Work Text:
Строки из длинного безжизненного кода, нули и единицы, песком сквозь пальцы сыплются, утекают – и оттого не знает Путешественница, зачем и для чего – правда также, песком сквозь пальцы, обращается в ничто.
Все лучше, чем застывшее в глазах стекло и участие в агонии под треснувшим небом. Доверие Жертвы в обмен на всемогущество – условия под стать сделке с дьяволом.
Сознание слишком громко трещит, затмевая все мысли, увидевшее катастрофу своими глазами. Сознание усиленно пытается заставить онемевшее тело шевельнуться, разомкнуть губы, стиснутые в плотную, напряженную нитку. Сознание рыдает в полнейшем молчании от страха быть задавленным. Сознание, сражающееся с рассудком за право говорить, с крахом проигрывает вновь, оставаясь в тени лжи – ослепительной и успокаивающей.
– Ты останешься одна, не сдержишь слез – не сдержишь горя и утраты.
– Ты лишишься всех, кого любила, но я навсегда останусь с тобой отголоском вины.
– Если Луна обрушится людям на головы, расскажешь мне свою теорию о том, что будет дальше, Сошедшая?
Люмин запрокидывает голову, в иллюзии собственного разума видит Дотторе как ангела, как неограниченное бренным телом существо – и теряет сознание вместе со здравостью. Кумир из него так себе, да и ближний, впрочем, тоже: вот он, во всей своей красе – бледно-размытый, новое Божество в буквальном его проявлении, с устройством, как гало, возвышающимся над головой, чтобы исправить старый мир, чтобы переписать все и заново слепить личность, чтобы забыть древние Порядки; не человек и не наместник Селестии, и навряд ли его можно назвать прежней копией с последней встречи, красным, быть может, горят глаза – луной; той самой багровой, проклятой, ослепительно-яркой луной, таящейся в его изобретении.
Луны, однако, украдены.
Одна совсем-искусственная искушает: «Прими меня, и не придется больше унижаться».
«Послушай меня.....».
«Фитохромный хвост от комет тянется, светятся фосфором стыки трещин нашего ложного неба, и я достану для тебя самый лучший осколок, короную аккреционновым диском праведную уставшую тебя, зачерпну свет и соединю нижние и верхние слои водорода, гелий выжму до капли, чтобы ты исчезла окончательно и бесповоротно».
«Гения не обманешь, Люмин».
Вот он – ученый, познавший неконтролируемую силу; по крови своей – чудовище, вышедшее из отравленного сознания Алого Короля. Не важна неудавшаяся коронация куклы, не важны Светочи, не важна победа в бою, не важна смерть и знание о цене жизни — ничего не остается, кроме запретного и истинного.
Как там в Сумеру говорят? «Как ни старайся, не отрастит персик зайтун цветок падисары»?
Перед ней самое настоящее чудовище. Вечно голодное, вечно жаждущее ценного ресурса, и безумие всегда граничит с гениальностью.
Из-за их невнимательности теперь он – погибель человечества. Единственное, что остается неизменным, – сокровенное-далекое, но громогласное прикрытие «во имя науки».
– Ты когда-нибудь видела, как погибают звезды?
Самое настоящее чудовище подталкивает ее в бездонную пропасть. Туда, откуда не будет выхода — в самую бездну. Туда, где Тейват обрывается. Туда, где вскоре она сможет пасть героически. Самое настоящее чудовище очаровывает речами и улыбается ей с нежностью, прячет лицо за холодным серебром, за которым читается лишь космическая пустота; самое настоящее чудовище касается пальцами ее предплечья, пододвигается ближе, от прикосновения кожа вздувается пузырями, и Люмин шумно вдыхает воздух, сипло, почти хрипло, вздрагивает, зажмуривается, усилием воли напоминая себе, что это все не по-настоящему.
Это – беда, к которой никто не был готов. Которую никто не ожидал.
...ровно также, как не ожидала она сама предложения бок о бок стоять.
Все это – отсрочка неизбежного.
– Жалкое зрелище, – Дотторе слышит ее мысли рассказывает в лабиринтах снов, видится в каждом лице; видится в каждом кровавом, измазанном росчирке, в снежной стуже, среди кристаллического льда, видится до той поры, пока может себе позволить вскрывать ее суть раз за разом актом сближения и высшей благодати. – Столько слов об этом было, а на деле – звезды взрываются каждый день, и никто на них внимания не обращает, понимаешь?
Люмин застывает ледяной статуей. Ее меч ломается, лезвие распадается на осколки, и рукоять падает на землю – в руках пусто. Люмин видит искажение пространства, не слушает почти. Нет, нет ей дела до философии прямо сейчас. Она чувствует себя так, будто кто-то из раза в раз изменяет ход действительности: вспышка самой яркой звезды ударной волной сбивает с ног, выжигает глаза с особой любовью, вплетает золото в соломенные волосы, заливая его, раскаленное, в крапинки радужек, жаром слизывает с ее черепа кожу – и здесь, в шатком подсознании, смешанном с реальностью, от храброй Путешественницы ничего не остается. Ни лучика, ни звездной пыли.
– Некоторые из них взрываются особенно ярко, возрождаются, раскаляя, те, что угасают и обречены на гибель.
Дотторе картинно задерживает взгляд на собственной ладони, так же картинно прикладывает ее к сердцу. Нельзя говорить об убийстве так спокойно, нельзя признаваться в собственных целях так небрежно, но ему дозволено, и Дотторе смеется, чтобы сгубить человеческое в себе, потому что для того, чтобы взрастить божественное, нужно отказаться от себя, истязать себя, изуродовать себя. Смеется тихо, с насмешливым наставничеством, улыбка застывает во времени, пока его тело предается метаморфозе, пока мир кричит о помощи, захлебывается в отрицании стой прошу не смей СПАСИ МЕНЯ СПАСИ ЛЮМИН, пока срываются стрелки часов, раскидывая по бескрайнему небу кометы и метеоры, сверхновые и красные карлики, черные дыры и теорию большого сжатия.
– Отлично, замечательно, браво, – она не узнает свой голос, щурится, пытаясь взглянуть на него, но смотрит куда-то вскользь. Позади — пепелище; кладбище мертвых, мор и эпидемия, коллекция жителей Нод-Края, что идентичны самим себе только оболочкой. Тошнота поступает – Дотторе смотрит на нее, как на божественное благословение, прощупывает, как естественно напуганно бьется скерцо ее пульса она снова слишком ушла в себя, слишком отвлеклась, а он, кажется, не в себе от той мощи, что подчинил.
– Можешь ли ты верить, что твои друзья дадут тебе ответы?
«Зачем ты это спрашиваешь?».
Люмин вспоминает меланхолию ее Луны – где ты, когда ты так нужна? Вспоминает слишком серьезный взгляд Предвестницы Фатуи. И Кирилла, и Лауму, и чистейшего Ангела с веселым воином вспоминает, и дорогого сердцу близнеца. Вспоминает, как тяжело далась победа над одним из Грехов. Все, видимо, стало намного хуже: Луна оплот страданий, Луна не добросердечна и не различает своих личностей, кроша кости мерзостям в собственной симуляции Второй из Предвестников протягивает ей руку – чтобы изувечить и изуродовать, испить и ничего не оставить – не для вивисекции, для научного интереса.
– Я уважаю тебя, я и Царица могу спасти тебя, закончить твои страдания.
Это все не по настоящему, думает она, повторяет себе, как мантру «тыничегонедобьешься», но крупная дрожь сотрясает, чужое дыхание слышно и ощутимо на щеке, голос его – знакомый и незатихающий – холодная резкость и тысячи смертоносных игл, прокалывающих мучительно.
– Зачем? – шепчет Люмин. – Зачем пытаться сражаться, если помощь нужна мне самой, Дотторе? Ах, нет, погоди, можешь не отвечать, мы оба знаем, чем все закончится.
Крио светится у правого уха, переливается лазурью и раскачивается, и Люмин кажется, что качается она тоже, когда попытка не чувствовать себя дезориентированной проваливается от щелчка его пальцев.
Земля уходит из-под ног.
– Изнаночно мучающее содержимое тушит твою разум.
Хмыкает – может, Сошедшая с мятежной неприкаянной душой правда ослепла, чтобы никогда больше не увидеть надежды, может, она успеет что-то предпринять, может, смиренно растворится в забытье эфира.
– Неосмотрительно.
Голос его звенит и полон презрения:
– Разочаровывающе.
И последнее:
– Не хочешь становиться единым целым, не хочешь поддаться. Так может, позволишь мне рассечь тебе горло, если не готова пойти на жертвы, м?
Она кружится, уносится разгоряченным ветром, рассыпается на миллиарды частиц, хрупких, как стекло. Не умирает, боли не чувствует в привычном понимании, не размазывает ее сингулярность и не плавит элементальная энергия, но пронизывает, разбивает боль иная – ужасная, до ненависти невыносимая. Не для того они здесь, чтобы положить конец всему путешествию. Не для того это представление, чтобы она забыла, кем он был раньше, и что ему пришлось преодолеть – за знания в ответ нужно заплатить высокую цену.
Единственное, на что она способна, — вспоминая свои цели, упрямство собственное возносить в абсолют.
Щелчок, щелчок, щелчок – сбоит все помехами, идет трещинами, тьма возрождается, выскребшая весь свет, все звезды и яркие всполохи, поглотив их в своей однотонной черноте.
Щелчок – она отшатывается, падает на колени, хватаясь за горло в тщетной попытке сделать вдох, но воздуха мало. Голова болит, кажется, раскалывается. Все видимое в глазах обагрено до красного, редеет, закрашивая смертельно-белый стерильности и смерти.
– Твое сотрудничество – недосягаемая цель.
Прежде, чем Люмин успевает отпрянуть назад, Доктор наклоняется к ней, так близко, словно хочет взглянуть на ее лицо. Синие волосы каскадом падают вниз.
— Но ты — мой самый лучший эксперимент.