Archive of Our Own

Глаза открывать не хотелось. Было немного боязно думать, что это всё оказалось всего лишь сном, ярким приходом или очередной фантазией, так глубоко пустившей корни внутри. Миша осторожно пошевелился, но тяжесть на плече никуда не исчезла, а чужие волосы так приятно щекотали кожу.

Ведь давно уже взрослый мужик, переживший столько говна, сколько люди в жизни не видели, а боится как мальчишка. Шёл как в омут с головой, как в последний раз, ещё страшнее спугнуть, вернуться в суровую реальность, где одни лишь бесконечные ссоры и взгляды друг на друга исподлобья. Где нет этой шальной улыбки, цепкого взгляда голубых глаз. Миша никогда бы не подумал, что может на полном серьёзе восхищаться чьими-то глазами, блять. Даже с Олькой такого не было, а тут…

Рука на животе пришла в движение, и Миша замер, втянув живот по привычке. Только бы не проснулся, только бы дал ещё чуть-чуть побыть в этом приятном мареве. В этой жизни, когда можно проснуться рядом не потому что упали где придётся, а потому, что действительно хотели. Миша, по крайней мере, точно хотел, уже и не помнил, как давно, цифры складывались жуткие, если осмыслить. Каждый раз обманывал себя всё изящнее и изящнее, а толку-то. Сдался сразу после такого решительного поцелуя. И нет, он вовсе не торчал в душе перед этим, не он был, враньё.

— Расслабь ты его уже, чё я там не видел. — Миша не сразу осознал, что его уже какое-то время медленно поглаживают от груди до паха, а хриплый вкрадчивый голос заставляет подчиниться. От воспоминаний, как ночью этим самым голосом его звали по имени, как стонали на ухо, как эти самые руки крепко держали бёдра, по телу прошла сладкая судорога.

Шею опалил горячий выдох, и Миша прикрыл глаза. Ловил последние ускользающие мгновения и вздрогнул, когда губы коснулись шеи и плеча.

— А ночью так не зажимался. — Вот же ехидна. Можно подумать, это в порядке вещей, и он каждый день спит с человеком, которого считает и другом, и братом, и родной душой вот уже двадцать с лишним лет. Звание брата, конечно, из списка придётся вычеркнуть. Миша усмехнулся сам себе и всё же нашёл силы повернуть голову и открыть глаза.

Андрей, явно наконец-то дождавшись реакции, чуть заполз сверху и уставился в ответ. В его взгляде не было ни холода, ни презрения, ни насмешки, он словно окутывал плотным тёплым одеялом, и где-то в солнечном сплетении предательски зажгло, как лампочку включили.

Как вот вообще разговаривать после такого. Мише было бы не так стрёмно с левым мужиком ночь провести, как с Андреем. Пусть и было хорошо, Андрей же сам пришёл, сам поцеловал, сам… продолжил и не ушёл. Уснул, обнимая, будто они снова у него дома на самом тесном в мире кресле или на продавленном матрасе на Миллионке, а в окна задувает холодный осенний ветер.

Да ну на хер. Чего уж тут терять, последнее он потерял этой ночью, а дальше уже всё равно.

Миша вообще-то рассчитывал просто осторожно обнять, может, погладить, сжать налитые плечи чуть сильнее, чем надо при объятиях, но всё опять решили за него. Андрей рвано выдохнул и прижался губами к его рту. От неожиданности Миша прикусил его губу сильнее, чем хотелось бы, и тут же отстранился. От него не укрылось, как взгляд Андрея потускнел.

— Миш, ну скажи уже хоть что-нибудь. На хуй там пошли, въеби, наори…

— Ты дурак? — особо не думая, он тут же снова заткнул этот несущий чушь рот новым поцелуем, уже нежнее прихватывая губы, скользнул по ним языком и вжал не сопротивляющегося Андрея в себя сильнее. На трезвую и крайне бодрую голову всё ощущалось ещё острее, и тяжелое тело сверху, и цепкие руки, так приятно сжимающие бока. Может, давно уже надо было так решать все споры и недомолвки, очень приятно, между прочим. И нет никакого отторжения, лишь желание, чтобы это не прекращалось.

— Сказал что-нибудь, — Миша разорвал поцелуй, едва сдерживая смех. В плечо тут же прилетел ни разу не ласковый тычок, — ай, бля, чё ты пиздишься?

— А чё ты, блин, — Андрей спрятал горящее лицо в его шее и скатился на влажную простынь, так и не удосужившись отлепиться от плеча, — я тут чё-то поговорить пытаюсь, а он корчит из себя.

Стало радостно, что не одному Мише тут неловко до ужаса. Зачем вообще разговоры разговаривать, когда можно греться друг о друга, улыбаться как умалишённые и совсем не вспоминать, что где-то за пределами кровати, за пределами номера, существует жизнь. Давно не было настолько хорошо. Ещё и дурацкое тепло в солнечном сплетении расползается по всему телу.

— Я думал, ты свалишь, — выдал Миша, всё же собравшись с духом. Ни разу в жизни не было так тяжело разговаривать с Андреем, даже когда они срались без конца из-за песен или очередной Мишиной нычки, даже последние полгода, когда проблесков хорошего оставалось всё меньше, — ну пиздец же, скажи.

— Пиздец. Раньше надо было думать, а то накинулся на меня, как оголодавший зверь.

— Слышь. Кто ещё накинулся на кого!

— А ты прям против был, да? И прям не хотел? — Андрей пытливо посмотрел на него, ухмыльнувшись, — и взглядом меня не жрал всю дорогу, и не обжимал, и…

Да сколько можно это слушать, когда есть проверенный способ заткнуть? Андрей засмеялся в очередной поцелуй, и Миша, как всегда, подхватил его настроение, толкнув в лоб. Так и замер, пока смех снова утихал.

— Ну смотрел. Ну обжимал. Да кто ж знал, что ты тоже…

— А я и не знал. Как-то… В порядке вещей что ли всегда было.

— Так и скажи, что тебе всех друзей засосать хочется. Реник, наверное, был бы в восторге. Или вы уже?

— Как же ты заебал! — Андрей ущипнул Мишу за бок, состроив гневную мину. — Тебя я хотел засосать. Тебя. Доволен?

Тот самый оголодавший зверь внутри довольно заурчал. Смотрел на растрёпанного Андрея с пятнами румянца на щеках, с искусанной шеей. Миша только сейчас обратил внимание на засосы и хмыкнул. Вот это его повело, конечно. Как школьник, которому впервые перепало. Интересно, насколько сильно Андрей будет верещать, когда заметит?

— А во сколько у нас поезд-то?

— В двенадцать вроде. А сейчас… — Андрей потянулся через Мишу за будильником на тумбочке, и Миша вовсе не залип на оголившуюся задницу. — Бля, Мих, опаздываем!

Всё спокойствие с него как ветром сдуло, Андрей резво спрыгнул с кровати, собирая разбросанные по номеру вещи. Миша снова постарался не пялиться, но аж губа заболела, как он её прикусил, разглядывая желанное тело при свете дня. Это ж надо было так влипнуть. Двадцать лет прелюдии у них было, блять.

— Хорош на меня так пялиться. Вставай давай тоже. А, эт самое… — Андрей присел на краешек кровати, — не больно, кстати?

Миша поёрзал. Тело немного ныло, но и не из такой жопы вылезали, и не в таком состоянии передвигались. Он фыркнул и сел в кровати, а так и манящие губы были совсем близко…

— Миха! Хорош! — Андрей вскочил, снова поднимая одежду и едва не впрыгивая в трусы, и вдруг остановился, понизив голос, — вечером пригоняй ко мне. И не нажирайся особо, ага?

Миша только и мог, что кивнуть болванчиком, наблюдая, как Андрей одевается и рывком распахивает дверь.

— О. Саня, привет. А я тут это… Пошёл короче, собираться. Миха, давай, в темпе, а то опять поезд проебёшь.

Талант держать лицо Миша взращивал долгие годы, и впервые он пригодился ему как никогда. Вряд ли только Пор это оценил. Его охуевшие глаза проводили сбежавшего Андрея и вернулись к Мише, запоздало осознавшему, что он лежит в смятой постели, едва прикрывшись одеялом, с бардаком на голове и явно с такими же подозрительными пятнами на теле, как у Андрея. Как раз у ключицы потянуло странно.

Пор зашёл в номер, окидывая его взглядом и задумчиво протянул:

— Я вот даже спрашивать ничего не хочу.

— Ага, — Миша вспомнил ещё кое-что. Номер Пора был через стенку, а ночью… Вряд ли он вёл себя тихо, наконец дорвавшись. Щёки всё-таки предательски заалели. Перед остальными парнями, возможно, ему бы и похуй было, ну, разве что перед Яшей тоже бы замялся. А с Саней такое вообще не прокатит. Очень уж он глазастым всегда был, да и Мишу знает больше, чем он сам себя помнит. И точно никому не распиздит, даже если сделал вполне однозначные выводы, а он их явно сделал, судя по не сползающему с лица удивлению вперемешку с ахуем.

— Я хотел тоже разбудить, ага. Но тебя тут и без меня разбудили. Качественно. Не так я, конечно, думал, что вы сраться прекратите. Сработало хоть?

— Саш, завали, — Миша прикрыл лицо рукой, стараясь не заржать.

Пор сам не смеялся — явно через силу, его губы дёргались, а рукой он вцепился в косяк. Выдержки ему не занимать, конечно.

— Не говори ничего.

— Ага. Там завтрак внизу. Быстрее давай, а то Князь всё сожрёт. Надо же… Силы восстанавливать.

— Бля, иди на хер!

— Не, не моя тема. Твоя или Князя, тоже знать не хочу. Какой пиздец, послал же боженька на мою голову…

Миша устал держаться и завыл, накрывшись подушкой. Кто бы мог подумать, что будет так легко, что Пор подхватит его ржач и захлопнет дверь номера изнутри, чтобы проходящий мимо Каспер не разглядел творящегося бедлама.

***

Миша вышел в тамбур и непослушными пальцами поджёг сигарету. Поезд гнал их в Воронеж, завтра очередной концерт, и Миша всерьёз побаивался за свою выдержку. Попробовав один раз… Пиздец как хотелось ещё. А тут ещё этот Андрей со своим скотчем на сцене, в пиджаке или того хуже, в лоснящейся рубашке, которая Мише совсем уж крышу срывала. Ниже спины вообще было противопоказано смотреть. Какой же пиздец. Опять на несчастном стуле вымещать своё возбуждение на радость фанатам.

Сигарета уже начала тлеть, как дверь тамбура открылась, являя виновника его бед и желаний. Андрей привычно так потянулся к его карману за пачкой, и Мише не хотелось возражать. Только смотрел из-под ресниц, как Андрей поджигает сигарету, как затягивается, прикрыв глаза. Бросил же, зачем опять в это лезет. Ха-ха, усмехнулся сам себе. Ему ли про это рассуждать.

На плече вновь оказалась та приятная тяжесть, как утром, и молчание оказалось вполне себе уютным. Улыбка растянула губы, и было так сложно удержаться от какой-нибудь фигни типа чмокнуть в волосы, прижать к себе. Вот и что с ним такое вообще? Как мог столько лет спокойно жить и не знать, что можно… да что всё можно. Что, оказывается, всеми громкими словами про пидоров больше себя уговаривал, чем других. Нет, обряжаться в перья и сосаться с Моисеевым всё ещё не хотелось, зато вот с кое-кем другим очень даже за милую душу.

— Как же ты всегда громко думаешь, — усмехнулся Андрей, поднимая взгляд. Красивый он всё-таки, как ни крути. И возраст ему к лицу. Никакие лишние морщины, складки и килограммы не вытравили того самого света изнутри, железной воли и готовности отстаивать своё, искреннего желания ввязаться в понятную только им двоим историю и пронести её через года, не потеряв и не растратив. И улыбается, как…

— И о чём же я думаю, ё-моё?

— Что это всё, пиздец?

Многословно. И в точку, в общих чертах.

— Да не знаю я, чё думать. Я в ахуе, как ты всё это, — Миша покрутил пальцем в воздухе, — так принял спокойно. Я мучился столько лет, и то всё ещё…

— А я прям не в ахуе, думаешь? У меня тоже в голове хер пойми что.

— Но не шкеришься же.

Андрею не дал ответить звонкий смех Лены, которая выплыла в тамбур в сопровождении Пора и Каспера. Что за таланты так галантно разрушить момент? Миша поджал губы и старательно на Пора не смотрел.

— А, вот вы где. Опять творческие приливы ловите? — Лена приняла из рук Каспера сигарету и тряхнула волосами.

— Да они постоянно их ловят, — влез Пор. Сука, только попробуй что-нибудь пиздануть, — вечно мы все вместе, а эти… в уголочке милуются. Знаешь, сколько репетиций они просрали?

Лена засмеялась, а Андрей под боком громко фыркнул.

— Ну так нам наедине лучше думается, ё-моё. Концентрации больше, понимаешь, да? И не сбивает никто.

— Сливаетесь в творческом порыве, — протянул Каспер, прикрыв глаза. Ты-то, бля, куда? Не распиздел же Пор? — Спорите, кто король, а кто шут.

Уже даже не смешно было, сколько лет бесило, а всё равно тамбур наполнился громким гоготом. Миша не сразу заметил, что Андрей сжал его плечо под шумок и угорал не меньше. Как же скучалось по его настоящему смеху, не злому или наигранному. Миша иногда нёс какую-нибудь ахинею на концертах только для этого, только чтобы снова услышать родной ржач.

— Ладно, братва и Леночка, раз уж вы нарушили наш покой, нам снова нужно уединиться, извиняйте, — Андрей показушно раскланялся и затушил сигарету, увлекая Мишу за собой. Сопротивляться не было ни сил, ни желания, чего уж там. Да и какое уединение может быть, в каждом купе как двор проходной.

— Удачного слияния. — Ну что же ты за сука, Саня?

***

Слиться сразу не получилось. В поезде вообще не до того стало, а сразу с вокзала всем табором завалились в местный ресторанчик, явно не ждавший таких шумных и голодных гостей, но эта передышка была Мише лишь на руку. Он всё ещё не знал, чего ждать от вечера, как быть и о чём говорить. Мысли беспорядочно роились в голове, вот бы их стопорнуть известно как, да в голове ещё звучало хрипловатое: «Приедем, заселимся и обсудим, кто и от кого шкерится. Хуйни только не наделай». Как чувствовал, чтоб его. Впрочем, Андрей всегда чувствовал, но держал какую-то свою придуманную дистанцию. Вроде и рядом постоянно, а вроде руку протяни, а за неё не хватается, не вытягивает из пучины, но неизменно есть где-то на фоне со своими стишками, шуточками и разговорами о важном, и сразу о него так легко заземлиться.

В гостиницу Миша шёл на ватных ногах. Почти не выпил ничего, запомнил утреннюю просьбу, да и Андрей особо к алкоголю не притрагивался, только стрелял глазами без конца и ухмылялся, когда ловил Мишин взгляд. А щёки всё равно покрывал еле заметный в приглушённом свете румянец, и шея у него, наверное, так же покраснела. Мише хотелось увидеть вот срочно и прямо сейчас, но он спотыкался о вездесущего Пора, вроде втолковывающего что-то Захару, а вроде и следящего за обоими. Пришлось досиживать до конца.

Перед дверью в номер Миша замялся, поправил футболку. На первом в жизни свидании так не нервничал, как сейчас. Хотя перед кем нервничать-то, вот он, Андрей, свой, родной, подумаешь, шипели друг на друга без конца, первый раз что ли.

За дверью послышалось тихое «ладно, давай, люблю тебя», но Андрей открыл после первого стука, откладывая телефон на тумбочку. Оглядел с ног до головы, заулыбался. От взгляда не укрылось, что всё-таки тоже волнуется, а не как в тамбуре или утром, когда был готов, кажется, на всё и вёл себя, будто не случилось ничего сверх нормы. В его руке призывно поблёскивала бутылка коньяка. Миша присвистнул:

— Ты где достал-то?

— Да в сумке была, — Андрей как-то смущённо почесал затылок, — я вообще вчера её хотел уговорить, забыл чё-то, а потом…

Миша хмыкнул. Княже, конечно, всегда был горазд нажраться, но никогда не любил в одиночку. Примерно с тем же завидным постоянством, что Миша утверждал, что он не нарк, Андрей уверял, что сам по себе он не пьёт, поэтому не алкаш. Конечно, да, пусть вспомнит хоть один концерт в нулевых, где в разной паршивости гримёрках и на сцене чего только не выпивалось, в каких состояниях порой приходилось играть и где потом блевать. Последние годы поспокойнее стали, но традиции перед концертом были неизменны. И сейчас Миша смотрел на вожделенную бутылку с обожанием. Упиться не хотелось, нет, но немного привести мысли в порядок не помешало бы.

— Сыворотки правды, месье? — Андрей уже сделал смачный глоток, немного поморщился, запивая колой, и передал бутылку Мише. Он хохотнул и подвинулся на диване ещё ближе, вжавшись в чужое бедро. На плечи тут же опустилась рука Андрея и рассеянно погладила. Вот бы не надо было разговоры разговаривать, а просто сидеть вот так, рядышком, не думать о будущем, о том, что всё же придётся разойтись, дабы не похерить остатки того светлого, что в них ещё осталось. Не делить сцену, не врываться в чужой номер, не…

— Мишка, вернись, — Андрей аккуратно разжал Мишины деревянные пальцы и отставил бутылку на столик, — чё опять?

— Да вот как у тебя всё так легко-то, а? — Миша взорвался, — просто разбежаться, просто поебаться, и тебе будто похуй вообще, чё там и как дальше будет?

Он вывернулся из объятий и отодвинулся к углу дивана. Дышалось тяжелее, пальцы так и тянулись расчесать грудь, предплечье, да что угодно. Покурить бы ещё хотелось, хоть как-то угомониться. И почему с утра в кровати не думалось вообще ни о чём?

— С хера ли ты взял, что легко? Вот с хера?

— А чё, нет что ли? С Агаткой попиздел, сказал, что любишь-скучаешь и всё равно, нахуй, припёрся и чё-то разговаривать хочешь, лезешь лапаться… Как девку, блять.

— Я вот сейчас не понял. Ты сам мне затирал, что давно хотел. А теперь я сука последняя? — Андрей разошёлся следом. — Заебись ты придумал, Горшок, как обычно я у тебя виновник всех бед. Ещё и виноват, что жену люблю и тебя, долбоёба. Ладно, есть грешок, уговорил. Только вот Агата с самого начала догадывалась, сразу поняла, что ты для меня значишь. Умная, чертовка. Раньше меня сообразила.

— И зачем тогда вышла за тебя? — Миша притих, не зная, на чём заострить внимание: то ли на Агатиных познаниях, то ли на… любит? Князь тоже любит? Или он про дружбу?

— Потому что любит. И я её люблю. Как ты Ольку любишь.

Миша вдруг вспомнил, как в очередной раз пришёл домой пьянющий, выдержал стандартный досмотр локтей и зрачков от Оли и под её немигающим взглядом был отправлен спать. Только спать-то и не хотелось вовсе, хотелось говорить Оле, какая она хорошая, как круто с ней, даже когда пилит и деньги забирает, как они с Андрюхой похожи и как он его…

— Я Оле спьяну рассказал про тебя. Ну, что я давно уже…, — Миша снова подвинулся ближе, замечая, как Андрей немного напрягся, — а она знаешь, чё? Я в курсе, говорит. И не обиделась даже, истерик не устроила! Пронырливые женщины.

— Что ты давно что?

Ну вот обязательно это вслух произносить? А то же ещё не догадался, к чему весь сыр-бор, и чё они тут вообще сидят. Будто мало ему было вчера. Андрей уселся боком, подогнув под себя ногу, ещё и посмотрел так, голову склонив к спинке. Его колено касалось Мишиного бедра, и не протянуть к нему ладонь было кощунством.

— Знаешь же сам всё, Андрюх… — Миша методично поглаживал его ногу, не поднимаясь выше по бедру, а то так и снова с катушек слететь недолго. Он втянул воздух, собрался с силами и продолжил, — я распсиховался-то, потому что… Это как, знаешь, когда чего-то пиздец как хочется, потом тебе это само в руки идёт, и ты не понимаешь, чё с этим делать вообще, ё-моё. Вот и у меня так. Я же, блять… Я уже с тобой попрощался почти, уже приготовился отпускать, пусть Андрюшенька со своей группой там развлекается, никакие Горшки ему не будут мозг ебать, на сцене закрывать. И тут ты со своим: «Не брошу, не отпущу… люблю», — последнее вырвалось хриплым шёпотом, и он опустил взгляд.

Коленка под пальцами исчезла, а бёдра обожгло тяжестью. Миша ойкнул и скорее по инерции вцепился в спину нагло усевшегося на него Андрея. Вау. До такого они ещё ни разу не доходили, да даже в Мишиных фантазиях такого не было никогда.

Пожалуй, так вести переговоры было даже лучше, чем просто сидеть рядом. Эта дурацкая необходимость чувствовать Андрея всем собой, гладить по широкой спине, а ещё — абсолютно случайно нагло забраться пальцами под футболку и поймать игривый взгляд. Андрей же против тоже не был, только склонился ниже, прижался лбом к чужому и прикрыл глаза.

— Я ж тебе обещал, что не уйду от тебя, — тихо начал он, — ничего не поменялось. Это ж как… Кусок от себя оторвать. Вот мы хоть и срались то и дело, не понимали друг друга вообще, а я как подумаю, что и этого у меня не будет, так хоть волком вой.

— То есть, тебе в кайф со мной сраться, да? — Миша царапнул поясницу и ущипнул мягкий бок, наслаждаясь лёгким стоном в самые губы.

— Да я не про это. А про то, что не хочу… Без тебя. Ничего не хочу. Но разойтись надо нам, Миш. Ты в вашего этого Тодда, я в свои сказочки, если хотим… хоть что-то нормальное сохранить, — он рвано выдохнул и спрятал лицо у Миши в плече, притираясь всем собой.

Как же, блять, хорошо. Так однозначно лучше думается и не хочется сразу вгрызться в лицо. Ну, если только в губы. Или в шею, или куда придётся. Торчащее ухо с сережкой вот как раз было прямо перед глазами, и Миша не отказал себе в удовольствии прихватить губами мочку.

— Ну Миш, — Андрей выгнул спину и тихонько простонал, — мы ж тут разговоры… разговариваем.

— Сам на меня залез и возмущается, чё за человек, а? — Миша заржал и всё же перестал терзать несчастное ухо, заглядывая в голубые глаза и собираясь с мыслями. — Да знаю я, что разойтись надо, знаю. Просто… как представлю, что ты не бухтишь где-то слева, что нельзя просто к тебе в номер среди ночи завалиться, что даже скотчем своим ебучим сцену не делишь, так… грустно сразу.

Андрей не ответил, только поднял голову и устроил ладони на Мишиных щеках, погладил большими пальцами. В глазах так по-дурацки защипало, Миша поморгал быстро-быстро. Разрыдаться ещё не хватало, как бабе. Но думать резко расхотелось, когда Андрей его поцеловал. Не так жадно, как ночью или утром, не судорожно и быстро, а ласково, прихватывал губами губы, даже языком не лез. Как же Мише нужно было мало, чтобы превратиться в жидкость и растечься по дивану. Андрей пальцами зарылся в волосы, гладил затылок, шею и нежно скользил губами, выбрасывая из головы все глупые мысли.

Миша с трудом отстранился и прижался к его лбу. Не верилось, что может быть так, что может настолько крыть.

— И чё делать будем? — Миша не удержался, чмокнул ещё пару раз расслабленные губы, а Андрей глупо хихикнул. Хихикнул, блять. Даром что два здоровых мужика, а ведут себя, как подростки прыщавые. Осталось напоследок загнаться, что не сделали так раньше, в подвалах Эрмитажа или на Миллионке, было бы ещё простительно.

— Жить, Мих. Как пойдёт. Мы по-любому ещё раз сто посрёмся, не умеем без этого. Тур докатаем, потом ты в Тодда, я в группу… Расцепляться только не будем, ладно?

— Моя фраза, вообще-то, — прошептал Миша дрожащим голосом.

— Ну давай, прям сейчас посрёмся из-за неё.

— Не, прям сейчас…

Андрей вскрикнул, когда Миша уронил его на диван и навис сверху. Такие методы решения споров горячо одобрялись. И чего раньше не додумались, и проще, и приятнее. Но начать грызть себя за это Миша не успел, Андрей схватил его за плечи и притянул к себе, снова целуя, и Миша больше не думал ни о чём.