Work Text:
— Oe zola'u ngaru, Anaxagor, — голос Фаенона звучит низко и ровно, тянется спокойно, не спеша, словно он никуда не торопится и знает, что времени достаточно. Нить лежит у него на коленях, конец зажат между пальцами, другой свободно спадает вниз. Он не начинает сразу плести, сначала только проводит по волокнам большим пальцем, проверяя натяжение, ощущая, как они отзываются на прикосновение.
Анакса сидит напротив, слишком строго выпрямив спину, руки его покоятся на бёдрах. Кажется, он боится смотреть на лицо напротив, а потому опускает глаза на руки, концентрируя все свое внимание на этой искусной технике, будто даже отсутствие пятого пальца для Фаенона не проблема. На то, как уверенно он держит нить, как не дрожат его пальцы, словно это не ритуал, а простая, знакомая работа. Песня заполняет пространство между ними, совсем не оставляя места для слов, и Анакса молчит, поджав уши и придавив коленом собственный хвост к земле.
Фаенон начинает плести медленно. Узел за узлом, без спешки, позволяя каждому движению закончиться, прежде чем перейти к следующему. Нить послушно принимает форму, ложится ровно, не перекручивается. Анакса тянется за первой бусиной: его пальцы на мгновение замирают над ней, и только потом он подаёт её вперёд, раскрывая ладонь. Бусина маленькая, тёплая от кожи, знакомая до мельчайшей царапины. Она снята с браслета сестры. Из всех памятных вещей он выбрал именно это, потому что браслет она носила всегда, не снимая, и говорила, что такие вещи держат память лучше мозгов. Это последнее, что он позволил себе оставить от Земли. Не фотографии. Не голос. Только её присутствие.
Фаенон принимает бусину бережно и вплетает её первой. Узел затягивается аккуратно, нить обнимает бусину, оставляя её открытой взгляду, не пряча, и утягивая внутрь плетения. Анакса следит за этим, не моргая, удерживая мысль о сестре рядом с голосом Фаенона, который продолжает звучать, не обрываясь.
— Taw fnelan hu 'ango mì txe'lan, — он не торопится, даёт звуку дойти до конца, прежде чем продолжить плетение.
Анакса подаёт второе украшение молча. Пластиковая фигурка головы голиафа-парусника кажется слишком простой для нити, плоская, лёгкая, почти смешная на фоне живых материалов Пандоры. Она снята с колпачка ручки, которую он носил с собой с самого начала экспедиции, таскал из лаборатории в лабораторию, крутил в пальцах во время ожиданий и расчётов, когда приходилось сидеть и думать, не имея возможности что-то исправить. Эта ручка значила больше, чем должна была. Она была первым предметом, который он взял с собой, когда прибыл сюда, и первым, что напоминало о работе, ради которой он оказался на Пандоре. Он любил голиафов, которых Фаенон ласково называет Кроткими, ещё тогда, по записям и моделям, по тому, как они держатся, не сомневаясь в своём месте. Любовь не исчезла, напротив — теперь встретить этого редкого зверя стало мечтой Анаксы.
Фаенон берёт фигурку осторожно, хотя пластик давно пережил своё хрупкое время. Он подбирает место для неё без примерки, сразу, ведь порядок уже был решён заранее. Нить обвивает плоские края, фиксирует, оставляя форму узнаваемой и не пряча изображение, позволяя его комично большим нарисованным глазам смотреть наружу.
Анакса следит за движениями и вздыхает. Внутри откликается момент прибытия, первый выход, первое ощущение тяжёлого воздуха в груди, первый взгляд на живых голиафов через камеры на вертолетах, которые оказались именно такими, какими он их представлял.
— Oe sweyn ngaru mì txe'lan oeyä, — волокна ложатся послушно, принимая затейливую и необычную форму.
Анакса подаёт следующий предмет молча. Маленький, светлый, почти невесомый на ладони. Молочный зуб икрана. Совсем небольшой, гладкий, с едва заметным изгибом, обмотанный ниткой заранее, так, чтобы его можно было сразу закрепить. Платон был крошечным, когда Анакса нашёл его. Слишком маленьким, чтобы выжить одному. Он помнит, как держал его в руках, как кормил, как следил за тем, чтобы тот не поранился, не сорвался, не остался без тепла. Икран рос медленно, привыкая к голосу, к рукам людей, к присутствию своих сородичей. По всем законам Пандоры — он не должен быть выжить. Как и Фаенон не должен был выжить в огне. Как и сам Анакса, когда его сущность небесного человека раскрыли. Он нашел иронию в том, что нарушивший законы природы приютил такого же нарушителя. Зубик выпал рано, остался на ладони, когда Анакса осматривал его пасть, и он тогда не выбросил его, сам не зная, почему. Для него это стало знаком принятия. Платон выбрал его раньше, чем племя. Потом его выбрала Охема, и он оказался вписанным в общую жизнь, а зуб остался как подтверждение этого пути, короткого и очень личного.
Фаенон принимает его бережно и сразу вплетает в нить, закрепляя так, чтобы он покачивался от движений.
— Oel ngati kameie.
Дальше Фаенон берёт простую бусину. Она лишена узоров, не отражает свет, не цепляет взгляд, в ней нет ничего, что требовало бы рассматривания. Он задерживает её в пальцах дольше остальных, затем укладывает на нить и начинает закреплять. Узел выходит плотным, тугим, волокна собираются близко, почти не оставляя пространства. Это узел смерти, такой, каким он должен быть, узнаваемый даже без слов.
Анакса смотрит, не двигаясь. Для этой бусины у него нет предмета и нет образа. Это момент, когда человек перестал быть тем, кем был. Учёный. Уроженец Греции. Небесный человек. Он помнит это ясно — эта жизнь завершилась не потому, что её отняли, а потому что он позволил ей закончиться. Он встретил свою смерть и принял её.
Фаенон затягивает узел и на мгновение замирает, удерживая нить в руках. Нож остаётся лежать рядом. Лишняя длина не отмеряется. Нить не обрывается.
— Ngaru irayo seiyi ayoe tonìri tìreyä, — следующая бусина ложится в ладонь Фаенона иначе. Янтарь тёплый, полупрозрачный, внутри застыла капля крови, тёмная и живая, не растёкшаяся, сохранённая. Но это не знак утраты — кровь как новое начало. Рождение, пусть и не первое. Анакса подаёт её молча без сомнения. Он знает, что следует дальше и взгляд не отрывается от рук Фаенона, пока он вплетает янтарь сразу после узла смерти, не оставляя расстояния, не делая паузы. Нить принимает бусину, как если бы именно для этого она и продолжалась. Узел здесь другой, мягче, дающий форме остаться открытой. Янтарь остаётся видимым, свет проходит сквозь него, задерживаясь в капле внутри.
Анакса чувствует это как точку, в которой линия снова движется вперёд. Смерть осталась позади, а за ней — рождение нового на'ви, почётного члены Охемы.
Фаенон закончил петь, нить остаётся лежать у него на ладонях, собранная, с бусинами. Анакса какое-то время смотрит на неё, не двигаясь. Потом шевелится, чуть меняет положение, пальцы скользят к сумке, задерживаются на ремешке. По тому, как он не сразу открывает её, как медлит, видно, что он мнётся и сомневается, стоит ли озвучивать вслух то, что вертится в голове, будто есть риск разрушить этот тёплый, хрупкий момент.
— Можно... — он начинает и снова делает паузу. Прежде чем продолжить он прочищает горло и заводит хвост за себя, вытащив из под колена. — Можно добавить ещё кое-что?
Фаенон поднимает голову сразу. Уши навостряются, разворачиваются вперёд, он наклоняет голову чуть вбок, внимательно всматриваясь за чужими движениями.
— Что? — спрашивает он.
Анакса достаёт из сумки небольшой брелок. Ракушка, обточенная до гладкости, вырезанная в форме солнца, без острых краёв, светлая, простая. Он кладёт её на ладонь и только потом подаёт вперёд. Солнце в ней узнаётся сразу — тот же знак, который повторяется на элементах одежды Фаенона, в узорах и мелких деталях, которые тот выбирает для себя.
— Я хотел бы... — Анакса снова запинается, затем продолжает ровнее. — Добавить тебя. В эту ээ... Нить. В свою жизнь.
Он держит ладонь раскрытой перед Фаеноном. Тогда он берёт брелок из его ладони, на мгновение задерживает в пальцах, затем кивает. Уши приподнимаются, хвост делает короткое движение за спиной.
— Конечно, Ма'Накса, — говорит он негромко и снова берёт нить в удобную для плетения позу, раскладывает её на ладонях, примеряется, где будет крепче держаться. Ракушка ложится между узлами, и голос с песней возвращается, тихий, ровный.
— Ngaru irayo seiyi ayoe, — пальцы затягивают узел, проверяют натяжение. Маленькое солнце свисает с нити, ударяясь об зубик.
— Srrìri tìreyä, — нить скользит между ладонями и останавливается на первой бусине.
— Ma Eywa, ma Eywa.
Фаенон отпускает нить. Анакса смотрит на неё долго. Нить лежит между ними, и кажется, что кто-то за ними наблюдает.
Теперь у этой маленькой бусинки есть имя, путь и взгляд, который следует за ней.
Эйва приняла его.
***
Oe zola'u ngaru, Anaxagor,
Taw fnelan hu 'ango mì txe'lan.
Oe sweyn ngaru mì txe'lan oeyä,
Oel ngati kameie.
Ngaru irayo seiyi ayoe
Tonìri tìreyä.
Ngaru irayo seiyi ayoe
Srrìri tìreyä.
Ma Eywa, ma Eywa.
Я приветствую тебя, Анакса,
Небесный человек с мягким сердцем.
Я храню тебя в своём сердце,
Я вижу тебя.
Мы благодарим за ночи жизни,
Мы благодарим за дни жизни.
Нашу Эйву, нашу Эйву.