Archive of Our Own ^beta

Два шрама шли поперек правой ладони, один параллельно другому, как две колеи от колес повозки на свежем снегу. Слишком тонкие и ровные для случайной травмы. Ножом или топором так не поранишься. Да и не перевязывал Эрвин руку недавно. И давно — тоже. Однако порезы, оставившие подобные следы, не могли зажить быстро. Так почему он не в состоянии вспомнить ни обстоятельств того, как получил их, ни процесса лечения? Проведя кончиком пальца вдоль одного, он почти ожидал, что все окажется наваждением, игрой света. Но почувствовал гладкий рубец, который — и это самое странное — не замечал еще утром. Будто до того самого момента, когда Эрвин случайно взглянул на свои руки поверх газеты, шрамов не существовало вовсе, а ладонь была чиста.

Чем дольше он рассматривал перечеркнувшие кожу белесые линии, чем настойчивее копался в прошлом, тем сильнее оно расплывалось перед глазами. Как осколки разбитого зеркала, отражение в которых дробилось на куски, не позволяя увидеть себя целиком.

Сухой короткий скрип заставил Эрвина резко вскинуть голову в предчувствии опасности. Тело само собой напряглось, готовое к немедленным действиям. Комната перед глазами качнулась и закружилась водоворотом красок — коричневых стен, мягкого оранжевого света масляной лампы, зеленоватого платья стоящей у рукомойника женщины. Его жены. Он знал это, но когда открыл рот, чтобы спросить ее о шрамах, губы сложись в имя не сразу. Словно язык пытался выговорить слово, к которому не привык: Луиза. Имя из газеты тоже начиналось на «л». Эрвин кашлянул и наконец произнес, показывая руку:

— Ты не помнишь, где я поранился?

Жена оторвалась от уборки вымытой посуды в шкаф, озадаченно замерла, как если бы он спросил, почему идет дождь. Потом недоуменно пожала плечами.

— Должно быть, порезался где-то.

Она вернулась к прерванному занятию, а Эрвин снова перевел взгляд на свою ладонь. Шрамы никуда не исчезли. Можно было и не надеяться. Напротив, стоило присмотреться к ним повнимательнее — и утопающая в вечернем сумраке кухня вместе с мебелью и женской фигуркой начинали казаться зыбкими, подобно теням на стене.

Эрвин моргнул, и наваждение рассеялось. Но шрамы по-прежнему оставались с ним. Как напоминание. Вот только — о чем?

Ночью он проверял тетради учеников, пока не задремал прямо за столом, подложив ладонь под голову вместо подушки. Не слишком удобно, но снилось ему что-то приятное. Даже ноющая по пробуждении шея ощущалась чем-то правильным. Еще бы, школьному учителю не привыкать к подобному, ведь так?

Жена — Луиза — ничего не сказала по поводу его отсутствия в супружеской постели. Должно быть, привыкла. Сколько раз Эрвин засыпал за работой? И не вспомнить…

При солнечном свете вчерашние мысли казались просто мороком, порождением усталого разума. Шрамы, провалы в памяти… Ну не глупости ли? Но стоило взглянуть на правую руку — и наваждение вернулось с новой силой. Эрвин завтракал в своем доме, напротив него пила чай его жена, впереди ждал обычный день: маленькая сельская школа, два класса учеников, тихий ужин, может быть, книга перед сном. Идеальная жизнь, о которой любой человек по эту сторону Марии мог лишь мечтать. Настоящее счастье. Эрвину повезло. Однако, что бы ни твердил внутренний голос, счастливым он себя не чувствовал.

Что-то не давало покоя. Как щепа, глубоко засевшая под ноготь. Если вовремя не достать, начнет нарывать и болеть. Только как ее достанешь, если не знать, где искать наверняка?

— Не выспался?

Эрвин поднял взгляд и мотнул головой, не то соглашаясь, не то отрицая. Он и сам не знал, в чем дело. Прямо перед ним Луиза держала кружку. Как все обычные люди — за ручку. Внезапно это показалось Эрвину неправильным. Он поставил свой чай обратно на стол и внимательно посмотрел на кружку. А потом, поддавшись внезапному наитию, осторожно взял за ободок. Пальцам стало горячо, но поселившееся в груди тягостное чувство… Нет, не отпустило вовсе, но чуть притупилось.

— Ты весь сам не свой после газеты из Митры. Начитаешься своих столичных новостей, а потом витаешь в облаках, — заметила Луиза, наблюдавшая за его манипуляциями. Свою кружку она все еще удерживала «неправильно», за ручку.

Но Эрвина уже перестала заботить эта странность. Давешняя газета все еще лежала на краю стола, где он оставил ее накануне, когда заметил шрамы на ладони… Вчера он и думать о ней забыл. А сейчас, стоило бросить взгляд на передовицу, в памяти вспыхнуло: Леви. Имя того человека, о котором писали в новостях из Митры. Опасный бандит, задержанный в подземном городе. Теперь его ждал суд за совершенные злодеяния.

Леви.

— Что? — Луиза смотрела на Эрвина с тревогой.

Надо же, он сам не заметил, насколько легко имя сорвалось с губ. Не ее имя.

— Просто подумал, как необычно зовут того бандита, — быстро поправился он.

— Какая разница, — отмахнулась она. — Повесят его — и дело с концом.

Да, скорее всего, именно так и произойдет. Судьба незнакомого человека, тем более преступника не должна была заботить Эрвина. Она и не заботила. Если бы имя бандита не звучало так знакомо. Не только в безопасности собственных мыслей. Оно и на язык ложилось легко и привычно, будто Эрвин тысячу раз произносил эти четыре буквы на разные лады. Леви. Ле-ви. Л-е-в-и. Леви… Он никогда не встречал этого человека. Да и откуда бы, если Эрвин за всю жизнь не выбирался никуда дальше Троста? Когда предел его путешествий — городская ярмарка, приуроченная к дню сбора урожая и вздымающаяся к небу каменная громада Розы. Где школьный учитель мог столкнуться с бандитом из подземного города? Нигде, конечно же. И все же имя звучало знакомо.

На работу Эрвин собирался, как в тумане. Погруженный в мысли, он совершенно пропустил момент, когда Луиза на прощание потянулась за поцелуем, и склонился, как если бы она была на две головы ниже. Из-за этой оплошности их губы не встретились, они оба лишь неловко мазнули по волосам друг друга. Поняв, какое облегчение испытал, Эрвин смущенно опустил взгляд.

Хотя она, кажется, ничего не заметила, только тихонько рассмеялась: «Совсем ты странный сегодня», пока у него по спине бежали мурашки. Он знал, что должен любить ее. Как знал, что дважды два будет четыре, а весной тает снег. Абстракто. А когда попытался вспомнить обстоятельства их знакомства — не смог.

Пораженный этим внезапным открытием, Эрвин спросил раньше, чем успел остановить себя:

— Наше первое свидание, когда оно было?

Луиза взглянула на него с недоумением:

— Нашел, что спрашивать, давно, я уже и не вспомню. Иди уже, пока не опоздал.

Дверь за Эрвином закрылась, и яркое утреннее солнцо на мгновение ослепило до выступивших на глаза слез.

По пути в школу его не отпускало странное ощущение, что он идет не туда, как заплутавший в лесу ребенок, мечущийся среди деревьев. Хотят он не смог бы заблудиться, даже очень постаравшись. К бревенчатому зданию школы вела единственная дорога, в это время года еще пыльная и не успевшая раскиснуть от дождей. Она петляла через все село и пересекала мосток над рукавом реки. Но Эрвин не мог избавиться от чувства, что ему нужно в противоположном направлении. Уже на школьном пороге он обернулся — вдали темнела громада Розы, опоясывающая Трост. В лицо ударил порыв ветра, и Эрвин споткнулся, неожиданно вспомнив сон, который видел ночью.

Полет. Не как в детстве, когда кажется, что паришь над землей и просыпаешься в кровати, а настоящий. Со сбившимся дыханием, шелестом ткани за спиной, свистом механизмов и тянущим чувством за грудиной — как от рывка.

Эрвин мотнул головой и решительно взялся за дверную ручку. Он пришел первым, поэтому отпирал замок сам. Приземистое двухэтажное здание школы встретило его тишиной и запахом нагретой на солнце сосновой смолы. В отличие от всех прочих строений в селе, стены и пол здесь были не из камня, а из древесины. В углах залегли тени, но сквозь окна в коридор лился свет, в полосах которого кружились мириады пылинок. Когда Эрвин провел рукой, то они заметались, растревоженные движением. Пальцам было тепло.

Давненько же здесь не убирались по-человечески.

Да и его рабочий стол, покрытый стопками бумаги, картами, россыпью карандашей разной степени сточенности, обломками грифеля и следами мела, являл собой полный хаос. Срач, — пришла в голову непрошенная мысль. Не иначе от учеников словечек понабрался.

Не то чтобы Эрвин отличался любовью к строгому порядку, когда дело касалось быта. Но, подчинившись внезапному порыву, он принялся раскладывать предметы на столе в аккуратные стопки, а потом сходил за тряпкой и смахнул грифельную крошку и оставшуюся от карандашей стружку. Теперь он мог бы гордиться проделанной работой. Еще раз оглядев столешницу, Эрвин хмыкнул, удивляясь самому себе. Кто бы мог отчитать его, старшего учителя, за неряшливость? Никто. Так ведь?..

Размышляя над собственными привычками, он здоровался с начавшими стекаться на уроки детьми и коллегами. На три окрестных села приходилась лишь одна школа, а потому учеников хватало. Когда часовая стрелка настенных часов переползла на восьмерку, Эрвин позвонил в колокольчик у двери, и в коридорах установилась тишина. Занятия начались.

Стоя перед классом десятилеток, которым объяснял значение метафор в стихотворении, посвященном трем Великим Стенам, Эрвин то и дело ловил себя на мысли, что ему непривычно смотреть на аудиторию с этой стороны. Но не мог же он вести занятия с последней парты? Когда темноволосый мальчик, Марко, поднял руку, он и вовсе почувствовал, как его собственная правая ладонь заныла. Та самая, хранившая таинственные шрамы. Будто он сам привык поднимать руку, прежде чем спросить учителя в классе. Вот только учителем был он сам…

Эрвин кашлянул, прочищая внезапно севшее горло.

— Что ты хотел, Марко?

Тот испытующе смотрел в ответ большими сияющим глазами:

— А откуда известно, что за Марией бродят кровожадные монстры? Ну, если туда не ступала нога человека.

В классе зашептались. Неслыханная дерзость даже заикнуться о чем-то подобном! Такие разговоры не заканчивались хорошо. Пятнадцать пар глаз выжидающе уставились на Эрвина, которого как молнией поразило. Голову пронзило болью с такой силой, что он скрежетнул зубами.

Внутренний голос монотонно твердил, что Великие Стены всегда были и будут стоять нерушимо. Они неприступны, человечество в безопасности под их защитой. Но с каждым ударом сердца он стихал, пока на смену ему не пришел другой, негромкий, но твердый, вопрошающий: а действительно — откуда?

Никогда прежде Эрвин не задумывался о том, что там, за стеной. Такие вещи запрещалось обсуждались. По спине пробежала мучительная дрожь. Теперь он не мог думать ни о чем другом и не представлял, почему эта мысль, такая простая и логичная, не пришла ему в голову раньше. Ведь там, за стеной, лежал огромный мир, пусть и населенный монстрами. Но — кто видел тех монстров?

— Учитель Смит? — несмело позвал его Марко, и Эрвин пришел в себя.

Опасная правда или ложь во спасение? Эрвин не стал выбирать.

— Ты боишься монстров, Марко?

По лицу мальчика было видно, что вопрос попал в точку. Остальные дети засмеялись.

— А вы, стало быть, не боитесь? — обратился к ним Эрвин, отчего класс моментально притих. — И не верите в подкроватного монстра, который утаскивает в подземный город каждого, кто встает среди ночи, а?

— Мы уже слишком взрослые для этого, — выкрикнул мальчишка с последней парты.

— Взрослые тоже боятся. Страх — это нормально. Бояться — значит, быть человеком. А знаете, что еще значит быть человеком? Преодолевать свой страх. Например, признаться, что это ты, а не кошка разбил кружку, несмотря на нагоняй, который получишь от матери. Или честно сказать, что не понимаешь объяснение учителя арифметики, хотя он и посмотрит на тебя с сожалением. Видят Стены, он так и на меня всегда смотрит.

Класс захихикал, теперь Эрвин завладел их вниманием полностью. Даже рисующий в тетради вместо того, чтобы слушать, Дирк на последней парте следил, приоткрыв рот.

— Бояться монстров — нормально и естественно. Каждый чего-нибудь боится.

— А вы? Чего боитесь вы, учитель Смит?

— Ошибиться, — твердо сказал Эрвин. Вряд ли дети понимали, о чем идет речь.

Но Марко и его одноклассников такой ответ, кажется, устроил.

— Я тоже боюсь, что ошибусь в задачке на контрольной, — серьезно согласился он.

— Но заставит ли это тебя не попытаться решить задачку вовсе? — когда Марко уверенно помотал головой, Эрвин усмехнулся и мельком глянул на часы. — Так я и думал. Страх не должен становиться причиной для отступления. Поэтому дома вы не отступитесь и выполните все задания, размещенные после второго параграфа, а пока — все свободны.

День шел своим чередом, перемена закончилась, начался следующий урок. На этот раз никто не задавал опасных вопросов, но Эрвин все равно не мог совладать с самим собой. Невозможно, чтобы до сего дня он ни разу не задумывался о том, почему никто не выходил за пределы стен? Как они появились, три защитницы человечества? Откуда пришли титаны? Как люди успели возвести столь монументальные преграды, где вязли материалы и деньги? А если строить начали заранее, то откуда узнали, что стены вообще потребуются? За любой из этих вопросов, озвучь его Эрвин вслух, он мог дорого поплатиться. Но это не означало, что думать тоже запрещалось. Никто не мог посягнуть на ход мыслей. И все равно Эрвин все это время будто не осознавал ничего, кроме привычной рутины. Лишь с прошлого вечера, когда увидел шрамы на руке, он очнулся.

Но ведь и шрамы он заметил далеко не сразу. Все изменилось после имени из газеты.

Леви.

Четыре буквы — и привычный уклад мира стал рушиться на глазах.

Сколько Эрвин прожил как во сне: не видя, не задумываясь? Ходил со шрамами на правой ладони, даже не подозревая о них. Рассказывал ученикам о трех Великих Стенах, но не утруждался вопросом — откуда они взялись, что скрывается за Марией, где в этом мире его место? Сколько времени он существовал вот так, без цели и смысла, до того, как очнуться? Оборачиваясь в прошлое, к собственному ужасу Эрвин не смог вспомнить: ни с какого точно года работал в этой школе, ни когда женился, ни даже подробностей самой свадьбы.

Могла ли память подводить его, потому что он лишился рассудка? Что, если происходящие с ним странности объяснялись просто и незамысловато — безумием. Однако жена, имя которой он не смог сразу произнести, тоже не вспомнила, как Эрвин получил шрамы на ладони. И она не сказала, когда они стали встречаться…

Интересно, способен ли человек понять, что сходит с ума?

Водоворот тягостных размышлений так поглотил его, что он не сразу узнал невысокого круглолицего мужчину, заглянувшего в кабинет. Тот самый учитель арифметики, Моррис Линц, — минуту спустя сообразил Эрвин. Отчего-то казалось, что он должен быть выше и носить очки. Что еще за глупости. Эрвин здоровался с ним этим утром.

— Сколько мы уже вместе работаем? — спросил он будто невзначай, отчего не ожидавший подобного вопроса Линц застыл с приоткрытым ртом.

— Лет сто. По моим ощущениям, вы всегда были тут, старший учитель Смит.

Такой обтекаемый ответ не понравился Эрвину. Линц тоже не помнил? Или же поврежденный рассудок играл злую шутку, заставляя искать скрытый смысл в самых безобидных выражениях?

— Что вы хотели, Моррис?

— Сперва собьете с мысли, а потом желаете знать, что нужно. Крыша над моим классом протекает. Я всего лишь хотел напомнить, что неплохо бы позвать плотника до начала дождей. Осень на дворе.

К собственному облегчению, Эрвин припоминал разговор про крышу над кабинетом арифметики и плотника пару дней назад.

— Конечно. Сегодня же займусь этим.

— Спасибо, — отозвался Линц и пропал в коридоре.

За неимением лучших занятий Эрвин отправился за плотником. Уроки на сегодня у него все равно уже закончились, а сидеть в четырех стенах означало остаться наедине со своими сомнениями. С кровлей же и правда следовало разобраться поскорее, до того, как солнечный сентябрь сменится дождливым октябрем.

Намереваясь потом зайти в школу перед возвращением домой, Эрвин отправился на поиски плотника. Его хорошо знали и уважали здесь. Встречные люди здоровались, приветливо кивали. Родители учеников, зеленщик, у которого он покупал овощи, гончар, лекарь из соседнего поселка — услужливо подсказывала память. При каждой новой встрече правая рука вздрагивала, сама собой сжимаясь в кулак. Не для того, чтобы ударить, нет, Эрвин улыбался и кивал знакомым. Однако его так и подмывало прижать кулак к груди. Кажется, так обменивались приветствием солдаты военной полиции и гарнизона. Должно быть, он видел в Тросте, когда бывал на ярмарке. Сам Эрвин не служил. Он знал это так же точно, как то, что всю жизнь провел здесь и всегда работал учителем. Даже сойди он с ума и забудь, жена или Моррис напомнили бы ему об этом…

Размеры села позволяли обойти его прогулочным шагом за час, заглянув во все открытые на главной улице лавки и пропустив стаканчик в местном трактире. Именно там Эрвин и обнаружил плотника. Кажется, его звали Джоном, его старший сын учился во втором классе. Набраться он еще не успел, поэтому разговор не стоило откладывать.

Джон узнал Эрвина и приветствовал его первым. После краткого обмена любезностями разговор быстро перешел к делу. Они почти договорились о сроках и оплате, когда сильный толчок в спину едва не опрокинул Эрвина на стойку. Пошатнувшись, он все же удержался на ногах и резко обернулся. Между двумя завсегдатаями намечалась потасовка. Высокий бородатый детина с лицом, выдающим длительные и тесные отношения с бутылкой, наступал на своего оппонента, столь же пьяного и плечистого, только с бритой головой. Он-то и толкнул Эрвина. Должно быть, случайно. Но в пылу потасовки посмотрел недобро, бросив сквозь зубы: «Проваливай», и потянулся, чтобы снова попытаться отпихнуть с дороги.

Ручища бритоголового могла бы сойти за ствол молодого дубка, такая же крепкая и широкая. Раньше, чем успел задуматься, что и почему делает, Эрвин пришел в движение. Он плавно качнулся вперед, нырнул под руку противника, пользуясь собственным немалым ростом, обхватил его за шею, сдавил и метко ударил под колено. После чего повалил на пол, продолжая душить, пока тот не захрипел. На все-провсе ушло не больше пары минут.

Эрвин очнулся, только когда почувствовал чужое прикосновение — трактирщица вцепилась в его плечо, причитая, чтобы он перестал. Его противник посинел и беспорядочно скреб слабеющими пальцами по полу. С бешено заходящимся сердцем в груди Эрвин разжал хватку, к горлу подступала тошнота, темные стены норовили слиться с полом. Лица посетителей маячили перед глазами белесыми пятнами. Пошатнувшись, Эрвин поднялся на ноги. Простому учителю негде было освоить приемы рукопашной схватки. И все же тело действовало само, отточено и легко, словно он всю жизнь только тем и занимался, что дрался.

— Да кто ты такой, титан тебя раздери! — прохрипел лежащий на полу бритоголовый, с трудом хватая воздух бескровными губами. Он наконец пришел в себя, но не рисковал шевелиться. Боялся. Не кого-нибудь, не монстра из-под кровати и не титана из-за стены. Нет, он боялся старшего учителя сельской школы. Учителя?

Эрвин смотрел на собственные ладони. Два шрама на правой, о которых он не помнил до вчерашнего вечера — до того, как прочел имя «Леви» в газете — делали этот вопрос особенно актуальным.

Кто он такой?

Вопреки первоначальным планам, в школу он не вернулся. Если и существовал человек, который мог знать что-либо об Эрвине или о его безумии, то его жена. Луиза. Почему-то ее имя даже в мыслях звучало чужеродно. В отличие от «Леви». Напрягая воображение, Эрвин попытался представить себе человека, скрывающегося за ним. Однако несмотря на все старания, на ум пришла только одна характеристика — гладко выбритый. Не рост, не телосложение, не цвет волос. И откуда только взялась? Странная фантазия.

Когда Эрвин добрался до дома, Луиза полола сорняки в огороде и не заметила его возвращения. Не представляя, с чего начать разговор, он отправился внутрь, где мог для начала проверить свою теорию про безумие самостоятельно. Если он забыл про шрамы, потому что лишился рассудка, то и все остальные странности получали объяснение. Кроме драки в трактире, но ее Эрвин пока решил оставить за скобками этого уравнения, состоявшего из сплошных неизвестных.

Документ, удостоверяющий личность, нашелся в комоде. Там значились его имя и фамилия, дата рождения, стояла печать военной полиции места выдачи — Троста. Эрвин сунул его в карман. Хоть и не помнил деталей, он знал, что прожил здесь всю жизнь. Значит, в доме должны найтись тому подтверждения. Старые поношенные вещи — чем не доказательство? Сердце пропустило удар — Эрвин сделал шаг к платяному шкафу.

Он сам не знал, какой исход поисков страшил сильнее. Что хуже: ошибиться или оказаться правым? Увидеть свои застиранные рубашки и юбки жены, доказавшие бы, что они живут вместе много лет. Что он сошел с ума. Или же получить подтверждение того, что прочитанное в газете имя имеет смысл, о котором он пока не догадывается.

Леви. Леви. Леви.

Эрвин не сразу понял, что твердит его шепотом снова и снова. Как служители церкви Трех Стен, когда обращались к защитницам человечества в своих молитвах. Словно у Эрвина тоже был свой защитник.

Леви. Леви. Леви.

Рубашки, брюки, платья — все, что нашлось в платяном шкафу и сундуке, Эрвин вывалил на кровать. Ошибки быть не могло. Вещи вряд ли прошли и десяток стирок. Их пошили недавно. Ткани не успели выцвести, а швы сохранили первозданную аккуратность, как только вчера от портного.

Эрвин тяжело опустился на постель. Голова кружилась. Повинуясь внезапному порыву, он сдвинул тяжелый деревянный сундук и обнаружил, что тот даже не успел оставить следы на полу. В этой комнате никто не жил еще месяц назад. Поднявшись, он медленно пошел по дому, осматривая знакомо-незнакомые предметы: масляная лампа, на которой еще не скопилось копоти, идеально новые тарелки и кружки, разделочная доска почти без следов ножа. Как он ни силился, но так и не смог вспомнить, когда покупал все это. Будто утварь и мебель, как и весь этот дом, как и он сам были такими всегда. Словно прошлого не существовало вовсе, как человечества вне стен. При одной лишь попытке представить нечто за пределами этой непреложной истины — истины ли? — голова тяжелела. Образы расплывались, скрытые плотным серым туманом. Все, кроме одного-единственного имени.

Леви.

Зашедшая в дом Луиза не сразу заметила Эрвина за обеденным столом и ойкнула от неожиданности, когда он шевельнулся, обнаруживая свое присутствие.

— Ты рано. Что-то случилось?

Горло сдавило, слова никак не шли наружу. То, что он собирался сказать, звучало безумно даже для него самого. Когда молчание затянулось, Луиза подошла вплотную, чтобы коснуться лба Эрвина.

Такой правильный жест, такая неправильная ладонь. Слишком мягкая, узкая, теплая. Он вдруг понял, что привык к прохладным мозолистым пальцам на висках, но не мог сказать, откуда взялась эта привычка. Не в силах дольше выносить прикосновение Эрвин отстранился и заглянул Луизе в лицо снизу вверх.

В ее красивых карих глазах плескалась растерянность. Не тот цвет, столь же неправильный, как и прикосновение. А какой тогда тот? Однако память молчала, снова скрытая туманной завесой.

— Ты меня пугаешь. Уж не заболел ли?

«Не знаю» — было бы самым честным ответом.

— Эрвин?! Да скажи хоть что-нибудь. Что с тобой?

— Не знаю, — тяжело признался он.

— Тебе нужно отдохнуть, поспать, ты слишком усердно трудишься, и…

— Сколько времени мы уже вместе? — оборвал ее Эрвин, поднимаясь со своего места. Ножки стула со скрежетом проехались по полу. На невыносимо долгое мгновение в комнате воцарилась звенящая тишина.

— Давно уже, почему ты…

— Сколько, Луиза, — с нажимом повторил Эрвин, всматриваясь в ее расширившиеся глаза, растерянность в которых мешалась с нарастающим раздражением.

— Три года. Нет, стой, четыре.

— Ты не помнишь. Ты тоже не помнишь, — теперь Эрвин не сомневался.

Луиза опустила взгляд, но тут же нашлась:

— Да какая разница.

— А день нашей свадьбы. Где ты хранишь красную нить?

Такой связывали руки вступающих в брак во время церемонии. Ее полагалось прятать подальше от посторонних глаз. Эрвин не помнил, чтобы когда-либо прикасался к ней, чтобы делал предложение, прижимая один конец к собственному сердцу, а другой протягивая этой женщине.

Луиза закусила губу.

Окрыленный и оглушенный собственной правотой одновременно, Эрвин шагнул к ней.

— Как звали моего отца?

Вопрос выскользнул наугад. До этой самой минуты Эрвин не задумывался об отце, но начав, не мог остановиться. Однако плотная серая пелена мешала и тут. В памяти всплывало имя и знание, что отца нет и нет уже давно — но как и когда он умер? Пустота.

— Ты не помнишь. Не знаешь. Как и я не знаю имен твоих родителей.

Глаза Луизы блеснули слезами.

— Какая разница! Мы же так счастливы?.. — тихо проронила она, пытался убедить не то его, не то саму себя.

Да, она была права. Они были счастливы. Должны были. Дом, работа, семья, о которой он всегда мечтал. Мечтал ли? Комната качнулась, закружилась перед глазами мириадами красок, свистом ветра, шелестом ткани, пока не остановилась. По вискам катился пот, шрамы жгли ладонь, которой Эрвин тяжело оперся на стол. С газеты, так и оставшейся на краю, на него выпрыгнули четыре буквы, сложившиеся в имя: Леви.

— Счастливы? — переспросил Эрвин. — Скажи мне, Луиза, ты любишь меня?

— Каждая жена должна любить своего мужа, — отозвалась она, даже не дослушав.

— Я не спрашивал про долг, — мягко возразил Эрвин. — Я спросил о том, что ты чувствуешь.

Мгновение растерянности сказало все, что он ожидал и одновременно страшился услышать.

— Мы не знаем друг друга. Вернее, не знали до недавнего времени. Таково мое предположение.

— Эрвин, но это безумие!

Звучало и впрямь безумно. Но Эрвин собирался быть честным до конца. В первую очередь, с самим собой.

— Возможно. Однако факты указывают, что нам известно не все. И я намереваюсь выяснить, что происходит. Ради нас обоих.

И ради человека, которого он никак не мог знать, но имя откуда-то помнил. Выход существовал. Взглянуть своему безумию в лицо, чтобы оно наконец обрело черты, и тем проверить, действительно ли теряет рассудок. Что он станет делать в том случае, если и впрямь узнает бандита из подземного города, Эрвин пока предпочитал не задумываться. Еще успеет — путь до Митры неблизок.

Пока Луиза силилась выдавить хоть слово, он подхватил газету, аккуратно свернул, как важный документ, и убрал в карман. Проследив за его действиями, она нахмурилась.

— Все это, все эти вопросы… Из-за чего, газеты?

Смысла лгать Эрвин не видел. Когда он кивнул, Луиза шагнула вплотную, схватив его за отвороты пиджака и беспомощно заглядывая в лицо. Она потянулась к нему, очевидно, намереваясь поцеловать, но он отвернулся, и ее губы сухо мазнули по щеке.

— Что ты творишь, остановись. Ты говоришь как ненормальный!

Он знал это и сам, первым готов был признать, что лишился рассудка. Но два шрама на правой ладони не давали отступить, жгли, словно свежие порезы. Словно клеймо. Точно так же, как имя жгло память узнаванием.

Леви.

Кажется, Эрвин снова произнес его вслух. Потому что лицо Луизы неуловимо изменилось, поблекло, поплыло. Если бы прямо сейчас мир раскололся тысячей осколков, если бы Эрвин очнулся в горячечном бреду — он бы не удивился. Но мир не раскололся, а он не открыл глаза, просыпаясь в собственной постели. Медленно, на плохо гнущихся ногах он повернулся и сделал шаг к двери. А потом еще один и еще.

— Куда ты собрался на ночь глядя?!

— В Митру.

— Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, то разрушишь всю свою жизнь, — глухим, безжизненным голосом предупредила Луиза.

— Знаю, — ответил Эрвин не оборачиваясь. Горло сдавила невидимая рука, не позволяя дохнуть. Прямо сейчас он нарушал неведомый, непреложный закон: нельзя ничего менять, нельзя думать, нельзя помнить.

Поздно. Он уже вспомнил. Пусть лишь имя, но оно горело в памяти свечой, разгоняющей сгустившуюся вокруг тьму.

Леви.

Пальцы неловко обхватили ручку. Дверь, казалось, весила с каменную глыбу. Будто Эрвин пытался в одиночку сдвинуть три Великие Стены разом. Нет, не в одиночку.

Дверь поддалась, приоткрылась. Этого хватило.

— Эрвин, остановись! — полетело ему в спину.

Он не слушал.

Ночной воздух ударил в лицо, даря прохладу, Эрвин сделал глубокий вдох — и шаг во тьму.

Дверь за ним закрылась с тихим скрипом петель.

Впереди в неверном лунном свете едва угадывалась дорога. Направо она вела к центру села и дальше, к школе. Налево — к Тросту и громаде Розы, невидимой сейчас впотьмах. Под оглушительный грохот сердца, отбивающего четыре буквы, Эрвин повернул налево.

Каждый новый шаг давался все легче, словно спали путы с ног, а невидимая удавка на горле ослабла, наконец позволяя вдыхать полной грудью.

Ночь стояла тихая и теплая, обычная для начала сентября. Ноги сами собой несли Эрвина по пыльной дороге, мимо светящихся окнами домов, вперед, в темноту. Лишь оказавшись на краю деревушки, он сообразил, что не захватил с собой ни смены одежды, ни даже сумки. Кошель с монетами и тот оказался в кармане пиджака по чистой случайности. Днем Эрвин взял с собой задаток для плотника да так и забыл про него. Он же так и не договорился о починке крыши из-за этой глупой драки! И уроки, кто будет вести его уроки на следующей неделе и дальше, он же даже никого не предупредил! А дети, что подумают после его исчезновения они?

Что он творит? В какую Митру он собрался? Внутренний голос звучал точь-в-точь как Луиза. Да и зачем он тащится в такую даль, что изменит, если даже он узнает этого Леви? Эрвин и увидит-то его лишь раз, во время казни. Что с того? Обменять привычную, идеально выстроенную жизнь на одно лишь бесполезное знание, на одну никчемную правду. Этого ли он хочет?

Эрвин и сам не заметил, как остановился. Он воровато оглянулся по сторонам, будто был здесь задумыслившим недоброе чужаком, предателем. Дальше дорога полностью погружалась во тьму, свет из окон близлежащих домов не доставал сюда. Если он выберет этот путь, то уже не сможет вернуться. Какой бы ни оказалась его правда, в этом он не сомневался.

Знание всегда несет пользу — не этому ли Эрвин учил детей? Не потому ли купил газету, с которой все началось и которая теперь лежала в кармане молчаливым напоминанием. Правая рука сама собой сжалась в кулак. Он обязан узнать, откуда на этой руке появились шрамы. Почему одно лишь прочитанное имя разделило жизнь на до и после. Откуда он знает этого Леви. И знает ли…

— Правда не бывает никчемной, — вслух возразил он внутреннему голосу и упрямо двинулся вперед.

Даже если она заключалась в том, что он потерял рассудок.

Из-за так и норовящих подвернуться под ноги камней и рытвин идти приходилось медленно. Стоило бы дождаться утра, но сделанного не воротишь. Тем более Эрвин не сомневался, что с рассветом его решимость непременно ослабла бы под гнетом ответственности перед школой. Он не мог позволить себе сдаться.

Поэтому медленно шел вперед почти наощупь. Спасибо, что не под дождем. Впереди ждал долгий путь до Митры, времени на промедление не осталось. Бандита из подземелий ждал единственно возможный вердикт. С приведением приговора в исполнение тоже не станут тянуть. Казни обычно приурочивали к другим событиям, чтобы собрать побольше зевак. Например, к открытию большой осенней ярмарки в честь дня урожая, назначенному через девять дней. Эрвин обязан успеть.

От Троса к Гермиху и дальше, за Сину, в Митру стекались торговать купцы. Денег в кошеле было не так уж много, но этого должно хватить. А потом… потом Эрвин что-нибудь придумает.

Темная громада Розы выросла на горизонте, когда небо уже стало светлеть, окрашиваясь бледно-розовым над макушками сосен. Городские ворота, которые запирали на ночь, еще не открыли, и многочисленные путники коротали время прямо вдоль дороги. Большинство еще только просыпались, готовили завтрак, неспешно сворачивали разбитый на ночь лагерь. Внимание Эрвина привлекла груженая повозка, съехавшая в овраг и, судя по всему, там и застрявшая. Ее хозяин, высокий светловолосый мужчина ругался на чем свет стоит, пытаясь одновременно подталкивать ее сзади и покрикивать на лошадь, чтобы тянула. Однако колеса прочно засели в песке — не выбраться. Кажется, это понимал и сам хозяин.

Он выпрямился, тяжело откинув влажную от пота челку с глаз, поморщился, топорща рыжеватые в первых лучах солнца усы, и сердце пропустило удар. Так лег свет, или лицо мужчины и впрямь выглядело знакомым? Вероятно, Эрвин сталкивался с ним на ярмарке в Тросте. Да, точно, причина была именно в этом. Тем временем, его внимание не осталось незамеченным. Мужчина вперил в Эрвина раздраженный взгляд:

— Увидел что-то интересное? Тут тебе не бесплатное представление.

«Мы, случайно, не знакомы?» — едва не вырвалось в ответ.

— Доброго утра.

Знакомый незнакомец кивнул на телегу, скривившись, светлые усы над верхней губой снова забавно встопорщились.

— Не вижу ничего доброго. Если буду разгружать и загружать снова, потеряю день. А до Митры путь, знаешь ли, не близок.

Эрвин тоже посмотрел на застрявшую в песке телегу. А потом перевел взгляд на ее хозяина, стараясь не выдать охватившее его волнение.

— Сломанное колесо задержит сильнее.

— И что, у тебя есть идея, умник?

— Я мог бы помочь. Вдвоем мы разгрузим куда быстрее. Мне как раз тоже нужно скорее попасть в Митру.

Хозяин телеги смерил Эрвина оценивающим взглядом, под которым тот невольно расправил плечи и вдруг принюхался. Ростом они были примерно равны. Эрвин уступал меньше, чем на полголовы.

— А давай, терять мне уже все равно нечего. Если сломаю колесо, точно не успею к открытию ярмарки. Поможешь вытащить телегу — и можешь ехать со мной. Только пошлину за проезд через Розу и Сину за себя платишь сам. У меня лишних монет нет. И кормишься тоже за свой счет.

— Идет, — кивнул Эрвин, избавляясь от пиджака. — Эрвин Смит.

Вместо того, чтобы протянуть ладонь для рукопожатия, его собеседник постучал себя кулаком по груди.

— Майк Захариус. Будем знакомы.

Эрвин выдохнул — он не слышал этого имени прежде — и аккуратно повесил пиджак на растущий неподалеку куст. Пока они занимались разгрузкой телеги, он нет-нет, да поглядывал на Майка, но странное ощущение больше не возвращались, и он почти успокоился. В четыре руки работа шла споро и ловко. Рубашка, у которой Эрвин предусмотрительно закатал рукава, быстро пропиталась потом. Вскоре мешки с картошкой, капустой, луком и тыквами оказались сложены край дороги. Майк, как и вся его семья, родители и четверо братьев, выращивал овощи.

— Понятия не имею, почему не пошел на службу, — мимоходом пожаловался он, кивнув в сторону стены, где наконец проснувшиеся гарнизонные неспешно отпирали городские ворота. — Сейчас бы не копался тут в пыли, а в ус себе не дул на казенном жаловании.

По предложению Эрвина они подоткнули под колеса палки и теперь оба толкали телегу, хрипя от натуги, пока она не поддалась, с трудом выезжая на твердую поверхность. Руки и ноги гудели, пот градом катился по лицу, застилая глаза, но Эрвин испытывал искреннее удовлетворение от проделанной работы.

Окинув его взглядом с головы до пят, Майк одобрительно хмыкнул.

— А ты оказался крепче, чем я думал. Не белоручка.

— Да уж, не белоручка.

Эрвин поднял перепачканные в пыли ладони, и они оба рассмеялись. В эту минуту странное ощущение, словно он уже не первый раз шутит с этим человеком, нахлынуло вновь. Но стоило смеху оборваться, как оно исчезло вместе с ним, оставив за собой лишь легкое головокружение.

— Ну что, последний рывок? — Майк указывал на мешки с овощами край дороги, и Эрвин кивнул.

Когда поклажа снова заняла свое место в повозке, а они оба без сил упали бок о бок на козлы, перевалило за полдень. Солнце припекало почти как летом, поясница ныла, а во рту пересохло. Майк выудил откуда-то из недр сумки флягу, отпил и протянул Эрвину.

— Держи.

Тот с благодарностью сделал пару глотков. За флягой последовала лепешка с сыром, и он удивленно приподнял брови:

— Ты же сказал кормиться за свой счет.

— Заработал, — коротко резюмировал Майк.

Спорить Эрвин не стал, простая физическая работа пробудила волчий аппетит. С едой расправились быстро и в молчании, нарушаемом только пением птиц в окрестных зарослях.

— Ты так и не сказал, чем занимаешься, — напомнил Майк, когда телега заскрипела по дороге в сторону открытых городских ворот.

Несколько мгновений Эрвин колебался. Правда состояла в том, что он уже не был уверен, знает ли ответ на этот вопрос.

— Учитель в школе.

Майк присвистнул.

— Это объясняет пиджак. А мешки где так ворочить научился? Мозоли-то не хуже моих будут.

Он усмехнулся и повернул правую руку. Эрвин повторил его жест. Как ни странно, мозоли и правда покрывали их ладони в одних и тех же местах. Такие не останутся от пера… Пожалуй, от плуга или косы могли бы.

— Книги, знаешь ли, тоже весят немало.

— В Митру, небось, за книжками и собрался? — поддразнил Майк.

Эрвин мог бы легко отшутиться, что так и есть, но вместо этого сказал, как есть:

— Мне нужно увидеть одного человека.

Подробности Майк деликатно не стал расспрашивать, очевидно, решив, что речь идет о сердечной привязанности. Чего еще ради мужчина может сорваться в такую даль, да еще согласиться мешки ворочать? Только пихнул Эрвина плечом в плечо и заговорщицки хмыкнул:

— Надеюсь, она хотя бы хорошенькая.

А тот внезапно подумал, хорош ли собой этот Леви? И тут же удивился странной мысли. Да и какая, в самом-то деле, разница. Он собирается на казнь, не на свидание.

При въезде в Трост с них, как и полагалось при пересечении стены, взяли пошлину: две монеты с человека, десять — с телеги.

— Чистый грабеж средь бела дня, — вполголоса, чтобы не услышали гарнизонные, ворчал Майк, топорща усы и принюхиваясь. Он вообще делал это постоянно, будто умел различать запахи не хуже собаки.

Эрвин только неопределенно хмыкнул. Пока они проезжали под стеной он всматривался в темные своды, отдающие легкой зеленью. Когда каменная толща закончилась, кладка оборвалась ослепительной синевой неба, от которого закружилась голова. На долю мгновения показалось, что он видит открывшийся перед ними город не с дороги, а сверху, со стены. Ветер мазнул по лицу, растрепав волосы, плащ за спиной всколыхнулся, дома внизу с оранжевыми черепичными крышами смотрелись детскими игрушками, а люди — крошечными, как букашки.

— Эй, ты чего?

Голос Майка оборвал наваждение, и Эрвин моргнул: улица вернулась на свое место, с мощеной дорогой, вывесками, людской толчеей. Никакого плаща за спиной.

— Ничего, — с запозданием отозвался он. — Голова закружилась.

— Немудрено, — покивал Майк. — В такую-то жару. Держи-ка.

Он покопался позади себя в телеге, выудил откуда-то потрепанную соломенную шляпу, которую без лишних церемоний нахлобучил Эрвину на макушку.

— Говорят, в столице такие в моде, — ухмыльнулся Майк, глаза его искрились весельем.

Когда Эрвин засмеялся следом, его снова накрыло непрошенным ощущением уже пережитого.

Путешествовать вдвоем оказалось поразительно легко. С Майком, как со старым знакомым, не требовалось заполнять паузы. Он не спрашивал лишнего, зато умел смешно шутить и складно рассказывать. Эрвин отвечал тем же. Погода тоже благоволила: дороги еще не раскисли от осенних дождей, и даже после наступлением темноты землю еще не сковывало холодом. На первую ночевку они не сговариваясь решили остановиться у таверны, сдававшей комнаты путникам. Однако спать легли прямо в телеге. Ради экономии и потому что Майк наотрез отказался оставлять свое имущество на местного сторожа. Мало ли что. Утром, когда они продолжили путь, то едва не заплутали на развилке. Потрясая нарисованной от руки картой, Майк настаивал, что нужно ехать прямо. Потому что Гермих может быть только напрямую от Троста! Тогда как Эрвин считал, что нужно поворачивать направо и потом еще раз, у опаленного молнией старого дерева. Про дерево он, разумеется, не сказал вслух, но почерневший ствол вдруг встал перед глазами, словно Эрвин видел его не больше месяца назад.

— Ты уже бывал в Митре? — грозно топорща усы, Майк упер руки в бока.

Хотел бы Эрвин знать ответ на этот вопрос, как и на тот, почему чутье подсказывало ему поворачивать.

— Вот и не умничай тогда, — по-своему расценил его молчание Майк.

От дальнейших пререканий их спас обоз, идущий в столицу. Пристроившись в хвост, они наконец-то выдохнули. Теперь не нужно было волноваться, что они случайно заплутают. Прав оказался Эрвин — обоз повернул.

— Почему ты сразу не отправился с другими торговцами?

На лице Майка промелькнуло странное выражение.

— Так откуда мне было про них знать? Раньше всегда отец ездил или братья. Теперь вот я. А ты как узнал, что нужно поворачивать?

Эрвин задумался. Напрашивался очевидный ответ:

— Карты. Пока учишь других и сам кое-чему учишься.

Майк кивнул, соглашаясь. Однако Эрвина такое объяснение не устраивало. Ему помогли не виденные в школе карты — местность по краям дороги выглядела… знакомой. Словно он уже не раз бывал здесь. Но как, если он провел всю жизнь в деревушке под Тростом? Зачем школьному учителю путешествовать в Митру? Незачем.

Через полчаса впереди показалось огромное опаленное молнией дерево. Оно возвышалось над равниной, сухое, почерневшее от копоти, принявшее на себя удар стихии, но так и не сокрушенное им. По мере того, как оно приближалось под мерный скрип колес, на Эрвина все отчетливее надвигалось осознание, что он больше не может доверять собственным воспоминаниям. Никаким. Когда они поравнялись с развилкой, он заметил, что от корней вдоль ствола шли крепкие молодые побеги со свежими листьями. Дерево не только выстояло, но и сохранило в себе жизнь.

«Жизнь всегда берет свое» — всплыло в памяти. Некто сказал так про это самое дерево. Но кто и когда? Ответа на этот вопрос, как и на многие другие, Эрвин не знал.

Во время ночевки ему снился целый лес огромных деревьев, вздымающихся до самых небес, заслоняющих макушками солнце. Зеленая стена, почти не уступающая Марии, Розе и Сине. Эрвин стоял в самой чаще на толстом суку, без страха глядя вниз, на колышущиеся на ветру ветви. А потом почувствовал за плечом чужое — знакомое — присутствие, что-то задело локоть в движении, как птица крылом, и сорвалось вниз. Только чтобы тут же взлететь, тоже как птица.

— Догоняй, — донес до него ветер.

Эрвин резко распахнул глаза.

Над ним возвышался взъерошенный со сна Майк:

— Вставай, говорю, иначе придется обоз догонять.

Как Эрвин ни пытался, он так и не смог вспомнить, что ему снилось.

Дорога шла дальше, пыльная и ровная. Впереди медленно тянулась вереница телег, их собственная плавно катилась вперед, поскрипывая колесами, гнедая лошадка прилежно тащила груз. Разговоры, которыми Эрвин и Майк развлекали себя накануне, стихли. На смену им пришло не обремененное неловкостью молчание, лишь изредка нарушаемое короткими комментариями.

Сина показалась на горизонте незадолго до очередного привала. Темная линия, тянущаяся вдоль горизонта от края до края. Как строили подобную громаду, какие механизмы использовали, чтобы поднять камни на такую высоту? Эрвин замер, пораженный тем, почему эти совершенно закономерные вопросы никогда не приходили ему в голову прежде.

— Ты никогда не задумывался, откуда взялись Великие Стены? — вырвалось у него, и Майк странно на него посмотрел.

— А что мне думать? Пусть служители культа задумываются, — был короткий ответ.

Они пересекли Сину в полдень, когда солнце стояло в зените. Майк снова ругался на грабительские пошлины. На этот раз Эрвин был готов и в тоннеле под стеной сразу поднял голову кверху, с трепетом ожидая сам не зная чего. Там, за воротами мелькнуло бескрайнее синее небо, солнце ударило в глаза, ослепляя. Сквозь выступившие слезы нечеткие контуры зданий расплывались, превращаясь в бескрайний зеленый луг, поросший деревьями и усыпанный огромными человекоподобными фигурами... Эрвин моргнул — и видение схлынуло. Он смахнул непрошенную влагу с лица и осмотрелся по-настоящему. Хоть и располагался куда ближе к столице, Гермих мало чем отличался от Троста: те же улицы, те же дома. Словно их строили по одному образцу так же, как дети учатся писать в тетради по одной прописи. Только здесь завитки букв превращались в улицы и площади, жилые дома и присутственные здания, в возвышающуюся над окрестностями башню городского совета, в ленту реки, пересекающую город от стены до стены. Эрвин уже видел все это в Тросте. Или не в Тросте?

Каждый новый вдох отдавался смутным беспокойством, воспоминанием, скрытым за серой пеленой беспамятства. Или безумия?

Во время короткой остановки они выбрали для обеда таверну у самых городских ворот, открывающихся во внутренние земли, к Митре. Когда хозяин заведения поставил перед ними с Майком миски похлебки и ароматно пахнущий хлеб, Эрвину показалось, что они уже виделись. При других обстоятельствах, в другом месте, но профиль темноволосого мужчины с застывшим недовольством на морщинистом лице был ему знаком. Однако имени — Кит Шадис — он никогда прежде не слышал.

Заметивший его оторопь Майкл потянул носом воздух:

— Чего не ешь?

— У тебя бывает чувство, что ты забыл нечто важное и никак не можешь вспомнить? — невпопад спросил Эрвин, наблюдая за тем, как хозяин таверны спорит с одетой на мужской манер женщиной, которая только что зашла с улицы. Хотя он не мог слышать, о чем они говорят, ощущение уже слышанного снова накрыло до головокружения.

Майк продолжал смотреть на него с беспокойством.

— Бывает. Когда я не собрал оставленную на просушку картошку, а вечером начинается дождь. Или когда мать просит принести из сада яблок на пирог, а я вспоминаю о них, только если она станет браниться.

Сделав вид, что удовлетворен ответом, Эрвин снова посмотрел на хозяина таверны, размахивающего руками в бесплодной попытке что-то доказать посетительнице. Судя по жестам, он объяснял, что свободных мест нет. Народу и правда набилось под завязку, половина торговцев с обоза решила подкрепиться здесь, как и Майк с Эрвином.

Словно почувствовав его взгляд, женщина отмахнулась от объяснений и широким шагом пошла в зал. С некоторым удивлением Эрвин осознал, что она направляется к ним. Майк оторвался от еды, только когда она плюхнулась на свободный стул у их столика, словно они были закадычными друзьями. Чувствуя, как учащается сердцебиение, Эрвин спросил:

— Мы знакомы?

— Нет, но это легко поправимо, — радостно улыбнулась она, блеснув очками, и запустила руку в растрепанную каштановую шевелюру. — Зовите меня Ханджи.

— Мы тебя не звали, — высказался Майк.

— Поэтому я пришла сама. Тут больше ни одного свободного стула, — она широким жестом обвела полутемный зал. — А мне надо перекусить перед дальней дорогой.

— И умыться, — тактом Майк не отличался, но ради справедливости, щеки Ханджи и правда покрывали пыльные разводы. Чтобы смягчить неловкость, Эрвин поинтересовался:

— Дальней дорогой?

Начисто проигнорировав Майка, Ханджи с энтузиазмом закивала:

— В Митру. Наниматься на работу!

— И часто ты выбалтываешь первым встречным все свои планы? — кажется, Майк уже смирился с таким соседством. Он вернулся к своей похлебке и поднес ложку к губам.

— И часто ты разеваешь рот во время еды? — парировала Ханджи.

Майк скосил глаза на свою ложку, часть содержимого которой действительно оказалась на рубахе. Наблюдающий за их перепалкой Эрвин усмехнулся против собственной воли. Поймав его взгляд, Ханджи откинулась на стуле и засмеялась, звонко и беззаботно. Ругнувшись в усы, Майк тоже улыбнулся. Пока он оттирал испачканную ткань, Ханджи заказала еды, не забыв попросить у хозяина три кружки пива.

— За знакомство, — подмигнула она.

За выпивкой разговор пошел куда веселее. Из многословных объяснений Ханджи Эрвин понял, что она из небольшой деревушки в окрестностях Хольста. Семья — братья и отец — снабдили ее лошадью и отпустили искать счастья на все четыре стороны, а именно — в большой город. Взгляд Майка красноречиво говорил: да кто бы смог и стал такое удерживать? В Гермихе ее не приняли из-за отсутствия свободного места в мастерских. Но здешний глава конструкторской артели написал рекомендательное письмо, чтобы ее взяли на обучение в Митре. Только бы она не осталась — читалось по лицу Майка.

Однако несмотря на первый холодный прием, именно он завел разговор о том, что путешествовать с обозом безопаснее. Для тех несчастных разбойников, которых будет кому спасать, если они столкнутся с Ханджи.

Так, слово за слово, она присоединилась к ним. Не обремененная грузом, она могла бы ехать быстрее, во главе обоза, но пустила лошадь шагом рядом с их повозкой. Майк закатывал глаза, но больше для порядка. Смирился. А Эрвин поймал себя на том, что в обществе этих двоих чувствует себя правильнее, чем в том месте, откуда ушел. Звать деревушку под Тростом домом он больше не решался даже в мыслях. Чем дальше к Митре — тем эфемернее казался оставленный позади мирок. Как туман поутру.

Ханджи так и продолжала болтать: о механизмах, свойствах металлов, каких-то опытах с паром. Сама задавала вопросы и тут же давала путанные объяснения. Судя по всему, внятных ответов собеседника для поддержания разговора ей и не требовались.

Под ее негромкое бормотание и перестук копыт в пыльном мареве на горизонте медленно плыли облака. Одно из них напоминало человеческую фигуру, только огромную и неповоротливую, с непомерно длинными конечностями и неправильной формы головой. Вглядевшись пристальнее, Эрвин различил уродливо распахнутый рот, полный огромных зубов, и маленькие, лишенные выражения глазки. Чудовище почуяло его. Узловатые руки с неожиданной ловкостью потянулись к нему, застывшему не месте. Когда огромная пятерня почти сомкнулась вокруг Эрвина, чтобы утащить в разверзнутую пасть, с неба обрушилось нечто темное и маленькое. Человек двигался столь стремительно, что и не разглядеть. Блеснул металл. Послышался свист, звук удара, шипение, и рука чудовища отвалилась в клубах дыма и каплях крови.

— Не зевай, — уже просыпаясь, расслышал Эрвин, но еще несколько мгновений как наяву видел юркую фигрку в зеленом плаще, взмывающую в небо.

— Проснулся наконец, — окликнул его Майк. — Что тебе снилось? Озираешься так, словно чудовище увидел.

— В некотором роде, — с трудом унимая частящее в груди сердце, выдохнул Эрвин.

— Ну, хотя бы не наяву. Слышал от торговцев из Шиганшины, когда вчера разбивали лагерь, что у Марии видели настоящее чудовище.

— Да? — только и смог выдавить Эрвин.

— Ага, — Майк с удовольствием готовился делиться сплетней. — Крестьяне якобы видели огромного голого человека с чудовищной мордой вместо лица. Даже ходили с вилами охотиться на него. Чудовища, правда, не нашли, только какого-то местного лекаря, которого оно чуть не затоптало. Бедняга так испугался, что ничего не помнил. Поговаривают даже, что это был самый настоящий титан аж из-за стены!

— И что думаешь ты?

Майк беззаботно отмахнулся:

— А что тут думать? Перепились они там все вместе с лекарем. Ну какой монстр по эту сторону Марии? Будь это настоящий титан, он бы сожрал их — и всего делов.

— Да, наверное, ты прав, — задумчиво протянул Эрвин, вспоминая сон: уродливая, неправильной формы голова, огромная рука, тянущаяся к нему. Маленькая фигурка в плаще, камнем упавшая с неба…

— Конечно, прав. Подержи-ка поводья, моя очередь немного вздремнуть.

Остаток времени до остановки на ночлег Эрвин пытался вспомнить, как правильно называется устройство для полетов, которое носили солдаты военной полиции и гарнизона. Именно его использовал человек из сна, чтобы отрубить руку чудовища. Не просто чудовища, титана. Эрвину неоткуда было знать, как выглядят населяющие внешний мир монстры, и все же он знал.

Заночевали они у дороги, устроив спальные места у затухающего костерка, который Ханджи развела, едва не спалив весь окрестный сухостой и оставшись весьма довольной собой. Высоко в темном небе висел бледно-желтый лунный диск. Эрвин закрыл глаза, убаюканный сдвоенный храпом Майка и Ханджи. Полнолуние.

— Всегда знал, что восход луны впечатлит тебя больше, чем восход солнца.

Он сидел на краю Марии, отделяющей человечество от титанов. Там, за темным горизонтом скрывались неизведанные земли, которые он собирался однажды увидеть. Но прямо сейчас все его внимание занимали не они, а замершая напротив невысокая фигура, укутанная в плащ. Они находились на расстоянии вытянутой руки друг от друга, но Эрвин никак не мог разглядеть лица. Мешали тьма и одновременно — свет полной луны.

Из-под опущенного капюшона плаща послышалось удовлетворенное «тц». Человек шагнул ближе и присел рядом, беспечно свесив ноги над пропастью, словно совершенно не боялся падения. Эрвин почувствовал тепло чужого плеча своим.

Когда он открыл глаза, к его плечу во сне привалился раскатисто храпящий Майк. Занимался рассвет. Пора было двигаться дальше. Но тихое «тц» и низкорослый человек, лица которого он так и не смог разглядеть, преследовали его и при свете дня. Эрвин вполуха слушал перебранки Майка и Ханджи, которые больше развлекались, чем спорили всерьез. Как закадычные товарищи, знакомые с незапамятных времен…

Дороги во внутренних землях неподалеку от столицы, в отличие от окрестностей Троста, мостили камнем, поэтому передвижение шло куда быстрее. День сменился вечером, ночь — утром, и чем дальше позади оставалась деревушка под Тростом, тем сильнее все, что произошло там, казалось полузабытым сном. Жена, работа школьного учителя, дом — уютная, идеальная жизнь, из которой он за время пути вырос, как ребенок вырастает из старых башмаков. Назад не вернешься. Да Эрвин и не хотел.

Что бы ни тянуло его в Митру, оно засело глубоко, словно крючок в рыбьи жабры. Напоминало о себе зыбким чувством уже виденного: отблеск солнца в усах Майка, заливистый смех Ханджи, придорожная таверна с выкрашенными в синий дверями, у которой обоз остановился на очередной ночлег. Признаки безумия? Возможно… Имя из четырех букв, преследующее Эрвина неотступно и днем, и ночью.

Леви.

Теперь он почти не сомневался, что это тот самый человек из снов, лица которого он не может рассмотреть.

Очередной ночью Эрвин не видел низкорослую фигуру, скрытую плащом. Вместо этого прохладные пальцы бережно прослеживали перечеркнувшие ладонь шрамы один за другим. Весь следующий день, закрывая глаза, Эрвин все еще чувствовал отголосок этого прикосновения и ждал следующей ночи с трепетом в груди. Однако спать им не пришлось.

Едва с вечерними делами было покончено, и путники улеглись спать, Эрвин заслышал осторожные шаги. Кто-то крался вдоль поросшей кустами обочины дороги, где обоз нашел себе пристанище на ночлег. Неизвестный человек осторожно приблизился к телеге, вероятно, не зная, что стащить там можно разве что кочан капусты или мешок картошки. Тронув Майка на руку, чтобы тот проснулся, Эрвин кивнул в направлении звука. Тот понял без слов. Словно они давно привыкли действовать сообща, не сговариваясь, оба привстали на локтях в ожидании того, что станет делать их ночной гость. Тот почти бесшумно забрался в телегу и замер там, даже колеса не скрипнули. Очевидно, весил он мало. Подросток?

По молчаливому согласию Эрвин с Майком одновременно поднялись на ноги и зашли с двух сторон, чтобы не дать воришке сбежать. Один отдернул задний полог, а второй вспрыгнул на место кучера.

— Покажись, — потребовал Майк и зачем-то добавил: — Я вооружен.

— Это чем, мотыгой? — громко пробормотала Ханджи со своего спального места.

— Здесь нечего воровать. Если только ты не рассчитываешь унести мешок картошки на себе, — миролюбиво заметил Эрвин, повыше приподнимая полог. Он перекрывал собой путь к отступлению на случай, если неизвестный попробует улизнуть.

Несколько минут стояла тишина, а потом из недр телеги послышался женский голос:

— Я не собиралась воровать!

Майк громко чертыхнулся и полез за дорожной масляной лампой. Меж мешков поднялась высокая тень, которая в слабом желтоватом свете обернулась короткостриженной женщиной. Для застигнутого врасплох человека держалась она уверенно и бежать не пыталась. Настроения Майка это, однако, не улучшило.

— Зачем тогда ты забралась в мою телегу?

— Мне нужно попасть в Митру. У меня есть деньги, я заплачу.

В доказательство своих слов она протянула мешочек, тихо звякнувший в полутьме.

— А по-человечески путешествовать нельзя?

— У меня нет документов, чтобы пройти кордон на въезде, — нехотя пояснила она.

— И почему это? — продолжал допрос Майк.

— Не успела прихватить их, когда сбегала из дома, — ничуть не смутилась их новая знакомая.

— Ты кого-то убила?! — раздался заинтересованный голос Ханджи, незаметно подкравшейся к ним поближе.

— Пока нет, — девушка задумчиво переводила взгляд с одного на другого на третью.

— Тогда зачем сбегать? — потребовал Майк одновременно с тем, как Ханджи раздосадованно вздохнула: «Ну, так неинтересно».

— Не твое дело.

— Мое. Если я помогу тебе, то должен знать, что не привечаю преступницу. Так от кого ты сбежала?

Гордо расправив плечи, девушка впилась в него взглядом.

— От родителей и мужа, которого они мне выбрали. Ну так что, провезешь меня в Митру?

Она снова протянула мешочек с деньгами, но Майк отвел ее руку.

— Прибереги. Жизнь в столице не дешевая.

Их новая знакомая представилась Нанабой, умолчав о фамилии, что, если верить ее истории, было вполне объяснимо. Несмотря на первоначальный холодный прием и допрос, Майк, кажется, всерьез проникся ее положением.

— Никто не должен быть лишен выбора, — отрезал он, когда Эрвин в шутку заикнулся о том, как быстро он оттаял. — Тем более выбора, с кем жить.

— А что же сам еще не женился? — встряла Ханджи.

Майк моргнул, словно эта мысль никогда не приходила ему в голову, взглянул на Эрвина и недоуменно пожал плечами:

— Не выбрал еще.

Хотя Нанаба и не проронила ни слова, в ее молчании чувствовалось одобрение.

Во время дороги она пряталась в телеге, не показываясь на глаза другим путникам из обоза и выбиралась из своего укрытия лишь во время привалов и на ночевку, последнюю перед въездом в Митру. До столицы они должны были добраться не позже, чем в следующий полдень.

Эрвин устроился на лежаке у потушенного костра, закинув руки за голову и глядя в опрокинутую синеву неба с мириадами звезд. Бездна со светящимися точками плыла перед глазами, раскачиваясь, как в танце.

Он кружил в вальсе женщину, высокую и статную, в богато расшитом платье, развлекая ее разговором. Лилась негромкая музыка, мелькали другие пары, высокие стены бальной залы. В спину Эрвина упирался чей-то пристальный взгляд, столь же осязаемый, как если бы между лопаток лежала тяжелая ладонь. Женщина, с которой он танцевал, посмотрела на него голубыми, бездонными, лишенными всякого человеческого выражения глазами. Такие глаза он видел у титанов. Эрвин знал, что если не отвернется сию минуту, произойдет нечто непоправимое, но тело не подчинялось ему. Он больше не принадлежал себе. Не живой человек из плоти и крови, а тряпичная марионетка, послушная чужой воле. Он пытался отвернуться, закрыть глаза, цеплялся за ускользающие картинки-воспоминания, как падающий со стены пытается ухватиться за воздух — столь же безуспешно. Лишь слово из четырех букв дрожало в сознании. Леви. Пока не погасло и оно. Наступила тьма.

Майк тряс его за плечо с напряженным выражением лица.

— Приснилось, — выдохнул Эрвин, задыхаясь так, будто долго бежал на пределе сил, пока в сознании билось, как птица в клетке: Леви, Леви, Леви. Нельзя, нельзя, нельзя забывать, даже если вспомнить ничего иного не получается.

— Да уж, я понял. Ты звал кого-то во сне.

— Звал? — глухо переспросил Эрвин, оглядывая просыпающийся лагерь. Солнце еще не встало, только забрезжило на горизонте, и поля еще окутывала глубокая тень. Но тьма уже отступала.

— Какую-то Леви.

— Какого-то, — поправил Эрвин.

— Странное имя, — встряла Ханджи.

— Леви, — повторил Эрвин, и видения из снов на мгновение пронеслись перед глазами, как наяву. Человек, летающий, как птица. Невысокая фигура в темноте рядом. Привычное, надежное присутствие за правым плечом. Прикосновение к шрамам на раскрытой ладони. Взгляд в спину.

— Никто из вас не слышал его прежде? — затаив дыхание, поинтересовался Эрвин.

Майк покачал головой, Ханджи засопела.

— Это его ты хочешь увидеть в Митре?

Эрвин кивнул.

— И кто он такой? — полюбопытствовала Нанаба.

— Бандит из подземного города, которого будут судить в день открытия ярмарки.

В ответ на это заявление Майк присвистнул, а Ханджи пришла в искренний восторг:

— Ты знаешь настоящего бандита из подземного города?!

— Не уверен. У вас бывало ощущение, что вы о чем-то знаете, но не знаете, откуда?

— Например? — Майк смотрел на него, как на безумца. Именно так Эрвин себя и чувствовал. Потому что когда его взгляд упал на мешочек, висящий на шее Майка, он внезапно для себя понял, что знает, какое содержимое спрятано внутри.

— Ты носишь там прядь волос цвета пшеницы, — без запинки выдал Эрвин, дивясь тому, откуда взялось это знание, и добавил, словно кто за язык потянул: — На удачу.

Если бы не искренняя оторопь на лице, он бы решил, что Майк разыгрывает его, так натурально тот удивился:

— Где — там?

Эрвин поддел пальцами шнурок, вытаскивая мешочек из-под его рубахи. Казалось, Майк видит подвеску из холщовой ткани на собственной шее впервые.

— Ты не знал, что она там? — вмешалась Ханджи. — Как такое возможно? Не настолько же ты пень с глазами, чтобы носить что-то, не замечая! Или настолько?

Майк не слушал ее. Дрожащими руками он потянул за узелок на горловине мешочка, освобождая на свет тонкую светлую прядь.

Три вопроса прозвучали один за другим.

— Откуда она там взялась?! — от Майка.

— А ты не знал, что она там? — удивился Эрвин.

— Чьи они? — Нанаба рассматривала прядь волос, которая могла бы быть срезана с ее собственной головы, настолько подходила по оттенку.

Они вчетвером переглянулись. Прежде чем кто-либо успел вымолвить хоть слово, Эрвин услышал свой необычно ровный для подобной ситуации голос:

— Твои.

В наступившем следом гомоне до него доносились отдельные реплики. «Невозможно, это безумие» — Майк. «А интересно!» — Ханджи. «Цвет и правда совпадает» — Нанаба. Но звучали они едва слышно, будто доносились с огромного расстояния, от самой Марии. Пока окружающий мир раскачивался перед глазами, сливаясь сплошным потоком звуков и красок.

Когда Эрвин пришел в себя, он лежал в медленно движущейся телеге, а над ним нависала Нанаба.

— Очнулся! — крикнула она Майку и тут же уточнила: — Ты ведь очнулся?

Эрвин издал звук, который, как он надеялся, выражает согласие.

— Почему ты решил, что это прядь моих волос? — требовательно спросила она.

Холщовая крыша повозки у Нанабы над головой утопала в темноте. Эрвин подумал о том, что выиграет и проиграет, если поделится своими соображениями. Разумный человек скрыл бы подобное. Вот только разумным он, судя по всему, никогда не был. Вздохнув, как перед броском в воду, Эрвин начал рассказ обо всем, что знал о своем безумии. Когда он закончил, повисло молчание, нарушаемое лишь стуком колес да скрипом телеги.

Поэтому он снова подал голос первым:

— Никто из вас никогда не испытывал ощущения, будто забыл что-то? Будто уже видел меня.

Один за другим его спутники отрицательно помотали головами.

— Никогда, — за всех троих ответила Ханджи.

— Даже сейчас, когда я смотрю на вот это, — Майк кивнул на мешочек. — Я не знаю, откуда он взялся. Стоит перестать на него смотреть, мне даже думать про него не хочется.

— И вам не кажется странным, что я знал о мешочке и его содержимом?

— Еще как кажется! — воодушевленно выпалила Ханджи. От возбуждения она едва не подпрыгивала в седле. — Ты головой не ударялся в последнее время, с деревьев не падал?

С невеселой ухмылкой Эрвин выбрался на козла и продемонстрировал ей ладонь.

— Головой нет. Не знаешь, что могло оставить такие следы?

Ханджи с азартом подвела лошадь поближе, чтобы схватить его руку. Она разглядывала шрамы то так, то эдак, но в конце концов была вынуждена разочарованно протянуть:

— Без понятия. Но мы можем провести эксперимент! У меня есть нож.

— Попридержи коней, — прервал ее Майк, тоже присмотревшись к шрамам на руке Эрвина. — Ты говоришь, что заметил их после того, как прочел имя в газете?..

Леви.

Эрвин снова покатал буквы на языке. Они приносили странное облегчение, дарили надежду, что он не сошел с ума. Но Майк продолжал смотреть на него, и пришлось кивнуть.

— Думаю, от меня… От всех нас что-то скрыто. И я найду тому доказательства.

— Что же, доберемся до Митры, а там будет видно, — подытожил Майк.

На том и порешили. Поскольку без документов проезд в Митру был закрыт, Нанабе пришлось спрятаться на дне телеги среди мешков с овощами. К счастью, проводящие досмотр солдаты военпола больше интересовались сбором пошлин, чем товарами в телегах.

Оказавшись в черте города, Майк и Эрвин наконец выдохнули. К ним подъехала Ханджи. Вместе они двинулись следом за обозом — в сторону отведенной под ярмарку площади.

По городским улицам обоз тащился со скоростью улитки. Ханджи спешилась и теперь шагала чуть впереди спиной вперед, придерживая лошадь под уздцы и одновременно выдвигая версии того, что с ними всеми могло случиться, одну безумнее другой. Персонально Эрвину больше всего нравилась та, где они все на самом деле персонажи книги, которую пишет безумный автор.

Пока Ханджи фонтанировала идеями, она совершенно не смотрела куда идет, и на очередном повороте влетела в мужчину с мольбертом, спешившего пересечь дорогу между вереницей телег. Зажатые у него подмышкой рисунки рассыпались по мостовой. Ханджи и незнакомец одновременно ойкнули и бросились их подбирать, что завершилось только их новым столкновением, теперь уже лбами. Из-за них случился настоящий затор. Движение оказалось полностью блокировано.

— Два барана, — закатил глаза Майк, но спрыгнул с козел и принялся помогать, чтобы быстрее очистить проезд.

Эрвин тоже присоединился. Он поднял раскрывшуюся на середине записную книжку, выпавшую из кармана мужчины, да так и застыл на корточках. Дыхание перехватило. С разворота на него смотрел… он сам, нарисованный быстрыми карандашными линиями. Ошибки быть не могло: горбатый нос и взгляд из-под кустистых бровей могли принадлежать только Эрвину. Вот только эмблему рядом — два перекрещенных крыла — он никогда прежде не видел.

— Что? — теперь на него смотрел и Майк.

Нанаба, тоже выбравшаяся из телеги, заглянула ему через плечо, в потом указала на художника:

— Кажется, у него есть доказательства.

Художник, представившийся Моблитом Бернером, удивился, кажется, сильнее всех. Так сильно, что беспрепятственно дошел с ними до самой площади. Правда, Ханджи вцепилась в его рукав, да так и не отпускала всю дорогу, но он и не порывался вырваться.

Теперь он сидел на мешках с ошарашенным лицом, пока остальные взялись организовывать торговое место, выделенное Майку после уплаты еще одной — грабительской! — пошлины. Моблит то и дело принимался листать записную книжку и все повторял, что совершенно не знает, когда рисовал эти портреты. Хотя на каждом легко опознавались они все: Эрвин, Нанаба, Майк, Ханджи… Последняя встречалась среди карандашных набросков куда чаще остальных.

— Может быть, это совпадение? Я не знаю никого из вас, но часто делаю зарисовки случайно встреченных людей.

— Исключено, — покачал головой Майк, отрываясь от перетаскивания мешков. — Никто из нас ни разу не был в Митре.

— По крайней мере, никто из нас не помнит об этом, — поправил его Эрвин, и тот не нашел, что возразить.

— Кроме него, — Ханджи ткнула в Эрвина пальцем. — Но мы не исключили вариант, что он просто ударился головой.

В записной книжице нашлись изображения и других людей, никто из которых, однако, не выглядел знакомо, как Эрвин ни рассматривал карандашные штрихи. Парень с пышными кудрявыми волосами, делавшими его похожими на одуванчик, девушка в венке из цветов, мужчина в наброшенном на голову капюшоне, будто специально скрывающий глаза от художника. Его губы были сжаты в тонкую линию, и Эрвин пожалел, что не может убрать мешающий разглядеть его целиком кусок ткани. Кроме людей на страницах были наброски замка и природы. Моблит так и не смог вспомнить, откуда срисовал все это. По его словам, он никогда не покидал Митру.

После того, как торговое место было подготовлено, а лошади накормлены и устроены на ночлег, они тем же составом отправились в таверну. По случаю предстоящего суда и открытия ярмарки военная полиция оцепила площадь, поэтому за товар волноваться не приходилось. Деревянный помост для судей и других официальных лиц уже высился на дальнем конце.

Последние события пробудили во всех аппетит. Один Эрвин не чувствовал ни голода, ни усталости, хотя и ворочал тяжеленные мешки наряду с Майком. Вечерняя столица жила своей жизнью, пешеходы спешили по своим делам, мимо проезжали кареты и повозки с дорогой позолотой на колесах. Дорогу к заведению, на втором этаже которого можно было остановиться на ночлег, показывал Моблит. Однако Эрвин и сам без труда нашел бы путь. Улицы вокруг казались знакомыми, магазинчики, цветочные горшки на окнах домов, каждый шаг отзывался чувством уже пройденного когда-то. Словно он ходил этими самыми мостовыми. Оживленные разговоры его спутников, безумные теории Ханджи, ее съехавший на бок растрепанный каштановый хвост, мягкая, немного смущенная улыбка Моблита, пронизывающий взгляд Нанабы, даже то, как Майк закатывает глаза и принюхивается — все это он уже видел и слышал.

Ужин вышел странным. Эрвин то проваливался куда-то, словно со стороны наблюдая за происходящим, то погружался в собственные мысли. Наутро начиналась ярмарка, и как бы там ни было, Майк приехал сюда продать товар. Ровно как и Ханджи собиралась наняться на работу. Что хотела делать Нанаба, он не знал, скорее всего, просто прослушал, слишком сосредоточенный на том, что ожидает на рассвете его самого. Их пути пересеклись случайно. Никто из них не обязан следовать за Эрвином. Из сумрака размышлений его вырвал Майк.

— Что ты собираешься делать, если действительно знаешь того человека? Этого Леви.

Именно об этом Эрвин и думал весь вечер. Правда состояла в том, что он не знал.

— Так завтра еще не казнь, а только публичный суд. Казнь обещают послезавтра, на рассвете. Время еще есть, — правильно истолковал его молчание Моблит.

— Тоже мне, правосудие, — зло сверкнул глазами Майк. — Суда еще не было, а когда назначена казнь, уже всем известно.

Моблит только развел руками, мол, а что поделать, такова жизнь.

— Это дает мне время, — решил Эрвин. — Завтра я пойду туда. И потом… потом решу, что делать.

Майк сурово посмотрел на него:

— Завтра вечером мы все встретимся на этом самом месте. В шесть. Как бы то ни было, но я видел достаточно, чтобы поверить в то, что ты не настолько безумен, как кажется на первый взгляд. А если даже и настолько… Что-нибудь придумаем.

Эрвин кивнул. На том и порешили.

Моблит отправился домой. Ханджи и Нанаба — на второй этаж трактира, где сдавались комнаты на ночь. Разумнее было бы переночевать там. Но Майк слишком беспокоился за сохранность своего товара, чтобы оставлять его на ночь под ответственность стражи из числа военпола. Эрвин решил составить ему компанию. Вдвоем они молча прошли через засыпающий город обратно к площади. В опустившихся плотных сумерках местность казалась еще более привычной, чем при свете дня.

Холодало, погода, очевидно, портилась. На ночь Майк достал потрепанный плащ и вручил его Эрвину со словами:

— Как знал, захватил с собой запасной.

Тот с благодарностью принял подарок, накинул на плечи. От шерстяной ткани пахло картошкой, зато сразу стало куда теплее.

— Спасибо.

Они улеглись на лежанку в телеге бок о бок. Эрвину снилась непроглядная тьма: вязкая, липкая, затягивающая. Он рвался из нее, как попавшая в силки птица, трепыхался, силясь освободиться, но застревал лишь сильнее. Он не знал, зачем сопротивляется, не помнил собственного имени. Только четыре буквы горели в сознании приказом «не сдаваться». Он проснулся с именем Леви на губах в серых предрассветных сумерках.

Бок о бок с Майком они проглотили остатки холодных лепешек и запили водой из фляги. На площади уже собирались люди: другие продавцы, редкие в этот час горожане и сонные солдаты военной полиции на смену своим товарищам, дежурившим ночью.

— А говорил, что кормиться буду сам, — хмыкнул Эрвин.

Майк насмешливо пихнул его плечом, но тут же посерьезнел. По мере того, как проходы между торговыми рядами заполнялись первыми покупателями, подходило время прощания.

— В шесть, в таверне. Не делай глупостей до того, как мы поговорим и все вместе решим, что делать, понял меня? — вместо напутствия предупредил Майк. — А лучше подходи сюда сразу после суда.

Эрвин молча сжал его плечо. Через минуту он не оглядываясь влился в толпу и двинулся к противоположной стороне площади. Там виднелся окруженный солдатами деревянный помост, предназначенный для суда и, очевидно, последующей казни. Виселицу уже возвели. Она возвышалась тут же, рядом, недвусмысленно напоминая о правосудии. Несмотря на то, утро стремительно вступало в свои права, светлее не становилось. Небо утопало в серой пелене, ни проблеска солнца. Тучи нависали над городом, как проклятье, готовые обрушить потоки воды на головы собравшихся зевак. В стылом осеннем воздухе пахло близким дождем.

Набросив капюшон, Эрвин остановился неподалеку от помоста. Достаточно близко, чтобы рассмотреть каждую перекладину виселицы, но достаточно далеко, чтобы остаться незамеченным среди людской толчеи. А любителей поглазеть уже собралось достаточно, от мала до велика. Эрвин заметил тут и почтенных старцев в добротных пальто, и юных девушек в плащах, и подростков с горящими в ожидании представления глазами, и дородных матерей, приведших на площадь все свое семейство. Больше всего, однако, было мужчин средних лет, в потрепанных куртках и пыльных штанах — простой рабочий люд в поисках дешевых развлечений. Собравшиеся поглазеть люди переговаривались, перемещались в поисках более удобных мест, топтались с ноги на ногу. Эрвину пришло на ум сравнение с полем пшеницы на ветру, если бы поле пшеницы жаждало услышать обвинительный приговор.

О том, что действо началось, он понял по тому, как воцарилась минутная тишина, а следом послышался многоголосый гомон: «Ведут».

Сперва на помост один за другим взобрались трое судей в черных мантиях. Одинаково пузатые, седеющие, с похожими залысинами на висках. Если бы не ситуация, они смотрелись бы забавно. Следом за ними прошел служитель культа Трех Стен в традиционной хламиде до пят и тяжелом золотом ожерелье с изображением Розы, Сины и Марии. Эрвин следил за ними лишь краем глаза, все его внимание сосредоточилось на подступах к помосту. На человеке, которого вытащили из крытой повозки и поволокли, подхватив под скованные руки, двое солдат. Он болтался между ними безвольной тряпичной куклой. Болезненно худой, босой, в одной рубахе, распахнутой на груди, и штанах. Черноволосая голова склонилась так низко, что со стороны казалось, будто он и вовсе без сознания. Когда его подняли на помост, он не только не сопротивлялся — даже ни разу не шевельнулся. Только когда его бросили перед занявшими свои места судьями и культистом, он тяжело встал на колени. Очевидно, ноги не держали. Длинная челка упала на лицо, скрывала глаза, поэтому Эрвин смог рассмотреть лишь губы, сжатые в тонкую злую линию. Он уже видел их в записной книжке Моблита Бернера… Человек в низко опущенном капюшоне с рисунка. Имя в газете. Сон, возвращающийся снова и снова.

Леви.

Процесс вел какой-то чин военной полиции с козлиной бородкой на узком лице, напоминающем выражением крысиную морду. Он огласил обвинения — воровство, убийства, создание и руководство бандой — кратко зачитал свидетельства против подозреваемого, потребовал наказания — смерти — и толпа одобрительно взревела, заглушив на минуту выступающего следующим представителя культа. Эрвин не слышал слов, попросту не мог разобрать за нарастающим гулом в ушах. Но это было неважно. Сейчас лишь одно имело значение. Увидеть глаза пленника. Леви. Любой ценой поймать его взгляд хотя бы на краткий миг.

«Подними голову» — умолял Эрвин: «Только подними голову». Подсудимый не шевелился. Даже когда ему предоставили слово в свою защиту, так и остался молчаливо стоять на коленях, будто происходящее вокруг его не касалось. Ран или видимых следов побоев Эрвин не заметил и теперь гадал, чем вызвано его состояние. Дурманящий отвар, который лекари пользовали в качестве снотворного? В глаза бросалась болезненная худоба… Могла ли причина крыться в ней?

Минуты текли одна за другой, трое судей говорили что-то один за другим. С неба накрапывал мелкий дождь. Мужчина в широкополой шляпе толкнул Эрвина плечом, пробираясь в первый ряд. Должно быть, хотел оказаться поближе к помосту. Толпа скандировала на один голос, больше похожий на утробный вой: ви-но-вен! Эрвин до рези в глазах вглядывался в черноволосую макушку.

Когда чин военной полиции объявил обвинительный приговор, толпа одобрительно взревела на разные лады, как многоголосое, многоликое чудовище. Оно бушевало, словно непогода, бурлило рекой в ненастье, пока Эрвин, кажется, единственный оставался неподвижен. Подобие тишины установилось нескоро. Служитель культа воспользовался этим, чтобы склониться к пленнику и громко вопросить, раскаивается ли он в своих преступлениях.

Впервые за все время суда это вызвало реакцию. Стоящий на коленях человек дрогнул, его бескровные губы шевельнулись. В ругательстве — судя по изменившемуся в лице культисту. А потом он приподнял голову, чтобы посмотреть прямо перед собой. Совсем немного, но этого оказалось достаточно, чтобы Эрвин поймал взгляд серых глаз цвета штормового неба, и мир остановился вместе с сердцем в груди на невозможно долгую минуту.

Шрамы на правой руке пульсировали, как открывшиеся заново раны.

Воспоминания хлынули кровью из распоротой артерии.

Эрвин снова держал голой рукой меч, застывший в считанных сантиметрах от горла. В глазах цвета ожившей стали напротив плескались отчаяние и ярость.

Леви.

— Срач. Сколько же тут не убирались по-человечески! Это что, крошки от галет? Да ты, никак, решил мышей разводить?!

Поверх заваленного документами и заляпанного каплями воска стола Эрвин смотрел в недовольный прищур серых глаз.

Леви.

Лунный свет заливал Марию и долину по обе стороны от нее, казавшуюся в этот час обманчиво спокойной. Сидеть, свесив ноги в пустоту, было до странного приятным. Здесь, на высоте Великий Стены они оставались один на один, далеко от всего остального мира. Эрвин не помнил, когда в последний раз чувствовал подобное спокойствие. В полутьме глаза Леви казались двумя бездонными омутами, в которых он тонул снова и снова.

Леви.

Осторожное прикосновение к раскрытой ладони отозвалось волной мурашек по всему телу.

— Не открывай глаза, — послышался хрипловатый шепот откуда-то сверху, а потом губы опалило горячим дыханием: близко-близко, но не достаточно.
Эрвин потянулся за поцелуем, но был остановлен по-собственнически упершейся в грудь рукой, мол, лежи и не дергайся. Не оставалось ничего иного, кроме как откинуться на кровать, отдавшись на волю победителю. Даже не глядя, он знал, что серые глаза искрятся смехом.

Леви.

Большой ветвистый дуб за Розой на развилке двух дорог рос тут с незапамятных времен. Еще когда Шадис впервые взял Эрвина, тогда еще капрала, с собой в Митру, дерево уже было огромным. Но в этот раз… Должно быть, сезон гроз не пощадил его. Ствол, принявший на себя удар стихии, стоял обугленный и сухой.

— Смотри. — Там, куда указывал Леви, от корней пробивались молодые ростки с нежно-зелеными листочками. — Жизнь всегда берет свое.

Леви.

Торжественный прием в королевском дворце, приуроченный к дню рождения Фриды, старшей дочери короля Рейса, казался Эрвину идеальной возможностью. Сезон выездов за стену подошел к концу до следующего года — самое время, чтобы напомнить о доблести разведчиков, отдавших жизни ради свободы человечества. Леви идея не нравилась. Светские сборища он не жаловал, танцевать отказывался, хотя вниманием сильнейший воин человечества обделен точно не был. Поэтому Эрвин танцевал за двоих. Даже за троих, если считать командующего Шадиса, втихую напивающегося с командующим Пиксисом в углу бальной залы. Ему повезло — сама Фрида Рейс снизошла до того, чтобы согласиться на вальс. Эрвин знал, что это его шанс, шанс разведки, а потому живописал о доблести и жертве разведчиков.

Кажется, Фрида впечатлилась.

— Вам не жаль все эти жизни, заместитель командующего Смит? Вашу собственную, которую вы могли бы прожить долго и счастливо?.. — тихо вымолвила она. — Дом, семья — неужели это не стоит того, чтобы жить?

— Цена свободы высока, — так же негромко отозвался он и осекся, почувствовав тяжелый, как ладонь меж лопаток, взгляд в спину. Так смотрел на него лишь один человек. Леви. Эрвин хотел обернуться, но зацепился за взгляд принцессы и больше не смог пошевелиться. Неестественно голубые, без всякого человеческого выражения глаза Фриды лишали воли к сопротивлению. Такие он видел у титанов за стеной. Видел ли? Он же никогда не выходил за стену… Во всепоглащающей тьме стремительно надвигающегося беспамятства свечой вспыхнуло одно-единственное имя.

Леви…

Мгновение закончилось, сердце возобновило свой бег.

Леви безвольно уронил голову на грудь, словно последние силы оставили его. Солдаты военпола снова подхватили его за руки и бесцеремонно потащили вниз с помоста, не заботясь удобством пленника. Эрвину едва хватило самообладания, чтобы не кинуться к нему сию секунду. Удержало лишь понимание: жизнь Леви сейчас зависела от него. Если Эрвин даст себя схватить, то уже ничем не поможет. Один против десятков солдат военной полиции, без оружия и УПМ он бесполезен.

У него в рукаве остался единственный козырь — он снова стал самим собой: Эрвином Смитом, заместителем командующего разведкорпусом. Даже если разведку стерли из человеческой памяти. Неважно, какими силами обладала Фрида Рейс, теперь Эрвин понимал, что дело в ней, а значит, рано или поздно он до нее доберется. Но это потом, все потом. Сперва — Леви.

В то короткое мгновение, на которое их взгляды встретились, Эрвину показалось, что Леви разглядел его в толпе. Поэтому должен был знать, что помощь близка.

Распространялось ли наведенное Фридой забвение на всех вообще, или же из него существовали исключения? Почему одно лишь имя Леви заставило Эрвина очнуться? Ни Майк, ни Ханджи, ни Моблит, ни Нанаба не помнили ничего, как и все остальные. Будто Фрида каким-то образом создала мир, в котором разведкорпуса никогда не существовало… Но — как ей это удалось? И что еще включали ее возможности? Теперь, когда Эрвин помнил ее нечеловеческие глаза, он не мог не задумываться о связи королевской семьи с титанами. Если существовал способ заставить людей забыть свои жизни, разведкорпус, то… О чем еще их всех заставили не вспоминать? Действительно ли человечество ограничивалось запертыми в клетке стен?

Вопросы и предположения, одно безумнее другого, роились в голове. Эрвин сам не заметил, как ноги вынесли его к выходу с ярмарки и понесли дальше по знакомым улицам. Теперь он точно знал, что уже бывал здесь: ходил этими мостовыми на прием в главный штаб на доклад к Закклаю, а этим переулком направлялся ко входу в подземный город, а та дорога вела к главной площади и королевскому дворцу…

Мелкий моросящий дождь то начинал накрапывать, то стихал, но тучи так и висели над городом плотной серой пеленой. Почти такая же пелена плотно окутывала умы людей… К счастью, с Эрвина она наконец спала. Он плохо представлял, сколько бродил по столице, механически переставляя ноги. Но когда вихрь мыслей-воспоминаний в сознании улегся, оставив за собой легкое головокружение да слабость в коленях, он обнаружил себя неподалеку от таверны, в которой договорился встретиться с Майком и остальными. Вчера — а будто целую жизнь назад. Они гадали, лишился ли он рассудка. Теперь Эрвин знал ответ, но легче его положение не сделалось.

Подавив первый порыв зайти в гостеприимно раскрытые двери, чтобы поделиться совершенными открытиями с товарищами, Эрвин решительно двинулся дальше, в сгущающиеся сумерки и опускающийся туман. Беспамятство не помешало им всем встретиться вновь. Даже не зная, сколько всего они прошли рука об руку, Майк снова всего за десяток дней успел стать ему другом. Именно поэтому Эрвин не мог рисковать ими. Здесь и сейчас никто из них не умел пользоваться оружием и УПМ, а значит, ничем не помог бы ему. Будет лучше, если они все останутся в неведении, пока он не найдет способ или вернуть им память, или рассказать обо всем, когда это станет безопасно. Потому что если его план завтра провалится… Что же, в таком случае им, возможно, лучше не знать ничего вовсе и прожить свои жизни долго и счастливо, будто разведки и впрямь не существовало.

Долго и счастливо — именно так сказала Фрида, прежде чем сотворить все это. Не того ли она и пыталась добиться? Сделать их счастливыми, на свой лад? Как сама представляла себе счастье. Эрвин не мог похвастаться тем, что хорошо знал историю королевской семьи, но кое-что помнил. Лет десять назад, когда он сам только вступил в разведку, умер младший брат короля, Ури Рейс. Фрида тогда была подростком. Должно быть, это событие сильно повлияло на нее.

Вопрос состоял в том, все ли члены королевской семьи обладали подобными силами и какова была их природа? Впрочем, для поиска ответов еще придет время. Сперва — Леви, остальное потом.

Для осуществления задуманного Эрвину требовалось УПМ и немного удачи. И если удача от него не зависела, то достать привод предстояло чем быстрее — тем лучше. По закону, использовать УПМ на центральных улицах вблизи дворца разрешалось лишь в исключительных случаях, чтобы не испортить богатую лепнину на фасадах зданий. Обычно патрули ограничивались пешим обходом, не поднимаясь в воздух, а вот ближе к окраинам и особенно у входов в подземный город носили УПМ. Здесь Эрвин и собирался охотиться.

Найти подходящего кандидата не составило особого труда. Хорошая зная повадки военпола, он устроил засаду у таверны с дешевым пойлом. В таких охотно привечали рогоносцев — как называл их Леви — чтобы они закрывали глаза на возникающие между посетителями конфликты. Пришлось подождать, когда солдат подходящей комплекции выйдет на улицу после приятно проведенного вечера и двинется к проулку, чтобы отлить. Его товарищи остались внутри — какая удача! Притаившись за коробками, ящиками и прочим мусором, Эрвин наблюдал, как выбранная им жертва нетвердой походкой проходит мимо. Парень даже дернуться не успел, как оказался в удушающем захвате. Сопротивлялся он так себе, мешало выпитое. Когда тело в его руках обмякло, перестав дергаться, Эрвин мягко опустил его на мостовую, чтобы не причинять больше вреда, чем необходимо.

Первым делом он проверил баллоны с газом, после чего облегченно выдохнул — под завязку. Затем прибирал к рукам винтовку и обчистил карманы, чтобы нападение выглядело как ограбление с целью наживы. Осталось самое сложное. Когда-то давно во время обучения в кадетке они соревновались, кто быстрее облачится в УПМ. Эрвин удерживал лидерство в отряде целых полгода! Жаль, их не тренировали снимать ремни привода с бесчувственного тела, такой навык бы сильно сейчас пригодился. Кряхтя и ругаясь шепотом, Эрвин кое-как избавил свою жертву от УПМ, после чего надел крепления на себя. Получилось не идеально, но вполне терпимо. В воздух точно поднимется, даже с ношей, а большего и не нужно. Оттащив солдата к куче мусора, чтобы его не заметили с улицы товарищи, Эрвин поспешил прочь.

Если бы он знал, где именно держат Леви, то предпринял бы попытку выкрасть его уже ночью. Однако повозка после суда отъехала слишком быстро, чтобы Эрвин успел проследить ее путь. Действовать наугад он опасался. Пока на его стороне внезапность атаки, но стоит попытаться проникнуть в одну из городских темниц, как охрану ценного пленника удвоят. Единственный шанс отбить Леви — на площади во время казни. Если все пойдет как и сегодня, когда его потащат на виселицу, в непосредственной близости окажутся всего двое солдат да палач. С тремя препятствиями на пути Эрвин справится.

Что делать дальше, зависело от состояния Леви. В любом случае потребуется место, чтобы залечь на дно. Таким местом мог бы стать подземный город, однако у Эрвина имелась идея получше. Правда, сперва предстояло кое-что проверить. Наведаться в подземелья тоже придется, чтобы запутать преследователей — пусть военпол до посинения устраивает там рейды и обыски.

Когда Эрвин только получил первую офицерскую должность, а вместе с ней и право бывать на собраниях главного штаба, то быстро уяснил, что в столице все решает не сила и даже не ум, а хитрость и умение пользоваться информацией. Кто изменяет жене, кто раз за разом проигрывается в карты, кто падок на выпивку, а кто — на незаконные схемы ухода от налогов. Все это давало преимущества там, где их не могли дать положение или должность. Так Эрвин узнал, что один из сенаторов в тайне от семьи содержит недвижимость на окраине для встреч с женщинами, чтобы не светить лицом в борделе. Обычно он появлялся там три-четыре раза в месяц, остальное время в квартире никто не жил.

Как Эрвин и надеялся, пустовала она и сейчас. Когда он пробрался внутрь, со вкусом обставленные комнаты встретили его следами свежей уборки, а спальня — легким ароматом женских духов. Содержимое кладовой тоже кто-то недавно пополнил. Очевидно, сенатор наведался сюда буквально накануне. Тем лучше. Значит, у них будет дней пять в запасе до того, как предпринимать дальнейшие шаги. Но так далеко Эрвин пока не загадывал. Завтра станет ясно, что делать, — решил он.

О том, чтобы вернуться с УПМ ночевать на ярмарку и речи не шло. Однако он еще днем выбрал себе местечко для засады. Часовая башня городской ратуши, возвышающаяся над площадью, идеально подходила для того, чтобы быстро спуститься прямиком к виселице и так же быстро унести ноги. Дальнейший маршрут движения Эрвин выстроил, пока бродил днем по городу. Увести неминуемую погоню на север, чем ближе к одному из разломов в сводах подземного города, тем лучше. Лишь бы сбить со следа. Затем найти укрытие на крыше склада ткацкой гильдии и переждать до наступления темноты. А когда станет безопаснее, отправиться в квартиру.

До башни он добрался без приключений, выбрав ранний предрассветный час, когда оставленные сторожить ярмарочную площадь и виселицу солдаты дремали на своих постах. Мягко надавив на регулятор подачи газа, Эрвин взмыл вверх. Оказавшись на чердаке, он огляделся — не заметил ли кто его маневр. Благо, обзор открывался лучше и желать нельзя. Город внизу спал, укрытый туманными серыми сумерками, безразличный к тому, что собирался сделать солдат несуществующего ныне подразделения.

Облегченно выдохнув, Эрвин упал на пыльный дощатый пол. С полчаса он позволил себе лежать неподвижно, вслушиваясь в собственное сердцебиение. Готовясь. Леви бы уже высказал за то, что валяется среди голубиного помета. Эрвин как наяву увидел его сузившиеся в отвращении глаза и грустно улыбнулся своим мыслям. Скоро. А потом подполз поближе к слуховому окну, от которого больше не отходил, пристально наблюдая за тем, как светлеет небо, а внизу просыпаются торговцы и стража. Как постепенно между ярмарочных рядов появляются первые покупатели, а к виселице стягиваются зеваки…

Когда появилась процессия из нескольких крытых повозок, сопровождаемых военной полицией, Эрвин напрягся. Тело вибрировало от предвкушения скорой схватки. Как и накануне, сперва на свой помост взобрался Найл Доук, один из давешних судей и культист. Каждый из них что-то говорил собравшимся — одобрительный гул толпы, предвкушающей зрелище, долетал даже до часовой башни. Эрвин скрипнул зубами. Уж он им устроит зрелище. Несмотря на винтовку в руках, с такого расстояния он бы не рискнул стрелять. Он не Леви, чей зоркий глаз и нечеловеческая меткость славились далеко за пределами разведкорпуса. А для ближнего боя в его ситуации хватит и штыка.

Наконец, после того, как культист воздел обе руки к небу, из второй повозки сквозь оцепление выволокли Леви. Выглядел он ничуть не лучше, чем вчера. Эрвин в своем укрытии приподнялся, готовый сорваться вниз в любое мгновение. Сейчас — понял он, когда двое солдат потащили Леви вверх к виселице. Но прежде, чем они достигли вершины помоста, а он привел в действие механизм УПМ, в центре ярмарки, где сложили тюки с соломой, в пасмурное небо взметнулся столб пламени. Над площадью прокатился зычный вопль: «Пожар! Горим!» Эрвин знал этот голос. Ханджи.

Если они выберутся отсюда, он ее должник до конца жизни.

Не медля ни минуты, он метнулся вниз. Ветер ударил в лицо мокрой туманной моросью. Отвлекшиеся на провокацию солдаты, которые удерживали Леви, запоздали с реакцией всего на мгновение. Этого хватило, чтобы ударить одного сапогом в грудь, другого — прикладом в лоб. Палачу достался штык в плечо. Упавший на колени Леви вскинул голову. Эрвин только и успел увидеть его расширившиеся от удивления глаза на осунувшемся лице. Времени на разговоры не было. Над ухом просвистел первый выстрел. Это очнулись солдаты оцепления. Впрочем, у них тоже быстро прибавилось проблем: толпа в панике разбегалось от огня, невзирая на людей с оружием.

— Держись, — крикнул Эрвин. Он попытался подхватить Леви одной рукой, но быстро понял, что у того не хватит сил. Поэтому просто взвалил его на плечи, чтобы хоть немного высвободить руки для маневра и послал крюк УПМ в стену ближайшего здания. Погоня началась.

Улицы и крыши замелькали перед глазами сплошной лентой. Только бы Леви не соскользнул в воздухе. Он пытался что-то сказать, но слишком тихо, чтобы голос пробился за свист ветра и гул крови в ушах.

Краем глаза Эрвин заметил, что впереди, у башни, в небо поднялись еще несколько фигур. Думать приходилось быстро. Если не вырваться сейчас, их зажмут в клещи солдаты, преследующие их от площади. Искать укрытие тут или попытаться прорываться?

Лихорадочно оглядываясь по сторонам, Эрвин услышал один за другим два выстрела, два взрыва — и оба преследователя впереди рухнули вниз, оставив в небе дымный след из детонировавших газовых баллонов. Заметить стрелка он не успел, только мелькнул темный силуэт в длинном плаще за одной из печных труб. Путь был свободен.

До складов, где Эрвин рассчитывал отсидеться до вечера, чтобы обмануть преследователей, они добрались с завидной форой. Задыхаясь, он устроил их с Леви в углублении крыши между двух печных труб, расположенных друг напротив друга таким образом, что заметить их здесь со стороны улицы было невозможно. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что его план сработает и он не обрек их обоих на гибель.

Когда пять минут спустя мимо на полной скорости пронеслись преследователи, Эрвин позволил себе осторожно выдохнуть. Чутье не обмануло — солдаты военпола решили, что бандит из подземелий в подземелья и отправился.

Леви в его руках ощущался слишком легким, непривычно худым, холодным, как ледышка. Прижав его ближе к себе, Эрвин плотнее запахнул плащ, пряча его от мелкой водяной взвеси, стоящей в воздухе. Леви не шевелился и дышал тихо-тихо. Когда Эрвин уже решил, что он потерял сознание, послышалось хриплое:

— От тебя несет гнилой картошкой.

— Это плащ Майка, — отозвался в свое оправдание Эрвин. От облегчения, что он успел, Леви жив и они снова вместе, перехватывало дыхание.

Майк и Ханджи, очевидно, верно истолковали причину его отсутствия вчера в условленном месте, но несмотря ни на что, пришли на помощь…

Леви у него на плече завозился и с огромным трудом приподнял голову, чтобы посмотреть на Эрвина. Взгляд его плыл, как у температурящего.

— Эрвин?..

Грудь сдавило с новой силой. До этого самого момента Эрвин не знал, насколько ему нужно услышать свое имя, произнесенное этим голосом. Теперь все наконец окончательно встало на свои места. Леви продолжал смотреть, словно никак не мог поверить в то, что видит. Чтобы убедить в реальности происходящего их обоих, Эрвин тронул губами его сухие обветренные губы и прошептал:

— Я тут.

— Как ты?.. Фрида Рейс, Эрвин, она…

— Фрида, я понял. Она каким-то образом заставила всех забыть. Но я вспомнил. Прочел твое имя в газете и все вспомнил.

— Имя?..

Леви нахмурился, словно нить беседы ускользала, а держать глаза открытыми становилось ему не под силу.

— Ни о чем не волнуйся. У нас будет время обсудить все потом. Тебе что-то нужно, где-то болит?

— Пить…

Свободной рукой, которой не удерживал Леви под спину, Эрвин достал флягу, захваченную с собой из квартиры и поднес к его губам. Тот прижался к горлышку с отчаянием умирающего от жажды. Леви пил с жадностью расплескивая капли, почти давясь, но не отстраняясь. И страшная догадка обернулась уверенностью — ему не давали воды и еды. Отсюда худоба и бессилие. Все то время, пока неведомые силы заставляли Эрвина играть в идеальную жизнь, вполне реальные люди морили Леви голодом.

Если бы Фрида Рейс оказалась сейчас здесь, Эрвин бы не стал церемониться. Плевать на способность подчинять себе и отнимать память. В эту минуту его интересовали не ответы и даже не тайна титанов. А нечто куда более темное и простое по сути своей — месть.

— Кто? — не своим голосом выдавил он.

Леви понял. Тихо, устало усмехнулся, обдавая шею теплым дыханием. Очевидно, выпитая вода придала ему сил, и он заговорил:

— Кенни.

Не такого ответа Эрвин ожидал. Впрочем, он уже не знал, чего ожидать.

— Кто это?

— Кто-кто, дядюшка мой.

— Зачем?!

— Чтобы я не переломал ему остальные кости, пока он мне в темнице свои бредни вещал.

— Он из военной полиции?

Эрвин не мог вообразить, чтобы кого-то другого подпустили к столь важному пленнику. Его вопрос вызвал еще один злой, похожий на кашель смешок:

— Он глава королевской охраны. Сюрприз. Для меня так точно. Всегда думал, что он уже лет десять как червей кормит.

Они с Леви никогда не говорили о родных сверх того, что живых родственников не осталось у обоих. И теперь — это. Впрочем, прямо сейчас были вещи куда важнее. Эрвин убрал флягу и достал завернутую в тряпицу лепешку с куском сыра. Не первой свежести, но возможности найти что-то поприличнее у него вчера не было. Взял, что нашлось в кладовой квартиры сенатора. Знал бы он заранее, что Леви морили голодом…

— Тебе нужно поесть.

Но Леви, казалось, не слышал, продолжая:

— Он все нес какой-то бред, что мы с ним принадлежим к роду Аккерманов и способны образовать связь с другим человеком, аккербонд. Говорил, что хочет проверить: работает ли она в обе стороны или только в одну, возьмет верх аккербонд или проклятие эльдийского крови, что бы это ни значило.

— Поэтому он мучил тебя?

— Поэтому он не пристрелил меня сразу, — поправил Леви. — Но похоже, не такой уж это бред, раз ты тут.

— Раз я все вспомнил? Но зачем ему это?

— Потому он ублюдок? — предположил Леви и тем же будничным тоном без всякого перехода добавил: — Только не давай мне сейчас есть слишком много. Иначе я выблюю все. Как в прошлый раз. Сам я не остановлюсь.

Эрвин весь похолодел. Готовые сорваться с языка вопросы об аккербонде, Аккерманах и Кенни вылетели из головы. Он не питал иллюзий о жизни в подземном городе, однако одно дело догадки и совсем иное — знать наверняка, насколько близко Леви сталкивался с голодом в детстве.

— Ну ты еще поплачь над моей судьбой, — словно мысли читать умел, фыркнул тот без всякого веселья.

И Эрвин отмер. Он достал припасенные хлеб и сыр, отломил по небольшому куску и поднес ко рту Леви, чтобы тот мог поесть. После чего сразу убрал остатки обратно за пазуху. Леви беспрестанно облизывал губы, словно пытался собрать оставшиеся крошки. Крепко зажмурившись, чтобы не сболтнуть лишнего, Эрвин поцеловал его в лоб и крепче прижал к себе, делясь теплом. Холодало. Повисший в воздухе с раннего утра туман только густел.

После нескольких минут тишины Леви заговорил снова, теперь его голос звучал уже не так хрипло, но сонно.

— Ты сказал про Майка…

— По дороге в Митру я встретил их всех. Майка, Ханджи, Нанабу, Моблита. Никто из них ничего не помнит, хотя Майк так и носит мешочек с локоном Нанабы на шее, а у Моблита целая записная книжка с нашими портретами.

— Пожар, надо думать, дело рук слепошарой? — Леви зевнул, притираясь к шее Эрвина холодным носом, как делал перед сном с того дня, когда они стали делить постель.

— Думаю, план поджога принадлежал им всем. Мы договорились встретиться вчера вечером. Но когда я вспомнил все, то не стал впутывать их.

— Правильно, — одобрил Леви и позвал: — Эрвин?..

Словно все еще не мог поверить до конца, что Эрвин прямо перед ним. Тот выполнил просьбу так быстро, будто заранее знал, что от него требуется. Наклонился и поцеловал приоткрывшиеся навстречу прикосновению губы. Когда минуту спустя Эрвин отстранился, Леви уже спал, дыша ровно и размеренно. С серого неба снова посыпался мелкий холодный дождь. Укрыв дремлющего Леви плащом с головой, Эрвин переложил винтовку под правую руку, поудобнее прислонился спиной к теплой трубе и приготовился ждать.

День тянулся неспешно, как заведенная Леви ежеквартальная уборка, от которой не было спасу никому, начиная с командующего Шадиса и заканчивая последним зеленым рекрутом, едва вступившим в разведку. Выкрутиться удавалось одной Ханджи. И то лишь потому, что ее посильный вклад в дело наведения порядка обычно заканчивался еще большим хаосом. Эрвин никогда бы не подумал, что станет вспоминать устроенный ею врыв с улыбкой, а вот поди ж ты… Воспоминания, самые маленькие и незначительные сейчас виделись совсем иначе. Леви в белой косынке на голове и еще одной, повязанной на манер маски, чтобы закрыть нос и рот от пыли. Такой же грозный со шваброй, как и с парой клинков. Поднос с двумя чашками ароматного чая на столе. Смятая постель. Мешочек полыни, спрятанный в шкаф для защиты одежды от моли. Старая рубашка Эрвина, в которой Леви выглядел как в платье. Бледные жилистые бедра, выглядывающие из-под мягкой от частых стирок ткани. Ледяные пятки, прижатые к икрам Эрвина каждую ночь для тепла…

Он снова припал губами ко лбу Леви и услышал тихое

— Эрвин…

Не открывая глаз, Леви цеплялся за его рубаху, словно боялся, что отнимут.

— Я тут, — пообещал Эрвин и ему, и себе. — Отдыхай.

— Где ты был?

Эрвин не видел смысла что-либо скрывать, поэтому принялся рассказывать с самого начала. С того момента, когда увидел шрамы на руке и не смог вспомнить, откуда они. Леви слушал, не перебивая, только держался за рубашку Эрвина и тихо дышал, обдавая шею теплом, пока наконец не задремал.

Спал он беспокойно, то вздрагивая и постанывая во сне, то неестественно замирая всем телом, словно от боли. Не в силах сделать чего-то другого, Эрвин крепче прижимал его к себе и перебирал отросшие волосы на затылке. А когда слышал в бормотании собственное имя, целовал в холодный лоб снова и снова, пока Леви не успокаивался хотя бы на время.

Из-за непогоды сумерки рано опустились на город. Вдалеке колокол на городской ратуше пробил четыре раза, а улицы уже утопали в тумане. Скоро совсем стемнеет. Пора — решил Эрвин. Разбуженный Леви сперва содрогнулся всем телом, но осознав, кто удерживает его, порывисто обнял Эрвина за шею, словно впервые увидел. Тот обнимал в ответ и никак не мог насытиться простым прикосновением.

Несмотря на первоначальную оторопь по пробуждении, смотрел Леви уже куда осмысленнее, да и голову держал ровнее. Он даже попытался отнять у Эрвина флягу, чтобы напиться без помощи.

— Сильнейший воин человечества я или кто? — хрипловато пошутил он.

Эрвин согласно кивнул.

— Сильнейший. А будешь еще и мокрейшим. Пей давай, — и поднес флягу к губам Леви, лишая его возможности протестовать. Тот сверкал глазами, но послушно пил.

— Заляжем на дно в подземном городе? — деловито осведомился он, когда с водой и остатками лепешки было покончено.

— Именно так, держу пари, и рассуждает Найл Доук со своими людьми.

— Чтобы рогоносцы да рассуждали? Не смеши мое УПМ, — закатил глаза Леви. После второй порции еды он заметно приободрился.

— УПМ тебе, кстати, тоже потребуется. Но это потом. Когда военпол решит, что мы убрались из столицы.

— И что дальше?

— Полагаю, нам есть о чем поговорить с Фридой Рейс. И с этим Кенни, — с последним Эрвин жаждал «поговорить» особенно сильно. — Так что для начала найдем его.

— Этот нас сам найдет, — мрачно отозвался Леви.

Эрвин не имел ничего против.

— Тем проще. Мы будем готовы к встрече. Но сперва тебе надо встать на ноги.

Леви недовольно засопел, но спорить не стал.

— И куда мы сейчас?

— Есть у меня на примете одно место.

— Если там воняет так же, как от этого плаща, то я лучше останусь здесь, — предупредил Леви, и настал черед Эрвина закатывать глаза.

Мелкий паршивец, как сказал бы Майк. На сердце стало легко-легко, как не бывало уже давно. С того самого момента, когда Эрвин очнулся в идеальной — ужасающей — версии собственной жизни. Рядом с Леви он чувствовал себя правильно. Так, словно снова обрел крылья и мог все, даже перевернуть Розу, Сину и Марию, если придется. Леви и был его крыльями.

— Что? — Вопрос заставил Эрвина очнуться от собственных мыслей. Леви протянул ладонь и накрыл его щеку прохладными мозолистыми пальцами. — У тебя на минуту стало такое лицо…

Он не договорил, но Эрвин чувствовал, о чем идет речь. Знал, что сам еще долго будет просыпаться в холодным поту от воспоминаний о том времени, когда существовал, не помня Леви. Потому что жизнью это состояние не было.

— Ничего. Рад вернуться домой.

Он склонился к Леви, который встретил его движение на середине пути. Поцелуй длился и длился, неспешный и бережный, словно они знакомились заново. Когда он закончился, они прижались друг к другу лбами, не в силах разорвать прикосновение насовсем.

— Пойдем, — сказал Эрвин, нехотя отстраняясь.

Как и во время погони этим утром, для передвижения по воздуху он устроил Леви у себя на плечах, несмотря на все протесты.

— Как мешок картошки, — не преминул пожаловаться тот, когда они стояли на краю крыши.

— Мешок весит больше раза в три. Поверь моему опыту, я познакомился с мешками весьма близко. Ближе, чем хотел бы, — парировал Эрвин и без предупреждения вдавил регулятор газа, срываясь с крыши.

Ответ Леви потонул в свисте ветра.

Путешествие по городу заняло несколько часов. Эрвин сильно осторожничал и, как не уставал напоминать Леви, тратил слишком много газа. Однако он не хотел рисковать, а потому выбирал окольный маршрут, двигался вдоль окраин, избегая людных мест и всякий раз дожидаясь, чтобы поблизости не было лишних глаз. Последнюю часть пути Эрвин и вовсе преодолел не по воздуху, а пешком по крышам, используя УПМ только там, где это было абсолютно необходимо. После чего на тросе спустил их к задней двери, выходящей на маленький неухоженный сад. Вопреки худшим ожиданиям, их не желала засада, все выглядело точно так же, как ночью, когда Эрвин отправлялся на свою безрассудную миссию. Здесь он наконец вдохнул по-настоящему.

Кажется, получилось… По крайне мере за ними больше не гнались по пятам солдаты военпола.

— Что еще ты скрывал? Жену и выводок детишек? — слабо пошутил Леви после того, как они оказались внутри.

Когда Эрвин спустил его с плеч только для того, чтобы тут же подхватить на руки, Леви не протестовал и не вырывался. Или сил не хватало, или голова слишком сильно кружилась.

— Про жену я тебе уже все рассказал.

— А как же детишки? — несмотря на легкий тон, за вопросом чувствовалось нечто такое, что Эрвин не смог промолчать.

— Мне следовало сразу сказать прямо…

— Эрвин, ты не обязан оправдываться, я не то хотел…

Они так и застыли посреди комнаты, прислушиваясь к звукам с улицы и к дыханию друг друга. Эрвин подумал, что для подобных признаний хотел бы смотреть Леви в глаза, но, с другой стороны, говорить в полной темноте было проще.

— Не будет никаких детишек. Какой бы силой ни обладала Фрида Рейс и остальные члены королевской семьи вместе взятые, даже этого недостаточно, чтобы заставить меня смотреть на кого-то еще. Кроме тебя.

В его руках Леви глубоко, осторожно вздохнул. Наступило молчание, Эрвин ждал, ждал и ждал. И наконец дождался. Леви заговорил, с непривычной осторожностью подбирая слова:

— Ты не думал, что тебе самому выпал шанс прожить жизнь долго и счастливо?

— Один человек сказал как-то, что надо выбирать то, без чего не сможешь жить. Я выбрал.

Вот теперь Леви расслабился по-настоящему, привалился к Эрвину всем телом. Возможно, у него просто закончились силы.

— Этот твой человек совсем поехавший.

«Твой человек» — Эрвину нравилось, как это звучит.