Archive of Our Own

— Ну так чё? Кто сегодня сверху будет?

Вопрос Андрея повисает в дрожащем, спёртом воздухе. Миха недоумённо вскидывает бровь.

— Ты издеваешься щас?

— Я? Не, — фыркает Андрей, — какой издеваться… Я просто в прошлый раз когда сверху был, у меня всё затекло, старый уже, не могу так себя нагружать…

Вторая бровь Михи ползёт вверх вслед за первой.

— А я-то могу, ё-моё! Мне сверху… Мне вообще неудобно сверху! Как мне складываться-то, ё-моё, ты в своём уме?

— А у меня спина болит сверху быть, я ж тебе говорил! Да и мы хотели… Проэкспериментировать, ну, получится у тебя или нет?

— Андрюх, ты… Реально издеваешься или чё?

Миха стоит в проходе, упираясь макушкой в потолок — ему тут тесно, ему везде тесно, он сам по себе слишком большой для этого игрушечного мира РЖД.

— Не-не, я точно на верхнюю полку не полезу, — отрезает он, скрещивая руки на груди. — Ты же знаешь, Андрюх, я сверху не могу, мне там вообще ни вдохнуть, ни пёрнуть!

Андрей тяжело вздыхает.

— Ну вот вечно у тебя отговорки… То тебе тесно, то ещё чего, а мне, значит, отдуваться? Я, может, тоже хочу расслабиться. Лечь спокойно, раскинуться…

— Нет, — отрезает Горшок. — Я ж там все разнесу, я ж, если там просто двинусь, я ж там полку проломлю, ё-моё! И башку твою, — он отвешивает Андрею лёгкий подзатыльник, — заодно!

Андрей морщится, в красках представляя перспективу.

— Не, не надо, больно…

— Вот именно, — довольно фыркает Миха. — Так что давай, это самое, без споров, ё-моё. Я снизу. Тут надёжнее. И вообще… Контролировать тебя буду, пока ты своей писаниной занимаешься.

Андрей закатывает глаза, но спорить перестаёт. В этом бою аргументы закончились, разбились о гранитную упёртость Горшка и сто девяносто пять сантиметров живого веса.

— Ладно. Твоя взяла. Снизу так снизу… Падай уже, контролёр. Только ноги свои убери, а то я об них спотыкаюсь…

Миха довольно лыбится — победа засчитана! — и падает на свою законную нижнюю полку.

Поезд дёргается, набирая ход. Замкнутый мир купе сужается до пятна света от ночника, запаха чая с лимоном, пыльных занавесок и двух пар ног, переплетенных в проходе из-за банальной нехватки места.

— Надеюсь, к нам всё-таки никто не подсядет, — опасливо косится на дверь Андрей, пока что занявший другую нижнюю полку.

— Надо в следующий раз купе целиком выкупать, — сладко зевает Горшок, — а не экономить и сидеть потом на очке, блин… Кто сверху, кто снизу…

Спустя час в купе становится совсем душно. Андрей всё так же сидит на незастеленной полке, поджав ноги, и с выражением, дирижируя себе ручкой, читает с листа: там — мрак, сырые склепы, упыри и полнейшая безысходность. Андрей невероятно доволен собой: рифма хлёсткая, образы жирные — ну, что ещё нужно для песни?

Миха лежит на своём месте, закинув руки за голову. Он вроде слушает, а вроде гипнотизирует взглядом мотылька, бьющегося о плафон лампы. Интересно, долго он ещё её будет донимать? Понимает ли мотылёк, что это, блин, свет лампы, а не Солнца или Луны? Понимает ли…

— …И в наглухо забитый гроб… Проникает лунный свет, — патетично заканчивает Андрей и выжидательно смотрит на Миху. — Ну? Чё думаешь? Атмосфера есть?

Миха молчит. Долго так молчит, жуёт, гоняя печенье за щекой. Потом медленно садится, стряхивая крошки с футболки, и выдает с абсолютно серьёзным лицом:

— Атмосферно, Андрюх. Жуть берет. Но… Давай-ка про дырочки.

Андрей давится воздухом, косится на дверь купе — плотно ли закрыта? — потом на Миху.

— Ты… Чё? — голос у Андрея садится. — Какие ещё… Дырочки? Щас? Мы ж договорились… Мы ж работаем.

— Да вот и я про работу, — Миха тянется к листку и тычет в него пальцем: — Гроб забит? Забит. Наглухо? Ты ж сам сказал, наглухо, землёй засыпан, ё-моё! Откуда свет, Андрюх? Где, блин, дырочки?

Андрей непонимающе моргает, переводит взгляд на текст, потом снова на Миху — и весь случайный романтический флёр сдувает сквозняком логики.

— Мих, блин, это метафора! — вспыхивает он, чувствуя, как горят уши. — Лунный свет — надежда, мистика, это…

— Это дырка в сюжете, — непреклонно гнёт своё Горшок. — Не дырочка даже, дыра, дырища! Если гроб забит, там темно, как у негра в жопе, а у тебя там чё, блин, иллюминация?

— Где?

— Ну не в твоей же жопе! В тексте!

Андрей хмыкает, крутит ручку в пальцах, снова смотрит в текст. Он пытается найти ещё оправданий, но магия разрушена вконец: вместо таинственного склепа он теперь видит только ту самую анатомическую подробность, о которой так любезно напомнил Миха.

— Ладно, — выдыхает он. — Ладно. Твоя правда. С фонариком он там, что ли, лежит… Бред.

Андрей вырывает лист из блокнота, комкает его в плотный шуршащий шарик и швыряет в сторону мусорного отсека под столиком. Шарик бьётся о ножку стола и отскакивает Михе в колено.

— Ну, помянем, — торжественно объявляет Горшок, стряхивая бумажный трупик на пол. — Сдох шедевр, не родившись…

— Угу, — бурчит Андрей. — Абортирован…

— Да ладно, — отмахивается Миха, — ещё нарожаешь, у тебя там материала… Ого-го. Ты ж мне показывал. Чё у тебя там зависло?

Андрей не отвечает. Андрею жарко, футболка липнет к спине, мысли ворочаются в голове какими-то ленивыми, неповоротливыми тюленями, зудят, как заразы; он морщится, трёт виски и с нервным вздохом закрывает глаза.

— Ну так чё? — тут же реагирует Миха — чувствует перемену настроения. — Попёрло?

— Не знаю… — Андрей отирает лицо рукой. — Вертится что-то. Такое… Но не идёт, блин, поперёк встало…

Миха оживляется, приподнимается на локтях и заглядывает Андрею в лицо с профессиональным интересом акушера-самоучки.

— Дюх? Тазовое предлежание рифмы? — сочувственно уточняет он. — Голова большая, смысл не пролазит?

— Блин, Мих! — фыркает Андрей. — Да, типа того. Образ есть. Мужик. Подворотня… И он… Вот он кого-то ждёт, но слово нужное застряло, прям вот где-то…

— Так ты тужься, ё-моё! Выдыхай! Давай, дыши: вдох-выдох. Как учили, чтоб диафрагма работала, ну, вдох-выдох, рожай!

— Да иди ты, — беззлобно огрызается Князь, но послушно делает глубокий вдох носом. — Блин, не, не помогает, оно прям… Оно тяжёлое!

— Тады, может, кесарево? — предлагает Горшок, доставая из кармана зажигалку и щёлкая крышкой. — Давай я тебе чего подкину, разрежу, так сказать… А ты?

— Хе, ну попробуй, хирург, блин…

— Ты там где щас? — Миха бесцеремонно вырывает блокнот из рук Андрея и жадным взглядом пробегается по строчкам. Ну, как пробегается — щурится, пытаясь хоть что-то разобрать в его почерке. — А… Ага… И в их одобрении… Я… Не нуждаюсь… Тебе дальше надо?

— Ага.

Миха хмурится, перечитывает ещё раз.

— Может, типа… Во мраке их пугаю… С чертями развлекаю…

— О! — Андрей щёлкает пальцами. — Ага! Ща-ща, почти оно, дай сюда…

Андрей выхватывает блокнот так резко, что чуть не вывихивает Михе палец.

— Не чертями, не… — бормочет Князь, закусывая губу почти до крови; глаза шальные, зрачки расширены, дышит так, как будто он и правда сейчас не в купе поезда, а в палате тужится. — Черти — не, это банально, Мих! Он же маньяк, он учится… Он кайфует от процесса! Опыт! Опыт получаю!

— Во! — Миха хлопает ладонью по столику так, что подстаканники испуганно дзынькают. — Пиши! Пиши, пока тёпленькое, не зажимай, родильное ты наше отделение!

Андрей строчит, не отрывая руки, дыхание ещё сильнее сбивается, он весь — сплошной комок нервов и вдохновения.

— И всё… По-театральному… Сделать… — он на секунду зависает, ручка дрожит над бумагой, — …стараюсь! Есть!

Он с шумом выдыхает, роняя руку на одеяло, и откидывается спиной на стенку вагона. Миха смотрит на него с какой-то шальной, горделивой нежностью.

— Умница! Ну чисто мамка. Ну взмок весь, красный такой, а… Дай хоть пот со лба утру, героиня ты моя.

Андрей слабо отмахивается, но не уворачивается.

— Да иди ты в пень, какая я тебе мамка…

— Не бузи, — Миха довольно фыркает, вытирая ему лоб ладонью. — Ты мамка, я папка.

— Чего?!

— Того, — назидательно вещает Миха, убирая руку и снова устраиваясь поудобнее. — Я чё сделал? Я семя дал! Искру! Музыку накидал, идею вбросил. Вдул! Так сказать… Вдохновение. А ты? Ты ж принял, выносил, мучился тут, пыхтел… И вот — родил! Наследника, ё-моё. Песню!

Андрей смотрит на него, пытаясь найти аргументы, чтобы послать куда подальше, но потом только машет рукой и смеётся — тихо, устало.

— Такая себе семья, блин…

— Офигенная! И дети красивые получаются! Чё там дальше-то у нашего ребетёнка? Ноги есть, руки есть?

Андрей задумчиво грызёт ручки.

— Дальше краски нужны, знаешь, чтоб страшно было…

— Фосфорные? — подкидывает «папка» очередную идею, глянув на светящиеся стрелки своих часов.

— Точно! Фосфорные краски… Я… Я спектакль вам устрою!

— И маску! — командует Миха. — Чтоб рожа была такая… Зловещая, чтоб там герой вообще обосрался!

— Вид зловещей маски… Маски… Явит… Ужас главному герою! — бормочет Андрей, записывая. — Всё! Родили, пацан, по ходу… Ща-ща, ещё две строчки, ща-ас…

— Ну давай, — азартно шепчет Миха. — Последняя потуга, Дюх! Пяточки уже вижу! Финалочку давай, чтоб прям мурашки по жопе побежали!

Андрей, закусив колпачок ручки, мычит, кивает и снова бросается в бой с бумагой.

— Едва зайдёте… Ко мне… — бубнит он под нос, вырисовывая завитушки букв. — Ко мне. Чё сделаете… А! Прощайтесь с белым светом!

— Жёстко! — одобряет «папка». — А дальше?

— Да сейчас! — отмахивается Андрей. — Прощайтесь с белым светом, вы… Вы не умрёте… — он ставит жирную запятую, чуть не прорывая лист, — …но вы не знаете об этом!

Точка! Андрей с размаху шлёпает ладонью по блокноту, как печать ставит.

— Всё! — выдыхает он. — Прям как родил, реально. Фу-у-ух…

В купе на секунду повисает тишина, только колёса стучат: ту-дух, ту-дух, — это поезд ласково качает новорождённый хит.

Миха осторожно, двумя пальцами, тянет блокнот к себе, словно правда младенца берёт на руки, и вглядывается в каракули Андеря.

— Ну-у… — тянет он, расплываясь в довольной улыбке. — Здоровенький. Вес хороший. Ручки-ножки на месте, логика… — он хитро косится на Андрея. — Логика тоже вроде дышит. Поздравляю, маменька, маньяка родили!

— Спасибо, папаша, — фыркает Андрей. — Только давай ты его теперь нянчить будешь. Я сейчас… Всё, я ща не выдержу ещё захода…

— Буду, а как же, — кивает Миха, бережно закрывая блокнот и откладывая его на столик. — Я из него человека выращу. Ну, или монстра. Как пойдёт!