.
— Р-рамон Альмейда, — вот чье имя тоже вибрирует во рту, но оно не совсем то.
То имя тоже вибрирует, но Вернер не может вспомнить, кого же ему надо спасти. И сейчас он как будто и не хочет вспоминать, ведь сидящий рядом мужчина выглядит как самое вкусное блюдо, пахнет как чудесный стейк средней прожарки, сочный настолько, что просто тает во рту.
Вернер медленно сглатывает. Вернер желает его. И до исполнения желания осталось всего ничего — надо свернуть в безлюдный переулок, оглушить и впиться зубами в эту сочную мощную шею. Там, где бьется кровь, так призывно бьется. Прямо трепещет. Точно также как трепещет голод внутри Вернера. Голод — единственное живое чувство в нем. И оно разрастается, когда Рамон Альмейда рядом. М-м-м, какая длинная связная мысль. Слишком легкая, чтобы верить.
Вернер слегка трясёт головой и сквозь шум в ушах открывает окно в машине. Выхлопные газы, запахи из закусочных и канализации проникают внутрь. Он не различает эти запахи, но они отвлекают от странных желаний.
— Вы не простудитесь?
— А? — Вернер рассеянно смотрит на Рамона.
Их взгляды пересекаются. У Рамона на мгновение поднимаются и опускаются брови. Очень быстро. Ему действительно интересно. Вернер знает. Вернер изучал вчера мимику, чтобы сойти за живого.
— Вы даже перчатки надели, — мягко рокочет Альмейда.
Бермессер жмет плечами: ничего особенного. И снова в машине тишина. Ему нравится тишина, но мужчина на соседнем сиденье как-то странно себя ведет.
Его глаза большие, темные, как будто с поволокой, окруженные длинными пушистыми ресницам. И в этом омуте хочется утонуть. И в этом омуте всплывает лицо Вернера. Серое лицо с потрескавшимися губами. Надо было наложить больше косметики.
— Вы готовы к совещанию? Почему «Талигу» интересна именно эта стройка? — меняет он резко тему.
Рамон Альмейда не ожидает этого вопроса. Он открывает папку в своих руках и начинает рассказывать. Четко и по пунктам. Прекрасный специалист. Это Вернеру нравится.
Также ему нравится то, что Альмейда явно всегда прислушивается к его словам, и они обсуждают постройку нового жилого комплекса, с сохранением небольшого лесочка, который можно преобразовать в парк.
Пока Вернер глушит двигатель и собирает свои вещи, Рамон уже успевает выйти из машины и обойти ее. Оказывается, что со стороны водителя огромная лужа. Неправильно смонтированный водосток и бордюр, отстраненно думает Вернер, опираясь на предложенную руку. Также отстраненно замечает, как после контакта с ним даже через перчатки Рамон сжимает кулак так, что костяшки пальцев белеют, затем с силой разжимает пальцы. Вернер настолько ему противен? Такой реакции он не ожидал.
Вот что ему не нравится, так это совещание. Перед началом его встретил ещё один с вибрирующим именем. И опять не тем. Ротгер-р Вальдес. Он был такой же удивленный, как Олаф Кальдмеер, начальник Вернера, но быстро справился с собой, закрыв рот и стиснув зубы. В спину Вернеру донеслось не слишком лестное «размалеванная шлюха».
Вернер украдкой глянул на своего спутника. Рамон Альмейда как будто и не услышал этого. Приятный собеседник. И умопомрачительно пахнет. Память на редкость услужливо подкидывает немую сцену: этот вкусно пахнущий мужчина стоит совсем близко и берет его под локоть. В груди заходится стуком сердце, в голове пусто, а в штанах тесно. Вернер отгоняет видение.
Не нужно слушать Вальдеса. Зато все начинают слушать Отто Бюнца. Тот тоже работает в администрации, явно метит на должность повыше, чем у Бермессера.
Он манерно жестикулирует, пока делает доклад. Его речь тщательно отрепетирована, а вот ноги как будто лгут. Он семенит, часто переступает, как будто сомневается и хочет что-то скрыть.
А вот Альмейда темнеет лицом. Ведь речь идет о постройке здания, не совсем того, про которое он говорил в машине. Как будто собственник «Талига» в последний момент поменял решение.
Этот проект постройки жилого дома вроде бы не нарушает установленные правила, но закроет доступ солнечного света близлежащим домам. И места для парковки рядом нет. А также придется снести офисное здание и вырубить прекрасные многовековые ели.
Вернер делает пометку запросить документы по новому проекту. Ротгер Вальдес цепким взглядом следит за ним, и это как будто знакомо. Был похожий проект совсем неподалеку, местные жители отчаянно протестовали против вырубки местного парка, закидывали его, Вернера, обращениями, но «Талиг» привел как аргумент, что в этом новом доме будут квартиры по доступным ценам для преподавателей научно-исследовательского института, расположенного в данном районе. Они ещё и получили денежный грант.
Вернер с трудом, но вспомнил, что стройка так и не была закончена, стоимость работ постоянно росла, а из-за отмены семейной ипотеки квартиры так и не были распроданы. Но именно Бермессер подписал документы, разрешающие строительство. И единственное, чего добились местные жители, — строят два блока, а не три. Парк частично спасен.
Упоминают ещё один проект. Многоэтажный дом с видом на реку. Осложняется все тем, что рядом пролегает железная дорога, и есть что-то ещё. Вернер делает пометку, что надо ещё раз посмотреть кадастровую карту, проверить назначение земли и расстояние до железной дороги.
— Ты же трус, Бермессер, а поэтому ты послушно подпишешь всё, — раздается в памяти голос Вальдеса.
Вернер трясёт головой и записывает ещё один пункт в ежедневник. Этих задач ему хватит на всю ночь.
* * *
— Господин Бермессер, позвольте пригласить вас на обед? — к нему подошел Альмейда. — Необходимо прояснить некоторые моменты.
Вернер холодеет, хотя кого он обманывает: его кровеносная система не работает. Но на обед все равно нельзя идти.
— Думаю, господину Бермессеру необходимо возвращаться на рабочее место. Сегодня вторник, приемный день, — с нажимом заявил Олаф Кальдмеер. — Поесть он сможет в нашей столовой.
Бермессер отрешенно кивает, ещё одним кивком прощается и разворачивается, про себя отмечая нахмуренный вид Альмейды. Интересно, почему он так хмурится? Из-за своего неосвещенного проекта?
— Господин Бермессер, можно войти? — молодого человека зовут Клаус.
Это его помощник, почти друг. И сейчас он принёс запрошенные вчера документы. Хороший мальчик, его бы тоже было жалко есть.
— Напомни, почему проект застройки территории под детский центр отклонили?
— Вы по этому старому объекту… Там же были резервуары пресной воды.
— И почему там теперь строят жилой дом?
— Так господин Кальдмеер при вашей поддержке выдал разрешение на строительство.
В голове возник образ: снова насмешливый Ротгер Вальдес и хмурый Рамон Альмейда. И он сам, поигрывая кончиком шелкового шарфа с фразой: «Смотря, что вы можете предложить…». Вернер автоматически хватается за телефон, и тот неприятно обжигает ему руку.
— Резервуары вышли из строя… И в том же месяце Отто Бюнц, занимающийся списанием гособорудования, получил повышение.
— Как вы все помните?
— Просмотрел все похожие проекты за последние два года.
— Но их же там… А почему вы так побледнели? И почему второй день обедать не ходите? Это вы переживаете из-за проекта «Талига»? Из-за этого Альмейды и Вальдеса? Не зря же они так вас преследовали: то обед, то выездные осмотры, то командировка на прошлой неделе. Вы даже похудели, лицо какое-то серое стало. Вам косметичку принести? Консилер заказать?
Вернер слушает вполуха, в голове всплывают собственные фразы:
«Могу заказать все, что захочу? Как насчет поке из лосося и фритатты с мясом омара и икрой севрюги…»
«Подобные решения я принимаю только после пары бокалов кэналлийского…»
«Нет, я не собираюсь разговаривать с каким-то Вальдесом, у него какая должность? Буду разговаривать только с директором фирмы.»
«Вальдес, вам пора бы знать ваше место…»
Какой же он сноб при жизни был! И вел себя действительно как дорогая проститутка. А надо было принюхиваться и приглядываться, ведь по всему выходит, что они знают, как на него надавить. А он… Что он творил, пока был живым? Зачем он все еще обладает разумом? Он даже себе помочь не может. И он все еще не помнит, кого ему надо спасти.
Вернер поднял голову:
— Нет, косметичка не нужна. Принеси чай. С ломтиком лимона и мятой.
А то сейчас повалят посетители. И вечером снова будет чем заняться. Надо разобраться, кто именно на него оказывал давление. Кальдмеер? Вальдес? Альмейда?
Вернер замирает, когда пьет чай. Теперь уже вспоминаются фразы Рамона Альмейды.
«Вы действительно так любите рыбу или просто ткнули в самое дорогое блюдо?»
«Какая вы ядовитая змея, господин Бермессер.»
«Давайте уже работать.»
И Вернер понимает, что его интересовал Рамон, действительно интересовал, но сейчас об этом думать некогда. Он вздыхает и подает знак Клаусу: начинаются часы приема.
Когда же они заканчиваются, он просит Клауса принести ещё чай с лимоном и мятой. Но Клаус возвращается не один. В дверь, слегка наклонив голову, потому что с его ростом все дверные проемы в административных зданиях малы, заходит Альмейда.
Клаус мужественно висит у него на предплечье в отчаянной попытке остановить:
— Я говорю, к нему нельзя без записи. Нельзя!
Вернер смотрит растерянно. Сейчас-то что нужно? Однако Рамон Альмейда умеет удивлять.
— Простите, что врываюсь, но даже собственник «Талига», Рокэ Алва, не в курсе проекта, представленного сегодня. Мне нужна ваша помощь.
***
Вернер молча кивает и просто старается отодвинуться подальше на стуле — мало ли под конец дня как от него пахнет. К счастью, Альмейда сам садится за противоположный край длинного узкого стола. Однако, пока просматривает документы, проверяет данные и что-то выписывает на лист бумаги, постоянно смотрит на Бермессера.
Сам же Бермессер старается ещё больше съежиться под этим взглядом, страшась того, что его «грим» уже смазался, и его мертвая сущность вышла наружу. Он не хочет пугать Рамона. Он не хочет, чтобы Рамону стало противно. Пусть лучше дальше смотрит своими черными глазами, слегка скрытыми длинными густыми ресницами. Он ещё в машине обратил внимание на это богатство, ради которого девушки тратят время на косметику и процедуры. А сейчас Вернер невольно любуется тем, как лучи закатного солнца поблескивают на изгибе чужих ресниц.
Вернер отстраненно отмечает, что он едва ли различает цвета и запахи, но сидящий напротив мужчина хорошо выглядит и все также умопомрачительно пахнет. К тому же он сильный и умный, должно быть, в прошлой жизни был каким-нибудь адмиралом.
Интересно, почему Рамон Альмейда все-таки за ним следит? Не доверяет? Вернер так ему не нравится? Хотя с чего бы Вернеру нравиться Рамону? Судя по тому, что удалось вспомнить, он был при жизни той ещё сволочью, продажным чиновником, берущим взятки. Ещё и «размалеванной шлюхой».
Первым не выдерживает многочасовой работы Клаус. Вернер его не винит. Это ему теперь не важен ни сон, ни отдых — мертвым все это ни к чему. А вот Альмейда вполне себе живой, но не выказывает и признака усталости. Наоборот, даже заказывает доставку еды.
Вернер отказывается:
— Я перекусил до вашего прихода. После шести не ем.
— Только пьете? — ехидничает Альмейда.
Вернер замирает. Может, Рамон что-то знает. Но тот продолжает есть свой стейк с овощами и улыбаться. Непринужденно. Так мило, что Вернер готов сам себя закопать и похоронить, чтобы снова не возжелать его съесть. Куда-нибудь под землю. Бункер вполне подойдет.
Бункер, точно. Вернер подскакивает и начинает рыться в городских планах.
— Вот почему нельзя строить здание! Там бомбоубежище! — разворачивает он план на столе.
Рамон подходит к нему и разглядывает старые планы города. Придвигается ближе.
— Верно, господин Бермессер, а вот это что? Почему на новых планах этого нет?
«Господин Бермессер» окончательно теряет голову от аппетитного запаха, опасно покачивается и обнаруживает себя уткнувшимся в чужую шею. Здесь, под волосами, запах сильнее. Вернер стискивает зубы, зажмуривается и отстраняется.
— Простите, господин Альмейда. Голова закружилась.
Смотрит на Рамона. Нет, с ним явно что-то не так: он дышит тяжело, ноздри раздуваются как у хищника, учуявшего жертву. Даже рычит, как огромный тигр. Он быстро протягивает руку, хватая Вернера за шею и тянет на себя.
Бермессер опять зажмуривается и еле успевает увернуться, получая крепкий поцелуй куда-то в макушку. И в ту же секунду оказывается по другую сторону стола. Рамон Альмейда выдыхает и на вид становится спокойнее.
— Простите, господин Бермессер. Я вас неправильно понял до этого. Можете не убегать, этого больше не повторится. Так что здесь не то?
— Я… Я не знаю. Часть документов находится у меня дома.
Его собеседник замирает в нерешительности. Как будто не знает, чего ожидать.
— Что? — несколько криво улыбается Рамон. — Я опять неправильно понял? Вы предлагаете поехать к вам домой?
Вернер вздыхает. За эти два дня он научился имитировать движения грудной клетки. Как же трудно быть не-мертвым. И понимать, как сильно ты хочешь жить. Но уже поздно. Он берет в руки телефон — тот снова обжигающе горячий — смотрит на время.
— Нет, я сам все проверю. А вам пора, господин Альмейда.
И, когда тот почти выходит из кабинета и зачем-то опять ждёт его, получает сообщение, которое тут же исчезает: «Ублюдок, ты не забыл, что я могу убить Хосса?».
***
Хосс. Говар-р-р-д Хосс. Так вот чье вибрирующее имя Вернер не мог вспомнить. Его лучший друг. Он делает вид, что собирает бумаги, и пытается делать вид, что все хорошо. Строить хорошую мину при плохой игре — это то, что у него всегда хорошо получалось.
Вернер внезапно понимает, что его рот наполняется слюной. Он голоден. А его аппетитный, высокий, красивый и самый желанный «стейк» стоит рядом с обескураженным видом. Так хочется продолжить начатое, уткнуться в шею и вгрызться зубами. Но нельзя. Вернер Бермессер выходит из здания администрации и, не оборачиваясь на Рамона Альмейду, садится в машину и уезжает. Он наконец-то помнит, кого ему надо спасти.
Вернер вспоминает: Хосс завтра возвращается из командировки в очередную глушь, где даже связь не ловит. Телефон снова раскален. И наконец Бермессер понимает, почему. Прослушка.
Он бы нервно засмеялся, но его мертвая нервная система не реагирует. Поэтому он просто молча покидает рабочее место, вспоминая ошеломленный взгляд своего так и не надкушенного стейка. При жизни Вернер больше рыбу любил, а теперь с ума сходит по куску мяса.
Правда, этот кусок мяса ещё интересней. И именно теперь проявляет внимание к Бермессеру. Живой Вернер Альмейду не интересовал, а теперь прямо в кабинете на него набрасывается и даже напрашивается домой. Он латентный некрофил? Или хочет у него документы поискать?
Приехав домой, он снова лезет в ежедневник. Просматривает четкие аккуратные записи вплоть до вечера пятницы, где была записана встреча. С кем? Когда? Где? Этого он не помнит. Не может вспомнить. Знает, что после нее отключился и «включился» уже утром в понедельник.
Он снова осматривает свой дом. Вытаскивает папки с документами. Вот оно. Верный план города, где указано, что на участке, на который претендует «Талиг», расположено бомбоубежище. А в администрации решили про этот факт забыть. И в кадастровом плане его нет. О таких местах вспоминают, когда бывает уже поздно.
Поступает странный звонок:
— Гнида ты трусливая, завтра вези оригинал плана, куда договаривались.
— А куда договаривались?
— Помнишь чудесные Астраповы врата, лесок напротив нашей стройки?
— Конечно, его любят все местные киллеры.
— Шутить изволите, господин БеМе? Совсем не беспокоитесь о своем дружке? Он к нам как раз завтра приедет. Если ты не принесешь…
— И если я не принесу?
— Уроню в жидкий цемент. И никто не узнает, где могилка твоя.
— Я обращусь в полицию.
— Тогда рядом уроним ещё твоего обожаемого Хосса. И не вздумай нашему новому директору жаловаться. Думаешь, ты ему нравишься? А понравишься ли ты ему, когда он узнает, что именно ты сделал за взятку?
То, что он ничего не делал, Вернер помнит. Именно поэтому его и убрали с должности, чтобы освободить дорогу Кальдмееру, которому явно заплатили. Но на тех документах тоже стоит подпись Бермессера. И вот это уже непонятно.
Переложив план в другую папку и засунув в свой портфель, Вернер Бермессер идет дальше читать документы, вытаскивает проекты «Талига», изучает начатые постройки. Он боится снова отключиться. Вдруг сознание не вернется? И его мертвое тело, уже точно гниющее, найдут через несколько дней, а то и недель — живет-то он на отшибе.
Однако, когда звенит будильник, Вернер снова собирается. И едет на работу.
* * *
Вернер игнорирует звонки Рамона Альмейды, пока едет на работу. Игнорирует взгляды Олафа Кальдмеера и вопросы Клауса. Только без остановки пьет ледяной чай. И читает пропадающие сообщения:
«Храбреца не строй»
«Отдай документы»
«Твоего вспыльчивого дружка никто не найдет. Или он такой же живучий, как ты?»
«Директору мы поможем успокоиться»
Вспыльчивый дружок… Ну да, Хосс часто ругается с подрядчиками во время осмотров… Вернер смотрит на часы: скоро надо выдвигаться, чтобы успеть к назначенному времени.
— Да нельзя к нему! Неприемный день! У него столько работы, что он даже на обед не выходил! — доносятся как будто из-за толщи воды вопли Клауса.
Вернер поднимает голову и думает, что у него ещё со зрением проблемы: заслонив дверной проем, взъерошенный Альмейда смотрит на него с беспокойством.
— Обедать не ходил? Так я ему и принёс! Обед! — вытягивает он руку с изящным пакетом. — Организуй нам чай.
Сказано это таким тоном, что Вернер невольно сглатывает. По привычке. Он и сам был бы не прочь выполнять такие приказы, но ни за что в этом не признается. Поэтому даже не протестует, когда пакет ставят на стол прямо перед ним.
— Ваша любимая фритатта. С икрой севрюги и чем-то там.
— Мясом омара, — на автомате добавляет Вернер.
— Ага, с ним самым, — говорит Альмейда, вытаскивая приборы из упаковки.
Вернер отстраненно замечает, что приборы не одноразовые, — весьма дорогой металл, изящные формы. Он пытается вдохнуть, услышать аромат еды, но тут же слышит другой аромат — самого Рамона. Он прикрывает глаза и не знает, что делать дальше.
— Перчатки не снимете? Как хотите, — говорит мистер Забыл-что-такое-личное-пространство-Альмейда и вкладывает приборы в его руки. — Ешьте.
Даже сквозь ткань перчаток эти руки обжигают. И больше Рамон не стискивает кулаки.
— Я могу поесть сам.
— Не сомневаюсь, но выглядите вы все хуже и хуже. И не надо прожигать меня глазами. Ешьте.
Вернер колеблется. До сих пор не уверен, что произойдет с едой в его желудке. И сможет ли он что-то проглотить помимо воды. Хотя какая ему уже разница. На встрече сегодня запах не будет важен. Он запихивает в себя пару кусочков фритатты и выпивает несколько глотков воды.
Альмейда пристально наблюдает за ним. И уходить не собирается. И как теперь от него отделаться? Ведь если он не поедет, то Хосс… В желудке начинается непроизвольное бурление, Вернер ощущает, как то, что он пропихнул в пищевод, поднимается обратно. Он едва успевает отвернуться от Рамона и наклониться в ведру.
Слышится звон. Вошедший с чаем Клаус роняет поднос. Любимые чашечки из тонкого фарфора, отрешенно думает Вернер. Фарфор. Точно, вот как он может сбежать.
— Вы его отравили!!! — вопит Клаус.
Альмейда подскакивает. Вернер пользуется моментом и выходит из-за стола.
— Простите, мне надо в туалет…
Но Рамон не отстает. Он выходит за ним в коридор. Внимательно осматривает цепким взглядом.
— Куда-то собрались?
Вернер запоздало понимает, что вцепился в папку с бумагами.
— Нет. Может, вы пропустите меня в туалет? Прошу меня простить…
Вернер Бермессер пытается его обойти, но проще обойти стенку.
— А вы нашли нужные документы у себя дома? — внезапно спрашивает Рамон.
Вот оно что. Вернеру пора прекращать попытки проанализировать поведение Рамона. Рамону просто нужны документы. А вот Вернер бы не отказался от этого аппетитного и красивого мужчины, если бы сам Вернер был жив. Сейчас же надо было спасать Хосса. И при этом спасти документы. Хоть костьми там лечь, точнее своим трупом.
— Нет, знаете ли, у меня ужасный бардак.
— Вам помочь его разобрать? — приподнимает одну бровь Рамон.
Ну вот опять. Что это за внезапная смена настроения? Ну что же, поиграем.
— Не стоит.
— Однако я не верю, что у такого педанта как вы, у которого цвет перчаток совпадает с оттенком шелкового шарфа, а в кабинете все документы расставлены в алфавитном порядке, дома бардак.
Вернер опять пытается его обойти, но Рамон перехватывает его за локоть. Слишком близко, кошки его раздери!
— Не могли бы вы убрать руки?
— Не могли бы вы сказать правду?
Вернер равнодушно смотрит на собеседника. Тот тоже мучится от нестандартных реакций.
— Господин Альмейда, мне нужно в туалет. Или вы решили со мной сходить?
— Пойдёмте, провожу, а то, чего доброго, в обморок упадете.
Вернер делает вид, что задыхается. Он помнит, как подчиненные Альмейды называли его «размалеванной шлюхой».
— Или вы что-то задумали, господин Альмейда? Вы… действительно хотите пойти со мной? Ваши намеки…
Тот резко выдыхает. Такое ощущение, что переживает всплеск ярости, такой, после которого не останется ничего целого на этаже. Тигр, настоящий тигр. Зверь. Ну ладно, надо продолжать: либо Вернер его сейчас отвратит от себя либо будет собирать зубы по полу. Зубы жалко.
— Ну что же, там достаточно широкий подоконник… Хотя я бы предпочел мой кабинет. Этот ваш приказной тон и большие руки, наверняка, вы весьма одарены там, внизу.
— Замолчите!
— Или наоборот вас возбуждает мысль о тесной кабинке? Люди заходят и выходят… Я на коленях перед вами, а мои губы…
— Заткнитесь!
Рамон затыкает ему рот ладонью. Одуряющий аромат его тела заполняет ноздри Вернера. Так хочется укусить, хотя бы втянуть пальцы в рот, облизать… Но он делает усилие над собой и просто отодвигает руку от своего рта.
— О, да, вы вот так сможете затыкать мне рот, пока ваше достоинство будет полировать мою прос…
Рамон стискивает зубы и отходит.
— Идите один. Я. Подожду. Здесь.
Вернер благодарит создателя и заходит внутрь. Второй этаж. У него с собой телефон и фото плана. Достаточно, чтобы вызвать такси. Он становится на подоконник и открывает окно…
***
Спрыгнуть в узких классических брюках из плотной ткани — та ещё задача, но Вернер Бермессер и не с таким справлялся. Он вызывает такси и представляет, как директор Альмейда врывается в туалет, затем возвращается в кабинет и трясёт Клауса. Вернер знает, что молодой помощник будет трястись как осиновый лист, но не выдаст информацию раньше оговоренного срока.
Рамон Альмейда… Аппетитный, красивый, сочный. Рот снова наполняется слюной. Надо было хоть за палец укусить, попробовать.
Стоп. Есть мысли важнее. Говард Хосс. Как бы от него сейчас кусок не отделили, надо, чтобы конечности (в том числе, голова) были на месте и функционировали. А он, Вернер Бермессер, готов к смерти. К окончательной.
Он просит таксиста остановиться неподалеку. Провожает взглядом отъезжающую машину. Разворачивается и бредет к месту встречи.
Недостроенное здание смотрит на него пустыми глазницами окон. Вернер отмечает про себя: слой утеплителя ничем не покрыт, значит, всю зиму впитывал влагу, и непонятно, сколько ещё так простоит. Опять столько материала пропадёт из-за халатности.
Он медленно идет по неровной дороге. Останавливается. Комок мышц и артерий, названный сердцем, падает куда-то вниз. Он надеется, от всей души надеется, что зрение подводит.
В руке вибрирует мобильный:
— Пришёл, гнида? — Вернер щурится, присматривается снова.
— Давай-давай, выходи на дорогу.
Бермессер узнает высокую фигуру Вальдеса чуть поодаль от группы людей. Стоит, как будто ни при чем. Но именно он управляет всем.
Вернер спотыкается и падает на колени. Слышит хохот и гнусные шутки. Поднимает голову и наконец замечает. Говард. Он там. Тоже на коленях, руки связаны спереди. Рот заклеен.
Это больно. Стяжка на руках. Она же рвёт кожу на лоскуты. Лучше бы Вернера так связали. Лучше бы Говард никогда сюда не приезжал. Но наверняка его вызвал Олаф. Их чудесный начальник.
Он встает и идет дальше. Он хотел бы бежать. Но все как во сне: ноги ватные, нет, они напоминают мешки с гипсом, плотно утрамбованным гипсом, тяжелым, почти неподьемным.
Вернер удивлённо понимает, что задыхается. Ему не нужен кислород, но грудную клетку рвёт изнутри. Ну пожалуйста, ну дайте ему уже хотя бы скорость, как у бешеных живых мертвецов, а не как у еле волочащего ноги трупа.
— Принес документы? Иначе…
Один из стоящих вытаскивает пистолет и приставляет его к затылку Хосса. Это Отто Бюнц. Тупой хвастливый придурок. Он громко глумится, рассказывая, что именно он душил Вернера и даже ломал ему пальцы. Вот оно что.
Он молчит и подходит все ближе. Хосс отчаянно моргает. Как будто пытается что-то сказать. Слышатся крики, и откуда-то из-за спин бандитов появляется высокая фигура. Оглушает одного, вырубает того, что позади Хосса и поворачивается к изумленному Вальдесу, который опускает телефон.
Хосс быстро, чересчур быстро освобождается от стяжки на руках и бросается ещё на одного придурка. Вернер готов кричать от облегчения, но тут же делает рывок вперед.
Идиот с пистолетом начинает палить. Попадает в Альмейду — а это именно он — тот валится на колени, затем, когда в него стреляют ещё пару раз, окончательно падает с глухим стоном.
Вернер рывком бросается вперед и закрывает собой Говарда, надеясь спасти хотя бы друга. Все происходящее в корне неправильно, несправедливо и просто невозможно.
Выстрелы продолжаются. Вернер ощущает, как маленькая пуля проходит по касательной через его тело, но не попадает в Говарда. Уже хорошо. А у идиота заканчиваются патроны. Но там, дальше, есть ещё идиоты, и у них тоже есть пистолеты
Хосс кричит, аккуратно отодвигает Бермессера и кидается на Бюнца. Сам же Бермессер ползет, уже на животе, вперед, к тому, кто по-прежнему манит его ароматом. Он хочет его… Не съесть. Как же он хочет, чтобы Рамон тоже остался жив… Чтобы снова взмахнул длинными ресницами, чтобы снова дышал и улыбался, как тогда, в машине.
Он слышит, как перезаряжают ствол. Вернер поднимается и снова пытается закрыть Говарда. Ему надо отвлечь выстрелы на себя. Он кричит, что все снимает на телефон, и заслоняет обоих. Выстрел снова прожигает его плоть, и он падает навзничь. Невероятно, но он слышит стон Рамона. Он ещё жив.
Бермессер первый раз в своей жизни благодарит Создателя. Собрав остатки сил, он закрывает собой Альмейду.
Вернер рад, что умирает он почти человеком. Умирает ответственным работником, а не продажной тварью. И слышит вдалеке сирены полицейских машин. Затем кто-то переворачивает его, держит в больших руках, гладит по лицу и уговаривает остаться в сознании. К губам прижимается что-то теплое. Но… зачем? Он и так мертв, и так слишком долго оставался в сознании.
* * *
Создатель, ну почему так снова больно?
Вернер чувствует укол, и боль медленно, но верно отступает.
Сознание немного проясняется, и он даже слышит обрывки фраз.
— Микроинсульт.
— Последствие удушения и гипоксии мозга.
— Изменения обоняния и вкуса, потеря аппетита, возможно спутанность сознания и галлюцинации.
Может, и это - галлюцинации? Вернер не верит ощущениям, когда понимает, что дышит, может шевелить пальцами рук и ног. Он медленно открывает глаза. Мысли теперь легкие как пух, но их слишком много. Даже облечь в слова не получается.
— Аааррр… Рррр-ааа…
— Господин Бермессер, не напрягайтесь, сейчас позову врача, — реальность врывается звенящим волнением в знакомом голосе.
Цветные расплывчатые пятна танцуют вокруг и складываются в силуэт Рамона Альмейды.
— Кха-кха... Где я?
— В больнице же, — а это уже голос Говарда. — Не помнишь? Тебя ранили, ты отключился. А потом полиция приехала. Слава Создателю, скорая успела вовремя. Хирург сказал, ещё бы минута… Вернер, придурок, как ты меня напугал! Ты зачем, кошки тебя дери, вообще приехал?! И так уже нагеройствовал на три Бермессера.
И почему Создатель оживил его? Чем Вернер ему приглянулся? Но у него есть и дела поважнее:
— Как ты?
— Смертельно надоело изображать жертву захвата.
— Изображать?..
— Ну да, вот этот господин — не просто новый директор «Талиг», а сотрудник из отдела по борьбе с экономическими преступлениями, майор при исполнении.
Вернер скосил глаза на «сотрудника», тот вжал голову в плечи.
— Когда тебя сместили с должности, я сам поехал в «Талиг» разбираться. Повезло, что попался как раз господину Альмейде. Тогда мы и разработали план. Вывести сразу всех на чистую воду. Я должен был героически стоять под пистолетами, а наш майор «в отставке» приехал бы с документами, полученными от тебя, и полицией. Но нет, появился ты собственной персоной и решил спасти нас. Поэтому кое-кто здесь полез под пули.
Точно. В Рамона же стреляли.
— А вы…? — Вернер опускает испуганный взгляд, тянется проверить грудь, и Альмейда наклоняется вперед, позволяя себя ощупать. Ни повязок, ничего.
— Пара царапин у него, он же был в бронежилете.
Говард усмехается.
— А вообще, конечно, наш директор очень неуклюжий человек, — говорит он и поясняет. — Нам пришлось долго описывать в рапорте, как господина Бюнца так неаккуратно уронили на кулак раза три, а потом об стенку. Раз пять. Уронили.
Вернер смеется. Истерически. Но с облегчением.
— Сго… Во… Рились…
Говард опускает лоб на скрещенные на постели Вернера руки.
— Да. Я не хотел тебя впутывать. Знал, что ты и так пострадал. А потом меня в эту командировку отправили. Простишь?
Вернер кашляет. Глаза сухие, их нестерпимо жжет. С другой стороны Альмейда подает стакан воды и аккуратно помогает напиться. Вернер готов плакать от того, как это удивительно — чувствовать вкус простой воды. Невероятно вкусной, наполняющей его жизнью воды.
— Умрешь когда-нибудь…
— Да-да, ты меня и на том свете достанешь, знаю. Вас я сейчас оставлю, думаю, вам есть о чем поговорить.
Альмейда молчит. Долго. Затем берет пострадавшую руку и мягко гладит забинтованные пальцы.
— Вот почему вы перчатки носили… А я думал: что за новая причуда. Вы, хоть и выглядели взяточником и вели себя как обычная тарелочница, всегда показывали острый ум и непревзойденный профессионализм.
Затем Рамон молча гладит его по волосам.
— А как представил ваши губы на моем…
Это он уже говорит Вернеру, прижавшись лбом к его лбу. Крепкий, живой, настоящий Рамон все больше окружает его своим теплом, дыханием, ароматом.
— Кошки вас дери, выписывайтесь скорее!
Немного отстраняется. Вернер же, совершенно по-кошачьи, двигает головой и носом утыкается в ладонь. Обнюхивает.
— Значит, у меня нарушение обоняния. Но запах…
— Значит, вы с Говардом… Проверяли подоконник в туалете?
Они говорят одновременно. Вернер думает, что слух его тоже подводит.
— Что? В каком туалете? Ни с кем я ничего не проверял. Говард — мой лучший друг! И вообще отношения между сотрудниками запреще…
Договорить ему не дают — Рамон, извернувшись, прижимается ртом к его губам. Вернер сначала оторопело замирает, потом… включается. Альмейда по-прежнему для него самое желанное вкуснейшее блюдо…
— Не думал, что наш первый поцелуй будет на больничной койке…
— Не первый, — все-таки Альмейда очаровательно краснеет для своих габаритов. — Там, я думал, что вас потеряю, хотел… Попробовать.
Вернер медленно облизывает губы. О, да, он тоже хочет «попробовать». Откидывается на подушки, изогнув шею, и снова облизывается.
— И как?
На шее Рамона вздуваются вены, он тяжело сглатывает. Он сжимает руку в кулак и с силой разжимает пальцы.
— Потом расскажу, где и как я вас хочу… Распробовать. Не в туалете и не в кабинете. Отполировать…
— Отлично. Полировальные работы предпочитаю проводить в горизонтальной плоскости. После пары бокалов кэнналийского и…
— Поке с лососем?
— Ой, нет. Стейк, пожалуй.