Work Text:
Ласточке было восемнадцать лет от роду.
Его отец смертельно заболел и сложил с себя все полномочия год назад, вызвав стремительную необходимость взрослеть.
Ласточка был богат как нар-шад, значился будущим герцогом, после смерти Карлоса на войне больше не мог рисковать жизнью, пытаясь приручить строптивых коней, но перед боем становился в первую линию кэнналийской кавалерии и постоянно воевал вместе с Талигом, ибо сам Талиг постоянно воевал.
Комната, которую он занимал в особняке Алвасете, была необыкновенно светлой. Она располагалась на втором этаже. Дом представлял собой тяжеловесное здание начала прошлого Круга, соединённое с садом монументальной лестницей, обсаженной по бокам лавровыми деревцами, низкорослыми кустиками гибискуса и цветами. Он любил бродить по родному дому, когда его каскадную крышу обжигал закат, чувствовать, как низкое солнце согревало его тёмные пряди.
Ему нравился запах океанского бриза — и постоянно возвращаться к морю.
Отвратительным Рокэ казался запах стариков. Застоявшейся сырой рыбы. Мокрой козьей шерсти. В Кэналлоа козу предпочитали корове, но Алва так и не пристрастился ни к козьему сыру, ни к козьему молоку.
А ещё юноше не нравилось, как пахли дураки.
У них был свой, совершенно особенный аромат — смешать щепотку ленности с отсутствием врожденных талантов, пересыпать самомнения и смешать с дребезжащим хорошо скрываемым отчаянием — вот вам и настоящий дурак. Так пахли многие Люди Чести и «навозники», но больше всего этим запахом тянуло от предателя Арнольда Арамоны — главной причины, по которой Ласточка не хотел идти в Лаик.
Ему не пристало быть чьим-попало оруженосцем.
Остаться без сеньора он тоже не мог.
Тратя очередной месяц за просиживанием штанов в Жеребячьем загоне, редким фехтованием с товарищами и почитыванием книг крайне мистического содержания, Алва хотел только одного — вернуться назад. Туда, где свет в просторной комнате отливает розоватым оттенком, а широкие толстые стены — голубым и синим. Где медные подсвечники изображают гербовых воронов, и даже свечи, казалось, горят синеватым пламенем. Рокэ знал, что это Хуан добавляет в них соль.
Ему хотелось домой. Потом — в Олларию.
Он нередко вспоминал про Эмильенну Карси, и ему переставало хотеться в Олларию.
У этой девушки были мягкие руки, совершенный вид неискушённой «истинницы», большие открытые глаза, которым шло всё подряд — кружева, шелка, вельвет или простой деревенский хлопок, она была старше его, но оставалась чиста, и Алва чувствовал себя настоящим мужчиной, когда целовал её тонкую ладонь.
Надо было забыть её как страшный сон. Как Лаик, Арамону и прочих бестолковых «честных» навозников, неминуемую смерть отца, гибель его братьев, женитьбу его сестер. Всё то, из-за чего он оставался бесконечно один. Надо было помнить об одном — фок Варзове, который заберет его в Торку. Да, скоро Рокэ снова сможет вернуться на войну.
Оставалась пара дней до Святого Фабиана.
Ласточке должно было скоро исполниться девятнадцать. Он был славным кавалеристом, умел неплохо пользоваться рапирой и кинжалом, знал кое-что об истории Кэртианы, хотя и неглубоко, интересовался стратегией и тактикой, предпочитал сражения на суше морским баталиям, хотел быть таким, как его отец.
Он знал, что станет Первым маршалом Талига. Кем ему быть ещё?
Первый в списке оруженосцев, о чём, казалось, он мог беспокоиться? Вот только перед церемонией ему всю ночь снились кошмары, тревожные донельзя — в них были расколотые солнца, и древняя Гальтара, и старинный меч Эридани, который он никогда в жизни не видел. Образы навалились на него удушающе тяжелым мороком, в котором он барахтался до самого утра. И, не увидев фок Варзова среди сеньоров, выбиравших себе оруженосцев, Ласточка понял, что попал.
Что-то пошло не так. Выбирали всех, кроме него.
Его внимательные сапфировые глаза сделались пустыми. Нельзя было сказать с точностью, что чувствовал в тот момент юноша. Он понимал, почему выбирают не его. Он все прекрасно понимал. Оруженосцы распределялись заранее. Все знали, что его должен был забрать в Торку генерал Вольфганг. Но вдруг зазвучал совсем чужой голос, который Рокэ узнал далеко не сразу.
— Рокэ Алва, — позвал он, — я, Ричард Окделл, Первый маршал Талига, Повелитель Скал, принимаю вашу службу.
Стать оруженосцем надорского герцога для многих было честью. Потомок святого Алана был строг характером, холоден и твёрд, как полагается настоящему Повелителю Скал. Он искупил вину отца-предателя, несколько раз едва не лишившись жизни в рядах талигойской армии; способен был оказывать благодеяния, но стыдится принимать их; не гнался за тем, что почетно, и за тем, в чём первенствуют другие. Когда речь не шла о войне, Окделл мог показаться праздным и неторопливым: спичка догорала у него, прежде чем он успевал прикурить трубку, а время он мерил трубками. Третья трубка — полдень, пятая — ужин. Ричард был полной противоположностью молодого Алвы, который рвался к великим подвигам.
— Почему бы нам не поехать в Торку, монсеньор? — спросил Рокэ напрямую и сразу, пытаясь добиться того, чего хотел.
— Потому что мы там не нужны. Маршал Вольфганг справляется со своими обязанностями.
Первый маршал Талига жил бедно. Его дом в столице был обставлен всякой рухлядью в чисто эсператистском стиле. Чёрный и белый, которые он постоянно носил, обрамляли серость его жизни и характера. Однако же юноше он не отказывал в привезённой из Кэналлоа роскоши. С Алвой он впервые распробовал «Кровь», предпочитая до этого «Слёзы». Словно настоящая птица, Рокэ перевез половину своих драгоценностей в новое гнездо, когда Окделл посоветовал ему чувствовать себя «как дома». Надорец благодарил Создателя, что за оруженосцем не увязалась вся свита будущего соберано: столько людей ему было просто негде расположить.
Кое-что в пристанище Ричарда юношу всё-таки привлекало.
Например, северные вороны, один из которых сопровождал хозяина, пока он слонялся по гостиной, что-то тяжело обдумывая. Когда Алва спросил, почему маршал дружился с этими птицами, он поведал ему грустную историю из детства. Мол, как-то раз его молодая сестра, желая поквитаться с Ричардом за какую-то провинность, сломала лапку его почтовому ворону. Ему пришлось долго выхаживать раненую птицу, и он бесповоротно привязался к этим созданиям. Чем больше он заботился о вороне, тем больше чувствовал с ним нерушимую связь. В этом было, считал Окделл, что-то от благодати Создателя.
Ещё Ричард всегда содержал дом в порядке. Даже после приёмов, которые Первый маршал устраивал редко, убирались сразу — и сам Окделл помогал слугам с рвением, совершенно не свойственным дворянину. Он неплохо готовил, и несколько раз баловал Ласточку яичницей с колбасками по старому надорскому рецепту. Не любил часто бывать при дворе и с опаской относился к некоторым театральным представлениям. За чтением современных поэтов скучал. Он любил упражнения, в которых можно было проявить силу и ловкость: яростно отдавался всяческим играм (главным образом с мечом или воланом), увлекался охотой. Почти никогда не фехтовал с Алвой, прознав о его особом таланте, но если проигрывал, то делал это мужественно.
А ещё Первый маршал Талига очень любил шахматы. Он считал, что шахматы — это маленькое сражение, производимое силами одного ума. Ласточка долго с ним спорил, мол, эти куски дерева никогда не смогли бы заменить настоящие полки, и присоединяться к партии, особенно до окончания торкской кампании, совершенно отказывался.
— И всё же давайте сыграем, Рокэ. Вам понравится.
— Хорошо, но если я выиграю, вы исполните одно моё желание, монсеньор.
Соглашаясь с ценой, Ричард улыбнулся.
— Пусть будет так. Вам же не надо объяснять, как ходят слоны и пешки?
— Ха! Вы плохо узнали меня, если считаете, что я сел бы к вам за стол, не подготовившись.
Таков был план Алвы: Окделл обязательно успокоится, если его разочек обыграть. Он всегда успокаивался, когда Рокэ его в чём-то превосходил. И они начали партию. Первые ходы Ричарда напоминали ставшую классической «Оперу». Ласточка скоро это заметил и был неудовлетворен тем, что надорец понадеялся обыграть его настолько просто.
— Уже полгода как вы мой оруженосец, — начал вдруг Ричард, пытаясь отвлечь Алву от рассуждений над очередным ходом. — Уверен, что за то время вы узнали, почему фок Варзов не прибыл в злополучный для вас день из Торки?
Когда Окделл закончил вопрос, Рокэ уже сходил. Тогда Ричард вдруг решил пожертвовать конем, подставив его под удар вражеского слона.
— Догадываюсь, что в дело вмешался Август Штанцлер, — ответил Алва, приманенный ценной фигурой и уже прибравший её к рукам.
— Верно. Не он один, — в ход пошел белый ферзь.
— Вы правы. Еще королева Ариго, которая увязалась за мной, как только я приблизился к столице. Голос у неё сладкий, — оценка Ласточки была недалека от истины, — а смысл речей пустой. Она ваша любовница, эр Ричард?
— Со стороны так может показаться. Когда-то я любил Катари, а она любила меня, — Рокэ забрал с доски ферзя Окделла, — но не так давно всё изменилось.
Партия продолжалась. Вскоре надорец вернул свою королеву.
— Кто ваш король, эр Ричард? — спросил вдруг Алва, ставя противнику шах с каким-то извращённым довольством. Пришлось закрыть Альдо молодым Повелителем молний. Жертва не была принята.
— Перед тем, как задавать свой вопрос, юноша, — отчеканил Окделл, забравший с доски черную ладью, — стоило бы ответить на мой.
— Но я же дал ответ. Штанцлер. Он не хотел, чтобы я ехал в Торку. Все знают о моих стратегических способностях. Усиление Алва означает ослабление Людей Чести, — когда следом за ладьей отправился чёрный ферзь, Ласточка стал заметно нервничать.
— Но это неполный ответ. Причем здесь я? — шах.
— Вы не даёте мне воевать. Не даёте мне принимать участие в жизни двора. Вместо этого я сижу здесь, напиваюсь и играю вам на гитаре, а потом вы заставляете меня развивать своё тактическое мышление шахматами, — король Ласточки спасся бегством.
— О, еще скажите, что я ломаю вас. Загубил вашу молодость с восемнадцати лет, — хохотнул Окделл.
— Именно так. Вы стараетесь меня съесть.
— Мат, Рокэ. Всё гораздо проще, я должен был вас убить. И вы проиграли, — немного безразлично закончил надорец, отодвигаясь от стола, но не вставая. Рокэ был поражен: он не привык проигрывать. Столько приготовлений, выученные гамбиты, освоенные партии. Неужели всё это было впустую?
— Почему тогда не убили? — спросил он нервно и даже немного зло.
— Данные клятвы сильнее войны и политики, — громко выдохнул Ричард. — Что вы хотели у меня попросить?
Сапфировые глаза Ласточки налились огнём кэналлийский свечей. Он не был похож на Леворукого, скорее на одного из его кошачьих бесов.
— Поцелуй, — соврал он, — я хотел вас позлить. Бесчувственного «истинника», раба Создателя, с таким отвращением высказывавшегося о гайифском грехе. И так сильно уважающего клятвы.
— Подойдите и получите то, что хотите.
— Но я проиграл.
— Для вас это будет большим наказанием, чем для меня.
— Вы так уверены в этом?
— Да.
Встав со своего стула, Рокэ подошел к эру. Его уверенность и в самом деле на мгновение пошатнулась — надорец смотрел на него своими глазами цвета скал, в которых застыл невысказанный вопрос. Алва поставил колено между его ног, прижимаясь всем телом и чувствуя чужое тепло. Окделл не дрогнул, глядя снизу вверх — только так, стоя подле него, сидящего, миниатюрный Ласточка мог оказаться выше.
— Вы говорили о поцелуе, — напомнил маршал.
Рокэ наклонился к нему. Прижался своими слегка влажными губами, не чувствуя ответа. Впору было усмехнуться, посмеяться над собой в чужие губы — кого он тем самым оскорбил? Слегка приоткрыв рот, он провел языком по губам Окделла с нежностью, словно прося ответить ему. Подыграть хотя бы здесь. «Ты только что обыграл меня один раз… Пожалуйста». Но надорец оставался непреклонным. Алва с неудовольствием отстранился.
Ласточке было девятнадцать лет от роду. Он чувствовал себя разбитым и поверженным, словно проиграл какое-то значимое сражение. Стесняясь посмотреть на человека, который сидел перед ним, юноша отводил взгляд и пытался придумать, под каким предлогом мог бы уйти. Краем глаза он смотрел на лежащего у доски черного ферзя. А потом Ричард заговорил.
— Вы получили поцелуй. Для вас это было большим наказанием, чем для меня.
— Да.
— Потому что вы хотели не этого, — Окделл поднялся со своего места. Его пальцы скользнули по запястью Ласточки, другой рукой он прижал Рокэ, немного растерянного, но пытавшегося это не показывать, к себе. — Вы хотели вот этого.
Окделл целовал его страстно. Немного грубо, чего Алва не ожидал. Всегда мягкий, спокойный Ричард на мгновение преобразился, и Рокэ почувствовал в нём силу. Силу скал, из-за которой он стал Первым маршалом после отставки отца Алвы. Уверенность. Надорец целовал его так, словно знал, что Ласточка ему принадлежал.
Словно Ласточка был его.
Оторвавшись от губ, маршал продолжил зацеловывать его лицо — щеки Рокэ горели, он хватался за руки Ричарда, гладил их, и надорец вовсе не противился. Ласточка видел, что его эру это нравилось. Отстранился от юноши он без всякого удовольствия, останавливая себя через силу.
— Вы были неправы.
— Да, — признал Алва как-то просто, — был неправ.
— Одну войну вы совершенно случайно выиграли, Рокэ. Приложили ли вы к этому какие-то усилия? Может быть. Но совершенно точно вам помогло Провидение.
Читать проповеди после гайифских поцелуев? Чего ещё Ласточка не знал о своем эре?
— Посмотрим, как вы выиграете другую. Фок Варзов писал. Завтра мы отправляемся в Торку.
