Work Text:
После девяти лет знакомства и пяти лет более чем близких отношений Уилхафф Таркин считал, что Орсону уже нечем удивить его в постели. Говоря откровенно, он не имел ничего против. Они оба уже вышли из того возраста, когда интимная жизнь крутится вокруг сюрпризов, открытий и экспериментов. Уилхафф знал тело своего партнера едва ли не лучше, чем собственное. Об Орсоне можно было сказать то же самое. Для экспериментов у них существовали адъютанты. Связям с ними ни один, ни другой не придавали значения. То были удовольствия на одну ночь, не влиявшие на чувства Таркина и Кренника друг к другу. Вот уже пару лет как Уилхафф перестал искать удовольствий на стороне. Ему надоело объяснять новым юношам, что и как делать, чтобы ему понравилось. Кроме того, даже после его подробнейших объяснений и при живейшем участии юношей, они являлись в лучшем случае бледной копией Орсона. Им не хватало его огня, его смелости, его уникальной способности раздражать Таркина так, чтобы хотелось наказать в постели, а не отдать под трибунал. На определенном этапе Уилхафф просто смирился с тем, что в жизни больше не встретит никого с таким уникальным набором черт характера и физических характеристик, как у Орсона. Да и служба отнимала так много сил, что на поиски приключений их уже не оставалось.
Со временем Таркин привык к рутине совместной жизни и стал находить в ней удовольствие. Ему нравилось возвращаться в квартиру на Корусанте или каюту на «Исполнительнице» и знать, что его там ждут, чувствовать запах приготовленного дроидами ужина, состоявшего из его любимых блюд, видеть чужие сапоги, стоящие у двери. Орсон подходил его встретить, целовал в щеку, предлагал бокал вина, отпускал какую-нибудь безобидную шутку. В этот момент Уилхафф начинал чувствовать, как тревоги дня отпускают его. Империя оставалась за дверью, его мир сужался до размеров честно заслуженной жилплощади, а живущий с ним человек заменял собой всю галактику. По маленьким знакам Таркин научился угадывать настроение Орсона и его намерения. К примеру, сорт вина подсказывал, хочет ли Орсон провести романтический вечер, пожаловаться или просто пообниматься после ужина. Выбор блюд для ужина говорил о том, рассчитывает ли он на бурный секс или старается задобрить Уилхаффа едой, дабы потом о чем-то попросить. Подобные мелочи сообщали порой больше, чем выражение лица Кренника. Таркин легко читал его и давно научился без слов понимать, как прошел день его партнера: удалось ли Орсону кого-то надуть и оскорбить, и он был готов поделиться радостью; или его обидели, и он искал заступничества; или очередной эксперимент доктора Эрсо не удался, и Орсону требовалось утешение. Это была их привычная жизнь. Когда Кренник улетал контролировать ход строительства или разбираться с беспорядком в одной из подведомственных лабораторий, Таркин лишался его общества и начинал скучать уже на второй день. Однако это не означало, что он хоть раз признался в этом. Как бы они ни сблизились, а о личной гордости Таркин никогда не забывал.
Так их отношения и длились из месяца в месяц: встречи и разлуки, громкие ссоры из-за рабочих вопросов и не менее бурные примирения, привычные ласки, излюбленные «коронные номера» по праздникам и годовщинам, знакомый запах на подушке и простынях…
Равномерное течение совместной жизни изредка прерывалось стремлением Кренника к разнообразию. Сам он говорил, что ему становится скучно. Уилхафф видел в его экспериментах признаки кризиса среднего возраста. Одно время Орсон пытался отрастить усы, в другой раз — бороду. Относительно первого Таркин сказал ему откровенно: «Ты выглядишь нелепо». Относительно второго Кренник сам догадался. Был период, когда Кренник надумал отказаться от служебного спидера с охраной, купил очень модный гоночный спидербайк и стал на нем ездить по столице. После первой же поездки его белоснежный плащ стал серым, и никакие усилия дроидов из химчистки не смогли вернуть ему прежнюю белизну. Некоторое время Орсон пытался бороться за чистоту плаща против выхлопов транспорта на Корусанте, но в конце концов был вынужден признать поражение. После этого спидербайк встал на вечный прикол в гараже Таркина. А однажды Орсон заявил, что ему все надоело, что он задыхается в этих отношениях и не в силах их дольше терпеть. Он собрал вещи и ушел в закат, то есть на свою служебную квартиру. Правда, он скоро воротился, поскольку привык к более просторному жилью гранд-моффа, к прилагающимся к нему обслуживающим дроидам высокого класса, к всегда доступной для него ложе Таркина в Опере, к постоянно забронированным для гранд-моффа столикам в лучших ресторанах столицы, к открытому на его имя кредиту в магазинах, да и добираться от его квартиры до службы было гораздо ближе. Уилхафф позволял Орсону сходить с ума в полное удовольствие. Он знал, что рано или поздно тот вернется к привычному внешнему виду и отлаженному совместному быту. В конце концов Кренник ограничил область экспериментов и самовыражения спальней.
***
Таркин ждал возвращения Кренника из очередной командировки. Орсон сообщил, когда прибудет, и просил не встречать его, что само по себе было необычно. Кренник никогда не упускал возможность оторвать любовника от работы и покрасоваться перед всем светом, мол, вот я какой, что сам гранд-мофф Внешнего кольца меня встречает и чемоданы за мной носит. Последнего никогда не случалось в реальности, но в фантазии Орсона именно так все и происходило. Словом, когда Кренник не стал бравировать их связью, Таркин понял, что он что-то задумал.
«Сегодня вечером я надену то, что тебе точно понравится. Это подарок. Так что грамотно распределяй силы на рабочий день. Ты мне нужен бодрым и свежим», — добавил Орсон.
Это сообщение вызвало у Таркина лишь сожаление. «Бодрым и свежим» он не был со времен предыдущего отпуска, то есть уже пару лет. Но он мог обеспечить достаточный уровень вовлеченности в интимные игры. Знать бы еще, в чем они состоят…
Кренник считал, что хороший секс должен быть страстным, веселым и задорным, а всякие там щенячьи нежности и томность лучше оставить для лесбийского голопорно. Потому, когда он желал удивить Уилхаффа и «освежить отношения», как он выражался, Орсон не знал удержу. Получив обещание очередного сюрприза, Таркин сразу задумался, что бы это могло быть, и вспомнил последние способы «освежить отношения» от Орсона. Каждый из них становился испытанием для психики Уилхаффа или, как минимум, для его умения держать лицо. В прошлый раз Орсон продемонстрировал новейшую разработку проекта «Небесная мощь»: анальную пробку с подогревом и подсветкой, сделанную из цельного куска кайбера. Выглядело красиво. Правда, когда дело дошло до испытаний, подогрев оказался слишком сильным, и Кренник чуть не заработал себе ожог в таком месте, которое и меддроиду стыдно показать. Был случай, когда Орсон привез из командировки на Набу комплект кружевного дамского белья и пару чулок. Невероятно сложное плетение и нитки жемчуга на трусиках наверняка великолепно смотрелись бы на даме, как и чулки, рассчитанные на обладательницу длинных ног. Но у Кренника ноги были короткие и полноватые, и чулки подчеркивали все их недостатки. О том, как яйца любовника выпадали из кружевных трусиков при ходьбе, Уилхафф старался не вспоминать — то зрелище оскорбляло его эстетический вкус. Он уже давно понял, что у Орсона явно есть проблемы с критическим восприятием собственной персоны и оценкой своих действий на адекватность, но порой Кренник превосходил самого себя. Самым несуразным нарядом для постельных утех являлись его трусы с принтом в виде морды крайт-дракона спереди. Он определенно предназначались для людей, чрезвычайно одаренных природой по мужской части. К их числу Кренник не принадлежал. В его случае крайт-дракон повесил нос и выглядел довольно жалко. Даже костюм секс-раба хаттов не смотрелся на Орсоне настолько нелепо, как те трусы. После первого использования Таркин пообещал себе от них избавиться. Дождавшись очередной командировки Кренника, он нашел его трусы с крайт-драконом и устроил им акт ритуального сожжения, а пепел развеял над Корусантом. Чтобы больше никогда не видеть на любовнике подобную мерзость, он распорядился через подставных лиц скупить и утилизировать все трусы с таким принтом в столице, чтобы неповадно было.
Вдохновение для любовных игр находило на Кренника внезапно и зачастую в неподходящих для этого местах. Самым невинным можно было назвать его желание заняться сексом в общественном освежителе на одной из главных ассамблей года или в хозяйской спальне на вечеринке, где они с Таркином находились в гостях. Однажды Орсон заявился к гранд-моффу в кабинет посреди рабочего дня в белой форменной шинели — посреди условного корусантского лета, — надетой на голое тело. Хорошо, что Таркин успел выпроводить помощника Маса Амедды до того, как Кренник распахнул шинель. А в другой раз Орсон встал с постели посреди ночи, тихо переоделся в освежителе в заранее приготовленную и спрятанную одежду, вернулся в спальню, приставил бластер к виску спавшего Таркина и заявил:
— Я повстанец, пришел украсть твои секреты, имперская мразь!
Уилхафф потер глаза, посмотрел на хронометр.
— Какой повстанец? Какие секреты? Два часа ночи. Орсон, ты совсем с ума сошел.
— Сразись со мной, если хочешь жить!
В такой час жажда жизни у Таркина была невелика. Он швырнул в Кренника подушкой, повернулся к нему спиной и погрузился в сон. Кренник входил в весьма ограниченный круг людей, в чьих руках оружие не заставляло Таркина напрячься, даже если было направлено на него.
Однако глупыми сюжетами для ролевых игр Орсон не ограничивался. От природы он имел довольно гибкое тело и еще больше развил гибкость благодаря еженедельным утренним тренировкам растяжки таких мышц, о существовании коих Уилхафф не был даже наслышан. Когда они оба были моложе, тренировки нередко заканчивались страстным сексом и опозданием на службу. Нынче оба стали старше, мудрее и реже предавались забавам вне расписания. Гибкость обеспечивала Орсону некоторое преимущество в постели и подстегивала его фантазию. Ему нравилось время от времени изогнуться в какой-то непонятной позе и потребовать:
— Возьми меня, я весь в огне!
«Если у тебя что и горит, так это сроки сдачи проекта», — хотелось в такие моменты ответить Таркину, но он сдерживался из опасения получить наказание в виде отлучения от тела на неопределенный срок (как правило, срок определялся периодом до следующей эпичной аварии на стройке или финансовой катастрофы). Когда Креннику хотелось разнообразия, Таркину приходилось подстраиваться, искать угол проникновения, словно снайперу, чтобы Орсону было приятно, и чтобы самому не заработать защемление позвоночного нерва. Сотрудничать в данном вопросе было приятнее, выгоднее и проще, чем слушать бесконечно нытье Кренника из-за отказа. Однако с годами подобные экзерсисы давались Уилхаффу все сложнее. Из-за этого он предпочитал проверенные годами и удобные, хоть и не слишком разнообразные позы. Он говорил об этом с Орсоном, не забывая отметить: «Мне важны не позы, а человек, с которым я занимаюсь сексом». Достаточно было сопроводить такие слова многозначительным взглядом и галантным поцелуем, чтобы надолго заставить Орсона забыть об экспериментах.
Раз Кренник вновь о них вспомнил, значит, Таркин давно не говорил ему, какой он замечательный, и винить может только себя. Нечасто ему доводилось встречать людей настолько падких на лесть, как Орсон. К сожалению, Уилхафф не относился к числу тех, кто щедр на похвалы своим партнерам. С кем-то другим Орсон, возможно, чувствовал бы себя самой драгоценной жемчужиной в Империи. Но рядом с Таркином ему приходилось попотеть или совершить нечто выдающееся, чтобы получить похвалу.
***
Вечером Таркин ехал домой не совсем как на казнь, но близко к тому. Ни одна сила в Империи, включая самого Императора и лорда Вейдера, не вселяла страх в его сердце. Но необходимость держать лицо, когда Кренник делал глупость или нелепо одевался, обязанность выражать восторг от его постельных фантазий не только словами, но и совершенно конкретными действиями, когда предшествующие действия или внешний вид партнера отбивали к тому всякую охоту, — это его пугало. Уилхафф не уставал повторять себе: какие бы несуразные ни были у Орсона вкусы, он наряжался именно для него, Таркина, и именно его несуразные вкусы заставили Орсона выбрать его в качестве постоянного партнера. Так что со своей стороны Таркин обязан был принести жертву. От долга он никогда не уклонялся и жертвовал деньгами, временем, силами, личным престижем ради удовлетворения капризов Кренника.
В этот вечер Орсон не вышел его встретить, не предложил вина. Вместо теплых объятий Таркина ждала оставленная на видном месте записка: «Ужин на столе. Я в спальне». Нейтральный на первый взгляд текст являлся проверкой. Если бы Уилхафф выбрал еду и сначала зашел в столовую, тем самым он нанес бы оскорбление Орсону, усомнившись в его привлекательности. После такого гранд-мофф Внешнего кольца мог сразу отправляться в гостевую спальню, поскольку дверь в хозяйскую для него осталась бы запертой. Через это Таркин уже проходил. Он не повторял однажды совершенных ошибок, потому проследовал к Креннику в спальню.
Орсон лежал на кровати, накрывшись одеялом по плечи. Он не притворялся занятым. Головизор был выключен, падд с темным экраном лежал на прикроватной тумбочке. Кренник слишком очевидно ждал Таркина и откровенно следил за его реакцией.
— Привет. Как провел время без меня? — поинтересовался Орсон.
— Как укротитель ранкоров, — ответил Таркин.
— В таком случае я сочувствую ранкорам.
— Издержки профессии. А ты как слетал?
— Развлекся, как дрессировщик обезьяноящериц в цирке. Именно это получаешь, когда добираешься до вершин власти.
— Будь благодарен, что электрохлыст у тебя в руках, а не к тебе применяется. Ты не заболел?
Таркин сел на кровать сбоку от Кренника, положил ладонь ему на лоб. Орсон вытащил руку из-под одеяла, взял его ладонь, проследил указательным пальцем линии на ней.
— Должен признаться, что и правда чувствую легкий жар, и он стал сильнее с тех пор, как ты пришел, — томным голосом ответил Кренник.
— А я всегда говорил, что рано или поздно ты что-нибудь подцепишь в командировке, — холодно произнес Таркин, словно не понял намека. — Вызвать меддроида?
Нахмурившись, Орсон отпустил его руку. Затем изогнул губы в надменной усмешке под названием: «Хоть ты и умный, но какой же ты у меня дурак».
— Нет, я надеялся, мы справимся своими силами. Может, опробуешь на мне что-нибудь из арсенала методов целительства дикарей с Эриаду?
— На Корусанте проблематично достать бобровую струю, гнилогонник и мох, — последнее, во что Таркин хотел играть, это во врача, потому ответил так. — Раз ты заболел, мне лучше держаться подальше, дабы не заразиться. У меня в расписании нет времени на больничный.
Таркин сделал вид, будто собирается уйти. Кренник схватил его за запястье:
— Куда ты собрался? Или уже не хочешь получить свой подарок?
— От умирающего — нет.
— До чего же ты любишь пререкаться, Уил, и цепляться к мелочам.
— Это основа моей работы. И ты даже говорил, что тебе нравится моя внимательность к деталям.
— В постели, не около нее. И уж точно не в работе.
— Особенно по отношению к твоим сметам. Так что же, есть какие-то особенные условия, на которых я могу получить подарок?
— Уверяю, это будет не слишком трудно. Назови десять черт характера, которые тебе во мне нравятся.
— Десять? — усмехнулся Таркин. — Друг мой, у тебя едва ли наберется три.
Кренник призадумался и произнес:
— Согласен на девять.
— Я с трудом наберу четыре.
— Восемь, хотя это и унизительно.
— Пять, и ни одним больше. И я включу в их число твои внешние данные.
— Годится, торговаться с тобой бесполезно. — Орсон закинул руки за голову и сказал с самодовольным видом: — Я жду. За каждый пункт, с которым я соглашусь, я приспущу одеяло.
— Мало того, что ты нагло вымогаешь похвалы, так я еще и согласовывать их должен? Орсон, твоя дерзость не имеет себе равных во всей Империи!
— Засчитано.
— Это был не комплимент.
— Я знаю. Но если я буду слишком привередничать, мы до утра не управимся.
Порой случалось так, что, слишком увлекшись дискуссией на отвлеченную тему, они забывали о насущных делах. На сей раз Таркин не позволил переключить свое внимание на спор о семантике комплиментов. Он видел цель — добраться до тела Орсона. А раз для достижения цели путь пролегал через минное поле сомнительных комплиментов, сарказма, насмешек и того, что звучит как комплимент, но таковым по сути не является, то он готов был в него отправиться.
Кренник стянул одеяло до середины живота. Уилхафф осмотрел его плечи и грудь в тех местах, где он оставил отметины в прошлый раз. Перед тем, как Орсон улетел в командировку, Таркин устроил ему незабываемую ночь, помимо прочего, искусал его до крови — на всякий случай, дабы потенциальные любовники видели, что место рядом с Орсоном занято и партнер его весьма свиреп. За прошедшее с той ночи время укусы зажили, синяки сошли. Кожа выглядела совершенно чистой, белой и готовой к новым отметинам. Уилхафф провел кончиками пальцев по плечу Кренника и сказал:
— Здесь кое-чего не хватает.
— Тогда поторопись восполнить нехватку.
Уилхафф поцеловал плечо, коснулся языком шеи Орсона, но не торопился оставить на нем свой след. Спешить с этим не следовало, иначе вместо восторга он мог получить жалобы и обидные обзывательства, в которых на разные лады его ославляли дикарем из джунглей. Таркин помнил, какие чувства испытал много лет назад, когда Кренник в порыве страсти впервые попросил укусить его. В тот раз ему казалось, что он сойдет с ума от наслаждения. Он впился зубами в мягкое плечо Орсона так сильно, что почувствовал во рту вкус его крови, а на коже остался след его зубов, четкий, как стоматологический слепок.
Желание кусать партнера, помечая его таким образом, преследовало Уилхаффа с юности. Однако он много лет его подавлял. Верно, в нем присутствовало нечто, заставлявшее даже самых храбрых мужчин его опасаться. Так или иначе, но ни один любовник не позволял Таркину кусать себя и просил остановиться, если Таркин давал себе волю. Так было со всеми, кроме Кренника. Орсон сразу сказал, что любит не столько жесткий секс, сколько страстный, но не возражает против элементов игры в доминирование и подчинение, против шлепков, укусов, легкого удушения. Причем признался он в этом в самый неподходящий момент. Тогда они находились на совещании; Кренник представлял очередные объяснения задержек в строительстве, Таркин долго слушал его, выразил неодобрение и произнес негромко: «За такое я бы задушил вас голыми руками». А Орсон возьми да расскажи о своих предпочтениях в постели. Он рассчитывал шокировать общество и добился своего. Все, кроме Таркина, выглядели смущенными или разгневанными его дерзостью. Тогда Уилхафф окончательно уверился, что однажды они с Орсоном станут любовниками. Этому скандальному объявлению предшествовало несколько лет флирта в виде обидных служебных записок, разговоров на повышенных тонах, жалоб Императору друг на друга и тому подобных романтических жестов. Заявление о сексуальных предпочтениях Уилхафф расценил как приглашение перейти к более решительным действиям. Уже через пару недель Орсон оказался в его постели. Когда они оба были близки к оргазму, Орсон обхватил Уилхаффа за плечи и, задыхаясь от наслаждения, попросил: «Укуси меня». Что Таркин охотно и исполнил, поскольку только о том и думал с того момента, как увидел Кренника обнаженным.
Воспоминание об этом подсказало второй комплимент.
— Никогда бы не подумал, что свяжусь с кем-то настолько слабым физически и неприспособленным к выживанию в дикой природе, — сказал Уилхафф. — Хорошо, что мои родные не знают о нас. На Эриаду связь с типом вроде тебя считается позором. Всего три крупных шрама, и один тебе оставила женщина, жена ученого. Стыд и позор. И все же я не в состоянии оторваться от твоего тела, не могу помыслить, что у него найдутся иные почитатели. Оно слишком мягкое и гибкое, чтобы я добровольно отдал тебя кому-то другому.
— А если я сам захочу от тебя уйти?
— Я прикую тебя к кровати и заставлю передумать.
Кренник лукаво улыбнулся.
— Звучит заманчиво. И что же ты сделаешь?
— Насыплю на тебя такую гору кредитов, что ты не сможешь из-под нее самостоятельно выбраться, не сможешь ее унести и будешь вынужден остаться из жадности. Не делай такое обиженное лицо. Мне прекрасно известно, что ты со мной связался не из-за душевной склонности и не из-за моей личности.
— Тут ты прав. Не имеет смысла искать у тебя душу. Чего нет, того нет. Комплимент сомнительный, но мне понравилась часть с горой кредитов. Обязательно надо это попробовать. А ты еще говорил, что у тебя совсем нет фантазии. И, кстати, твои родственники в курсе про нас.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Я им рассказал во время гуляний в честь Дня Империи два года назад. Они, правда, подумали, будто я перебрал и брежу. Пришлось предъявить доказательства.
— Какие? Мои письма?
— Твои укусы на моем теле. Удивительно, как вы, Таркины, отличаете друг друга по следам зубов. А о письмах, в которых ты называешь меня своей дерзкой жабкой и своим любимым гоблином, не беспокойся. Их я храню для шантажа, если у нас все разладится.
Уилхафф вперил в него настолько суровый и непреклонный взгляд, насколько это было в его силах.
— Ты не посмеешь меня шантажировать.
— Смелости мне не занимать, сам знаешь. Постарайся сделать так, чтобы у меня не возникло желания так с тобой поступить.
Для пресечения дальнейшего спора Кренник сбросил одеяло до низа живота, под свою «штабную мозоль». Уж он-то знал, какое впечатление его небольшое пузико производит на Таркина. А Уилхафф сокрушался, что однажды дал слабину и позволил ему об этом проведать.
Соблазн оказался слишком велик. Уилхафф потерся носом о живот Орсона, погладил его мягкие бока, ухватил жировую складку.
Для типичного эриадца Кренник без одежды представлял бы собой малопривлекательное зрелище. На этой планете в людях независимо от пола ценили физическую силу, поджарость, умение постоять за себя и навыки выживания. Шрамы на теле считались чрезвычайно соблазнительными. Род Таркинов возвел их в культ. Для членов этой семьи считалось неприличным иметь менее десятка шрамов, притом непременно полученных в бою. Искусственное шрамирование эриадцы вообще и Таркины в особенности определяли с поистине фантастической точностью.
У Кренника шрамов и правда имелось немного. Самый свежий, на левом плече, ему оставила на память Лира Эрсо. Несмотря на усилия меддроидов и лечение бактой, шрам ныл при смене погоды, при ослаблении иммунитета, при магнитных бурях. Орсон так про него и говорил: «Лира снова мной недовольна и жалуется». Другие его шрамы вели себя спокойно. Тот, что на затылке, Кренник получил в драке в девятнадцать лет: один наглец в кантине разбил об его голову бутылку. Шрам на колене остался от того дня, когда десятилетний Орсон научился соблюдать технику безопасности. Он чуть не лишился ноги, сперва порезавшись об отцовскую сеялку, а позже — из-за попавшей в рану инфекции. Каждый шрам преподнес Орсону важный жизненный урок, однако он не строил свою личность вокруг них.
Уилхафф помнил его изумленное лицо, когда Орсон впервые увидел его покрытое шрамами тело. Не все любовники раньше находили подобное зрелище привлекательным и просили Таркина выключить свет или накинуть рубашку, потому дольше пары ночей в его постели не задерживались. Но Креннику было любопытно. Он заявил, что желает увидеть всего Таркина без прикрас, что не нуждается в увертках. И Уилхафф разделся перед ним полностью. Он счел это проверкой для Кренника.
В первый момент у Орсона сделалось такое лицо, что Уилхафф решил: он сейчас оденется и уйдет. Но вместо побега Кренник стал рассматривать его шрамы, трогать их, целовать, проводить по ним языком. «Твое тело похоже на карту боевых действий», — сказал он тогда. И это определенно был комплимент.
Позже, когда они оба кончили и Таркин позволил себе каплю нежности, Орсон снова начал разглядывать его шрамы и задавать вопросы: «Откуда у тебя этот? А этот? Наверное, было больно. Как глубоко уходит вон тот?». Далеко не перед каждым любовником Уилхафф разворачивал историю своей жизни и шрамов после первой же совместной ночи, и Кренник не стал исключением. Пара лет ушла на то, чтобы откровенно рассказать ему о каждом шраме, о том, каковы были ощущения в момент получения раны, и как он ощущается сейчас. Рассказ о пытках в Цитадели со всеми подробностями, как и многие другие истории, Кренник выслушал с большим стоицизмом, чем Таркин предполагал. Он ожидал, что Орсон упадет в обморок или попросит прекратить описывать ужасы, или — самое отвратительное — начнет ему сочувствовать. Если бы Орсон вздумал его жалеть, Уилхафф поставил бы точку в их отношениях. Но Кренник не сделал ничего из перечисленного. Он повел себя спокойно, говорил сдержанно и серьезно, как никогда в жизни. Выслушав все, что Таркин желал ему сообщить о своем прошлом, Орсон сел ему на колени, обнял за плечи и произнес самые неожиданные слова на свете: «Я люблю тебя таким, как есть. Со мной тебе не нужно притворяться сильнее, чем ты есть на самом деле», — а затем поцеловал так жадно, что воспоминание об этом до сих пор опаляло Уилхаффа жаром. Ничего подобного Таркин не слышал уже очень давно — кажется, с того дня, когда признался своему двоюродному деду Джове, что предпочитает мужчин. Джова тогда сказал ему нечто похожее.
— Меня восхищает твое бесстрашие, — выдохнул Уилхафф в область пупка Орсона. — Лишь очень немногие осмеливаются дерзить мне и так откровенно нарываться на скандал с другими высокопоставленными лицами. Ты ставил на место Амедду, спорил с Юлареном, а недавно грозился зарезать на месте проекты Трауна. Более мелких сошек я не учитываю. Для этого требуется беспрецедентная храбрость.
Таркин поднял глаза, встретился с насмешливым взглядом Кренника.
— Подумаешь, Траун, большое дело, — отмахнулся Орсон.
— Он — адмирал и в большом фаворе у Императора и лорда Вейдера. Его величество недавно дал понять, что желает его дальнейшего продвижения. Он сказал, что хочет посмотреть на Трауна в белом. Сам понимаешь, что это значит. Если ты пойдешь против него, даже мне будет непросто тебя защитить.
— Я уже объяснил Савиту, как надо работать, и теперь направляю его корабли куда захочу, а он гранд-адмирал не хуже Трауна. Пусть синяя морда идет в… в картинную галерею и сперва получит повышение. Меня ему не напугать, я достаточно повидал инородцев на своем виду. Тем не менее, комплимент засчитан.
Одеяло было приспущено до середины бедер. Под ним Кренник лежал в обычных черных трусах. Таркин провел указательным пальцем вдоль резинки, потянул за нее, поинтересовался:
— Мой подарок здесь?
— Нет, ищи дальше.
Подобного удара Уилхафф не ждал. Какой бы повод для праздника или игры ни находился — хоть День Жизни, хоть успешный ввод в строй секции мобильной боевой станции, хоть годовщина, — содержимое трусов Орсона неизменно в этом участвовало. Зачастую именно та часть праздника, в которой была задействована оная часть тела, являлась для Таркина самой приятной. Секс Кренник считал вполне самодостаточным подарком и неоднократно им Уилхаффа радовал. Дорогие, но бесполезные подарки, вроде ауродиевых фазьеров с крыльями, гранд-мофф получал с избытком на каждый государственный праздник, а вот совокупность качественного секса, исполнения его фантазий, покорности Орсона в процессе являлась делом нечастым.
Бледная кожа на бедрах Кренника выглядела слишком привлекательной, чтобы держать себя в руках. Уилхафф погладил Орсона по бедрам, нешироко развел их, покрыл их поцелуями, опасно близкими к укусам, прильнул губами к внутренней стороне.
— Твоя страстность меня поражает, — прошептал он между поцелуями. — Если бы больше людей относилось к работе с твоим рвением, вниманием к деталям, заинтересованностью в инновациях, мы бы уже построили пять мобильных боевых станций и увеличили количество кораблей на флоте десятикратно. Тебе не все равно, ты вкладываешь в проект ум и сердце.
— И деньги налогоплательщиков, как ты не устаешь повторять, — усмехнулся Кренник и тут же застонал, когда Таркин по-настоящему прикусил чувствительную кожу на бедре: — Ох, Уил…
Страстность натуры Кренника распространялась не только на работу. Как правило, спальня становилась местом абсолютной свободы и беспредела для Кренника. Особенно если Кренник получал возможность управлять процессом. Много лет назад, когда Орсон впервые заполучил такую власть, он сел на член Уилхаффа и томно произнес: «Держись и молись». Уилхафф уже собрался высмеять его за чрезмерную самоуверенность, да не успел. Дальнейшие действия Орсона заставили его вспомнить о всех богах, каких он знал или о которых слышал. Бешеный галоп Орсон чередовал с плавными движениями, то замедлялся, то ускорялся так, что у Таркина темнело в глазах. Той ночью Вселенная сжалась для Таркина до одного человека, до жара его тела, до удовольствия, которое они делили на двоих.
Укусив Кренника, Таркин поднял голову, взглянул ему в лицо. Ему уже давно не хотелось искать подарки — и Орсону, судя по всему, тоже. Он видел, какое действие похвалы, поцелуи и прикосновения произвели на Орсона. Даже если бы он не находился рядом с почти полностью возбужденным членом, о состоянии Орсона ему поведали бы раскрасневшиеся щеки, тяжелое дыхание, взгляд с поволокой. Уилхафф предложил бы оставить игры и заняться тем, что приносит им обоим столько удовольствия, когда бы Кренник не воспринял это как признак слабости — и не важно, что слабостью являлся он сам.
Несмотря на возбуждение, Орсон сдвинул одеяло до колен и произнес:
— Остался последний комплимент.
— Последний по номеру, но не по значению. И это точно не последнее из твоих немногих достоинств, — отозвался Уилхафф.
Он вытянулся вдоль тела Орсона, обнял его, навалился сверху, дабы Орсон не пытался дергаться или спорить, и поцеловал. Кренник обвил его руками, медленно гладил его по спине вверх и вниз. Уилхафф пожалел, что не разделся раньше, когда острый угол съехавшей ранговой пластины кольнул его в подмышку. Он подумал, что прикосновение холодного металла должно быть неприятно Креннику, и попытался отстраниться. Но Орсон только крепче прижался к нему. Он отказывался выпускать Уилхаффа из объятий и прерывать поцелуи хотя бы на секунду. Все же ненадолго Таркин остановился и добавил финальный пункт к своему списку:
— Ты умеешь держать баланс. Я в жизни не встречал человека более взбалмошного и капризного, чем ты. Но ты знаешь, когда отступить, когда усилить натиск, как на службе, так и в отношениях. Ты умеешь быть мягким, бываешь суровым и непоколебимым, в большей мере ласковым и жестоким, чем я ожидаю. Ты не перестаешь меня удивлять.
Он положил ладонь на член Орсона, гладил его через трусы и наслаждался тем, как Орсон выгибается в ответ на его прикосновения, когда он задевает особенно чувствительные места.
— Некоторые считают, что однажды я доиграюсь, — вздохнул Кренник, — что я слишком много… вольностей себе позволяю. Ах, Уил, вот так, да… Что мне не следовало связываться с тобой. Гален думает, это опасно, и однажды ты меня погубишь… Здесь сильнее, да!
— А я думаю, доктору Эрсо надо не выходить за пределы своей компетенции и держать советы по отношениям при себе.
Кренник улыбнулся, откинулся на подушку, прикрыв глаза, позволил делать с собой что угодно.
Упоминание Эрсо встревожило Уилхаффа и немного разогнало туман возбуждения у него в голове. Он терпеть не мог друзей-доброхотов, которые лезут не в свое дело, а уж тем более не выносил, что для Орсона таким другом является Гален Эрсо. Несмотря ни на что, Орсон продолжал слушать своего приятеля и верить ему. Таркин убрал руку с члена Кренника, коснулся его щеки:
— Орсон, посмотри на меня. Я серьезно. Ты мне дорог, и я никогда не причиню тебе вреда, если ты сам меня не спровоцируешь.
Кренник глядел на него ошалевшими от желания глазами, казалось, он едва понимал, что ему говорят. Тем не менее, Орсон ответил с улыбкой:
— Вот он, мой любимый хищник с Эриаду. О том, как дорого я тебе обхожусь, мы уже говорили, не будем повторяться. Ты заслужил свой подарок, дикарь, можешь посмотреть под одеялом.
Каким бы ни оказался подарок, он вряд ли интереснее живого человека с мягким теплым телом — в этом Таркин был убежден. Однако совсем игнорировать вещь, ради которой Кренник затеял такую игру, представлялось ему глупым и неуважительным по отношению к партнеру, Орсон ведь старался… Правда, зачастую случалось так, что Кренник разводил много шума из-за пустяка, а действительно ценные дары бросал между делом и впопыхах. Так что Таркин не удивился бы, что под одеялом его ждет ауродиевая визитница или стилос с гравировкой, изображающей обнаженного Кренника (один такой у него уже имелся, он всегда носил его во внутреннем кармане кителя у сердца). Но в любом случае он готовился изобразить умеренную радость от подарка, лишь бы порадовать партнера. Так что Уилхафф решительно сдернул одеяло… и замер. Он не сразу понял, на что сморит.
На Орсоне были надеты высокие носки цвета хаки, при том что он являлся непримиримым противником наличия носков в постели и во время секса. Только это были самые необычные носки из всех, какие Таркин видел. У середины голени их удерживали плотные, но не давящие резинки. Большую часть паголенка на обоих носках занимали крупные накладные карманы: на кнопках, на липучках, с завязкой. Рядом с ними находились крепежи для стилосов, крючки, крошечные карабины, хлястики для удерживания предметов — чего только не было! Кренник поднял ногу, закинул ее на согнутое колено, пошевелил пальцами, продемонстрировал уплотненную подошву носка. Уилхафф смотрел на полет дизайнерской мысли со смесью ужаса и благоговения. Орсон повернулся на бок, прижался к нему, провел ступней по ноге Таркина.
— Я не мог больше смотреть, как ты мучаешься с неудобными сапогами и мерзнешь, и придумал это специально для тебя, — объяснил он. — Они рассчитаны на большую ногу. Резинки ослабляются вручную на случай отеков. Твои тапочки — это преступление против моды и мерзость. Благодаря усиленной подошве ты сможешь ходить в этих носках по полу без тапок, ее даже битое стекло не прорежет. А в карманах легко поместится все барахло, которое ты вечно таскаешь в штанах. Я хочу, чтобы хотя бы дома ты чувствовал себя свободным. Но самое главное — это носки с подогревом. Нагревательный элемент надежно защищен, так что не обожжешься. Температура регулируется, есть таймер на продолжительность работы. Больше тебе не придется мерзнуть. Они согреют тебя, когда меня не будет рядом.
Орсон запустил руку под подушку, извлек оттуда помятую коробку и вручил ее Таркину со словами:
— Там пять пар, плюс те, что сейчас на мне. На какое-то время должно хватить.
Уилхафф недоверчиво потрогал носки в коробке. Помимо пары цвета хаки, там лежали еще черные, темно-серые, коричневые, зеленые и бежевые.
— Они хотя бы безопасны? — спросил Таркин. Случай с анальной пробкой он еще не забыл.
— Абсолютно безопасны. Я сам их тестировал и половину испытательного отдела привлек. Как видишь, я все еще жив. Мне показалось нерациональным столько лет работать с лучшими умами Империи и ни разу не воспользоваться их знаниями в личных целях. Вот на что идут деньги налогоплательщиков, за которые ты вечно меня стыдишь.
— Немудрено, что строительство продолжается столько лет, раз ученые отвлекаются на разработку высокотехнологичных носков. Но мы можем залатать некоторые бюджетные дыры, если запустим такие носки в серийное производство.
Орсон призадумался. Его жажде наживы позавидовали бы и тойдарианские торговцы — это каждому в его окружении было известно. Таркин полагал, что Кренник давно набросал бизнес-план по производству носков и маркетинговую стратегию по их продвижению. К его удивлению, Орсон отрицательно качнул головой:
— Нет. Это подарок для тебя; хочу, чтобы во всей Империи только у тебя были такие носки. Никому их не показывай.
— Даже Императору? Он мог бы пожелать увидеть их создателя, — поддразнил Уилхафф. Стремление встретиться с Императором у Кренника не уступало жадности.
— Обойдется. Вся Империя на него работает. Пусть его величество сперва даст приказ и запустит тендер на разработку, а мы потом поглядим.
Таркин усмехнулся. Видывал он чудеса галактики, но не такие. Он отложил коробку с носками, привлек Орсона к себе и прошептал на ухо:
— Ты поражаешь меня своей щедростью. Я должен вознаградить тебя в ответ, — он пощекотал его ухо языком, почувствовал, как Орсон вздрогнул, и добавил: — Сегодня носки останутся на тебе, и это не обсуждается.