Chapter Text
Выезжать собираются рано, когда первые лучи солнца только-только выглядывают из-за горизонта, накидывая на пустынную окраину Кенджу нежно-белую вуаль рассвета. Хенджин допивает свой утренний кофе уже в машине. Дешевая и посредственная баланда из 7/11, сигарета и разогретый в микроволновке кимпаб — завтрак не предвещает хорошего дня, и настроение у Хенджина уже заранее паршивое. Прислонившись лбом к холодному окну, он нетерпеливо бьет костяшками по стеклу. Минхо наскоро оборачивается, предупреждающе поднимает ладонь, мол «подожди секунду». У Хенджина нет ни секунды, ни терпения на нее, но кто ж его спрашивает. Минхо с Чаном прощаются на тротуаре перед хостелом. Долго и омерзительно, как будто не на день расстаются, а на целый год. О чем говорят, Хенджину не слышно, а читать по губам он не умеет. Если что-то по делу — Минхо расскажет ему по дороге, а если нет — то Хенджин и не хочет знать.
Минхо улыбается украдкой, уворачиваясь от поцелуя в висок, и Хенджин чувствует, как кофе просится назад. Странно видеть от них, таких серьезных и взрослых, такие глупости. Все-таки работники культуры, на двоих три степени, а хихикают, как школьники. Хенджину тошно и завидно. Когда Минхо садится в машину, кончики ушей у него красные, как от мороза. Очаровательно, хоть лупись башкой о приборную панель, но поранить лицо будет обидно.
Минхо забивает маршрут в навигатор. Едут в такую глушь, что вводить приходится цифрами. Святилище Солнца — слишком громкое название для полуразрушенного храма, пары пагод и каменной башенки на вершине горы. Абсурдное и унылое место в полутора часах езды от древней столицы. Башню, пусть и построенную еще до короля Седжона, даже башней то считать сложно — так, что-то вроде конуса чуть выше человеческого роста. Предположительно, важное церемониальное место некогда жившего на местных горах народа. Конечно, не ровня Чхомсондэ, но и доподлинно исторических построек на полуострове сохранилось недостаточно много, чтобы дать наследию нации бесследно исчезнуть в диком лесу. Только вот народа того в горах уже давно нет, и ни теперешним местным, ни столичным туристам, нет никакого дела до средневековых камней. Добираться туда тяжело; населенных пунктов рядом нет; да и храм, и пагоды были построены сильно после войны, потом неудачно перестроены в 90-е, и никакой исторической ценности не представляют. А после того, как в начале 00-х район совсем опустел, поклонится Солнцу приходят разве что птицы. Раз в пятилетие, может, группка неравнодушных столичных студентов откроет сбор средств на восстановление храма, но пока дальше установки указателя на главной дороге дело не сдвинулось.
Будь Хенджин птицей, полетел бы куда угодно подальше отсюда. Им в Галерее в принципе нет никакого дела до камней, не Сеульский музей все-таки, но концепция выставки к Солнцестоянию предполагает образы от древнего шаманизма до русского космизма. Нащелкать кадров, зарисовать, описать, в идеале поболтать с местными, вот и все. Даже не экспедиция, а так, приключение на сутки. Будь Хенджин птицей, ему бы за такое не платили.
Два термоса — один с кофе, второй с кипятком — несколько пачек острой лапши и запас самгаккимпабов в сумке-холодильнике — вайбы летней школьной поездки. Они с Минхо вдвоем среди поросших лесом гор и мелких озер — почти сюжет его влажной фантазии, если забыться и представить, что Чан не ждет их возвращения в хостеле. С каждым новым проворотом колес, на душе у Хенджина становится легче.
Едут долго. Город заканчивается быстро: на смену автомастерским приходят пансионаты, которые также быстро сменяются фермами, которые в свою очередь переходят в бесконечные рисовые поля. Из-за гор приходится ехать в объезд: сначала вверх, и потом вниз и вглубь. Пока Минхо сосредоточенно следит за дорогой, Хенджин снимает видео с природой в сторис. Минхо хмурится, хотя во включенном им же плейлисте только легкая женская попса. Может, это действие недосыпа, а может перспектива застрять с Хенджином на целый день в глуши его совсем не радует. Хенджин пожалел бы его, не будь ему самому так радостно.
Когда Минхо отказал ему в первый раз, Хенджин так опешил, что сначала даже не понял.
- В смысле нет? - помнит, что отшатнулся, чуть не полетев с тротуара. Сигарета в руке дымила Минхо прямо в лицо, и тусклый зеленый свет фонаря отражался в его колючем взгляде.
- Ебу дал? - Минхо поднял руку, кольцо на безымянном пальце блеснуло едва заметно — нож Хенджину под ребра. До этого его ни то что так прямо, вообще никак не отшивали.
Отказ колет, и при виде лица Минхо мысли сами роятся и бесятся злым ядовитым клубком. Оттого, наверное, Хенджин и не может отвезти взгляд. Каждый новый укол, холодный взгляд, раздраженное «ты достал» словно тянут Хенджина все ближе и ближе. Чем сложнее игра, тем азартнее игрок, а Хенджин всегда получал все, что хочет. Стоит лишь чуть-чуть поднажать, и тогда Минхо сдастся, тогда тоже поймет, что лучше Хенджина для него нет. Что они созданы друг для друга.
- У меня что-то на лице? - обернувшись на Хенджина, Минхо резко дает по тормозам. Вокруг на десятки километров ни светофоров, ни лежачих полицейский, и благо ни одной машины в обозримой близости. Хенджина дергает вперед на импакте.
- Ничего, - под пронзительным взглядом Минхо некомфортно, но Хенджин всегда был не из робких. - Ты красивый.
Минхо недовольно фыркает, возвращая взгляд на дорогу:
- Я тебе уже говорил, завязывай с этим. Еще слово, и назад до Сеула будешь добираться на попутках.
Хенджин, может, и привык добиваться своего, но перспектива позорного возвращения домой на поезде его совсем не привлекает.
- Извини, - звучит фальшиво, но Хенджин даже не пытается.
Минхо не отвечает.
Остаток пути едут почти молча. Хенджин приваливается головой к двери и смотрит на пролетающие за окном бесконечные склоны, поросшие желтой травой почти в человеческий рост. То тут, то там на островках черной земли в пучинах бесконечного соломенного моря виднеются очертания каменных пагод и предоккупационных кладбищ. Ближе к побережью горы становятся выше, поля мешаются с низкорослым и густым лесом. Желто-зеленые волны нависают над дорогой, грозясь вот-вот обрушится вниз лавиной и потопить машину под собой.
Еще где-то через полчаса сворачивают на проселочную дорогу. Коричневый указатель со схематическим рисунком храма указывает ровно вверх, вслед круто уходящему склону горы. Машина буксует и кряхтит, тяжело взбираясь по иссохшим черным камням. Едут не долго, но Хенджину кажется, что прежде, чем все четыре колеса встают на бетонированную площадку, гору они успевают обогнуть дважды.
Минхо паркуется рядом с небольшим одноэтажным зданием в традиционном стиле. Резьба на торце покатистой крыши давно стерлась под натиском ветра и дождя; бывшие когда-то ярко-желтыми стены теперь покрыты землянистой пылью, и синие колонны кажутся просто черными балками. Выбираясь из машины, Хенджин щурится. Уже поднявшееся над верхушками гор солнце слепит жарко и близко. Совсем рядом, как будто стоит чуть-чуть подпрыгнуть и потрогаешь рукой. Пробуя свою теорию, Хенджин поднимает руки вверх, потягиваясь.
Минхо, слегка разомнув ноги, подходит ближе к зданию.
- Закрыто, - громко сообщает он. Хенджин подходит ближе и тоже замечает цепь с подвесным замком на двухстворчатых дверях. Не самый теплый прием, но другого ждать и не приходилось.
Минхо несколько раз дергает цепь, но та не поддается.
Сразу решают разделится. Три раунда в камень-ножницы-бумага, и вот Минхо остается внизу у храма, а Хенджин, снарядившись рабочей сумкой и камерой, отправляется дальше вверх — к башне.
Пройдя по остаткам мостков, Хенджин выходит из леса и, вскарабкавшись по почти отвесной каменистой тропинке, наконец оказывается на плоской вершине горы. Все соседние горы отсюда как на ладони: желтые поля, зеленый лес и голые черные камни образуют собой большое лоскутное покрывало, прошитое коричневыми и серыми нитками дорог. Небо здесь еще ближе: облака плывут почти на уровне глаз, и кажется, что одного лишь шага будет достаточно, чтобы самому взойти на небосвод. Воздуха много, и ветер, свежий и порывистый, как океан, должен бы налететь, выбить дух из груди, вскружить голову, но... вместо него Хенджина встречает полная неподвижность. Воздух недвижен. Облака тонкой дымкой висят без движения. В небе не видно ни одной птицы. И ни один шорох, ни один свист и шелест не нарушают плотной торжественной тишины. Хенджин опускает сумку на землю. Он еще никогда не видел горы в оцепенении.
Башня возвышается всего в паре шагов от него. Серая и неровная, по форме похожая больше на бутылочное горлышко, чем на пирамиду или трубу, с коротким и низким туннельчиком входа и окном в крыше, она оказывается чуть больше, чем Хенджин себе представлял. Подойдя ближе, Хенджин наклоняется, чтобы заглянуть внутрь и чуть не падает от неожиданности. В середине башни горит костер.
Что-то внутри движется, и Хенджин замечает внутри человека, сидящего перед костром. Человек поднимается, в шаг доходит до двери, и в свете дня перед Хенджином предстает молодой мужчина. Худой и невысокий, почти даже не нагибается на выходе. Темно-синее монашеское одеяние, четки из желтого камня на руке, но волосы длинные и черные, собранные в тугой пучок на макушке. В нос бьет запах костра — горящее дерево и жженые травы. Дым туманом ползет перед мужчиной, рассеивается облаком вокруг башни, словно тучи ловя в себе белые лучи света.
- Я могу вам чем-то помочь? - голос внезапно низкий, неприветливый, но лицо у мужчины доброе, без капли враждебности — мягкий треугольник, усеянный россыпью веснушек на поцелованной солнцем коже. Свет бликует, и на мгновение Хенджину кажется, что вместо глаз на него смотрят две зияющие огнем дыры.
- Ты кто такой? - Хенджин отшатывается в ужасе, и наваждение проходит. Белые слепые глаза фиксируются на нем, мужчина смеется:
- Это я должен у тебя спросить. Я не ждал сегодня гостей.
- Хван Хенджин, Галерея современного искусства, - Хенджин привычно тянется в карман за удостоверением. - Здесь в исследовательской экспедиции.
Мужчина кивает. Хенджин на всякий случай поднимает удостоверение прямо на уровень его глаз, но тот никак не реагирует.
- Меня зовут И Енбок, я хранитель этого храма.
Хенджин растеряно чешет затылок.
- Храм ведь закрыт. Тут уже лет двадцать управляющих не было.
- Я не государственный управляющий, - Енбок опирается рукой о каменную кладку. - Я здесь по зову сердца.
- Вот как, - Хенджин нащупывает глубоко на дне кармана куртки диктофон. Ему внезапное знакомство только на руку. - Можешь рассказать мне побольше про это место?
Что-то в этой просьбе кажется Енбоку забавным.
- С радостью, господин Хван. Не думал, что молодежь все еще интересуется старыми сказками, - это замечание кажется Хенджину странным. Енбок совсем не выглядит старым, даже наоборот. Все, о чем Хенджин может думать, глядя на него — накаляканое детской рукой солнышко в углу листа. - Проходи, присаживайся. Это долгая история.
- Так вот, - начинает Енбок, когда они усаживаются внутри башни по разные стороны от костра. Внутри душно, дымно и жарко, как в печи. Хенджин снимает куртку, стелет ее на земляной пол и, скрестив ноги, садится, опираясь спиной о покатую каменную кладку. Диктофон остается крепко зажат в его ладони. Сквозь пламя и дымную завесу Енбок кажется неземным видением, галлюцинацией, бликом света в закатный час. Его голос баюкает, обтекает Хенджина, как сказка на ночь в далеком детстве. - Давным-давно в этих горах была деревня, и среди ее жителей было одно божество - Солнце. Рано утром Солнце покидал свой дом и восходил на небо, где целый день дарил своему народу свет и тепло. Когда наступал вечер, Солнце снова сходил на землю, и всю ночь жил как равный среди людей. Люди любили и чтили Солнце как отца за его труд, и сам он никогда не нуждался ни в крове, ни в еде. Но особенно любила Солнце дочь старейшины деревни. Она была прекрасной и очень доброй девушкой. Она всегда была готова помочь старым, и присмотреть за малыми, и все в деревне не чаяли в ней души. Солнце тоже любил ее, и потому решил взять ее в жены. Их свадьбу гуляли три дня и три ночи, только вот дни те были также черны, как ночь. Вскоре после этого дочь старейшины родила Солнцу двух дочерей, и не было на всем белом свете семьи счастливее, чем они.
Так было, пока однажды на деревню не напало войско одной далекой страны. Их генерал знал, что это была за деревня, а потому вел свое войско только по ночам, а днем прятал людей с лошадьми в темных пещерах, которых много в этих горах. Напали они ранним утром дождливого дня, когда Солнце уже взошел на небо и не мог видеть земли из-за туч. То был страшный день: солдаты грабили и сжигали дома, и не щадили ни мужчин, ни женщин. Увидев дочерей Солнца, бывших тогда еще маленькими девочками, генерал приказал отобрать их у матери и отвезти в подарок правителю той далекой страны. Услышав его, дочь старейшины взмолилась, чтобы генерал забрал ее вместо девочек. Она была еще молода и очень красива, да и дочери ее были слишком малы, чтобы привлечь императора, и потому генерал согласился.
Тем временем на небе тучи, видевшие все, что творится на земле, кричали и плакали, но огонь был сильнее их слез. Услышав их, Солнце понял, что случилось, и ночь наступила посреди дня. Только было уже слишком поздно. Войско забрало дочь старейшины и скрылось в пещерах, оставив после себя пепелища и несчастных, израненных людей.
Потеряв жену, Солнце погрузился в печаль темнее самой черной ночи. Сердце его обливалось кровью, из глаз его лились слезы, но он не мог бросить своих людей. Он любил их, и потому ради них каждое утро все также восходил на небо, и каждый вечер спускался на землю. В его тепле бурно и много восходили посевы, строились новые дома, родились новые дети, и скорбь людей постепенно угасала. Глядя на них, Солнце утирал слезы, но сердце его было безутешно, и вскоре из сильного молодого мужчины он превратился в дряхлого старика. День ото дня его свет становился слабее, и бывшие некогда светлыми и теплыми земли превратились в страну вечных сумерек.
Так продолжалось многие годы, пока однажды со стороны моря в деревню не пришла женщина. Она была одета в шелка и бархат, обвешена золотом и жемчугами, но ноги ее были стоптаны в кровь. К груди она прижимала ребенка - мальчика с белыми волосами и белыми слепыми глазами. То была возвратившаяся дочь старейшины, а ребенок тот был ее сын. Сын императора далекой страны.
Пронзав от облаков о возвращении жены, Солнце тут же спустился на землю, и наступила ночь. Обнявшись, они долго рыдали от счастья и грусти, и весь народ рыдал вместе с ними. Однако сердцу Солнца не суждено было излечится от скорби. Вскоре, истощенная дорогой и лишениями дочь старейшины отошла в мир иной, и над страной наступила вечная тьма.
Из немощного старика Солнце превратился в тень самого себя, в едва тлеющий костер, и не было больше ни дня, ни ночи, только бесконечная темная скорбь.
Времена настали темные, но жизнь продолжалась. Урожай не родился, на запасы повадились ночные твари, но сердца людей были сильны. Солнце плакал и жалел людей, но никак больше не мог взойти на небосвод.
Тем временем, дочери Солнца приняли мальчика, как родного брата. Рос он не по дням, по часам, и совсем скоро вырос в юношу. И лицом, и душой он был копия матери. По крайней мере, так говорили ему сестры. Солнце же, пусть и принявший его как сына, не мог выносить вида юноши — слишком больны были его сердцу воспоминания о жене. Но юноша любил его, как родного, да и не было в его жизни отца, кроме Солнца.
Время шло, и лесные твари, подпитываемые темнотой, становились смелее и злее, людям было все сложней отражать их набеги. А запасы при том все больше нищали. Изможденные голодом и вечной борьбой, люди стали болеть. Их измученные тела изнывали от боли, и вместе с тем становились все жестче и отчаяннее их сердца. Люди стали роптать, дети плакать, женщины голосить, а мужчины ругаться. Солнце слышал их речи, утирал их слезы и усмирял их гнев, ведь дети его тоже были с людьми, как и люди были его детьми, но уже никак больше не мог он светить.
Жил в то время в деревне один крестьянин с женой. Жили они счастливо и зачали себе ребенка, но весь срок крестьянской жены пришелся на вечную тьму. Тяжело было ей — вокруг ночь, тревога и страх, и пусть еды поначалу хватало, но чем дальше, тем меньше ее становилось. Крестьянин оберегал жену, как мог, но сердце его как червь точило ожидание самого худшего. Срок подошел, и все также в беспроглядной темноте, родила крестьянская жена сына с белыми слепыми глазами. Ребенок, ни получивший в материнской утробе ни одного благословения даже тончайшего солнечного лучика, родился слепой, как кротенок. И крестьянин не смог боле терпеть. Взял он младенца на руки и принес его прямо к Солнцу:
«Посмотри на него, отец» - взмолился крестьянин. - «Ведь мой сын таков же, как твой. Он не чувствовал твоего тепла, твоего света, и теперь обречен вечно жить в темноте. Мы твои дети и мы разделим твое горе, но наши дети — внуки твои, не должны нести это бремя. Неужели ты не окажешь им милости, неужели обречешь их на вечную ночь?»
Солнце слышал его мольбу, но был слишком слаб, чтобы дать ответ. А крестьянин молил, и собрались вокруг него вскоре все остальные жители и вместе молили Солнце, и бранили его, и сошлись на том, что во благо всех будущих детей, должен он ценой своей жизни вернуться на небосвод.
Дочери Солнца метались и плакали, ведь они понимали, что народ прав, но и отца предать они не могли. А старик Солнце молчал — он бы с радостью отдал жизнь за своих людей, только жизни в нем почти не осталось.
Вдруг, прощупывая перед собой дорогу палкой, вышел вперед сын Солнца и сказал:
«Не серчайте на отца нашего, люди. Его сердце полно любви к нам, нашим детям, внукам и правнукам, только жизни в отце почти не осталось. Отец стар и давно тяжко болен. Я же молод и телом здоров. Во мне плещется жизнь и любовь ко всем вам, и к сестрам моим, и к отцу. Я отдам ему жизнь в цену его возвращения, и наступит день вновь для вас и вовеки для ваших детей».
Много было пролито слез и печали, и скорби, но другого выхода не было. Как мать отдала жизнь за жизнь сына, сын отдал жизнь за жизнь отца и всего их народа. Солнце воспрянул, вновь моложе и краше, чем прежде, но раны души его стали лишь глубже. Он вернулся на небо и, угнетенный вечной виной пред своими детьми, никогда боле не покидал свой пост и доселе. А сын его за свою великую жертву стал горным духом, чтобы вечно здесь на земле просвещать каждый день приходящий рассвет.
Енбок заканчивает, и на несколько секунд все погружается в торжественную, тяжелую тишину.
- Это очень трогательная история, - Хенджин наконец нарушает молчание, с трудом шевеля губами, будто молчал целую вечность. Енбок одобрительно кивает:
- Эта история, господин Хван, произошла на этом самом месте, где мы с тобой сейчас сидим. Люди построили его в память о и тех дня и о той жертве. Они приходили сюда, приносили жертвы Солнцу и его сыну, просили у них защиты и совета.
Осторожно подняв затекшую от долгого бездействия руку, Хенджин трогает древнюю кладку. Камни под пальцами шершавые и теплые, будто нагретые в ясный день солнцем.
- А почему перестали?
- Это было давно, господин Хван. Так давно, что уже и сами горы не помнят, - в голосе Енбока едва угадывается светлая грусть. - Тут всегда было немноголюдно, даже в те далекие времена. Ты, наверное, заметил, что добираться сюда непросто. И тогда было также. Чужаков и случайных людей здесь почти не было и не бывает, и о событиях тех дней кроме меня и теперь тебя вряд ли кто-то еще вспомнит.
- А как ты узнал о них?
- Почти вся моя жизнь прошла в этих горах, господин Хван. Сложно было бы не знать.
Такое объяснение Хенджина вполне устраивает.
- Господин И, ты знаешь, как и какие жертвы приносили здесь люди?
- А как же. В основном то, что всегда могли достать сами. Фрукты, травы, мед — ничего необычного. Сын Солнца был юн, и люди решили, что сладости обрадуют его больше всего. Иногда несли рис или тток, реже другие крупы. Животных не жертвовали почти никогда. Здесь их и так не было много. Могли принести домашнюю птицу, но даже такая кровь здесь не лилась. И людей, конечно, даже по тем временам давным-давно уже никто не трогал.
- А вещи? Монеты, украшения?
- Монеты, может и были, но эти места всегда были бедными, и драгоценных металлов у людей никогда не водилось.
- Ты сказал, что люди просили защиты и совета. О чем конкретно лучше просить сына Солнца?
- О счастье, конечно. Больше просили о счастье в семье, но в и просто в любви тоже, ведь где любовь, там и семья. Хочешь о чем-то попросить его?
Внезапное предложение кажется Хенджину забавным. Он никогда не верил ни ритуалам, ни суевериям, ни молитвам, но и от нового опыта хуже точно не станет.
- Давай попробую, - Хенджин хлопает себя по карманам джинс. - Желание у меня есть, а дать совсем нечего. Не подготовился.
- Ничего. Вот, возьми, - достав что-то из складок своего одеяния, Енбок протягивает руку прямо над костром, совсем не боясь языков пламени. В ладонь Хенджина ложится небольшая связка трав, перемотанных бечевкой. - Брось их в костер и расскажи свою просьбу. А я буду снаружи. Ритуал дело очень личное, - Енбок поднимается на ноги и быстро скрывается в проходе. Хенджин остается в башне совсем один.
Первое, что встречает Хенджина снаружи после окончания ритуала — порыв свежего горного ветра. Он пролетает мимо, колышет траву и деревья на близлежащих склонах, и они отвечают ему гулом, похожим на рокот волн. Где-то вдалеке кричат птицы. Солнце, пусть и скрытое за вуалью быстро плывущих облаков, слепит бело и ярко. Хенджин прикрывает глаза ладонью, щурится, заново привыкая к свету. Минхо, с его рабочей сумкой в руках, ждет на краю площадки:
- Ты чем занимаешься?
Хенджин растерянно оглядывается. Кроме них двоих никого.
- Ты его видел? Куда он ушел?
Минхо непонимающе обводит глазами сначала пустую площадку, а потом и самого Хенджина.
- Ты о ком?
- Ну, мужчина такой, с глазами, - Хенджин поднимает руки к лицу.
- А ты часто встречаешь без глаз? - Минхо хмурится, раздраженные складки залегают на его красивом лице. Хенджин чувствует накатывающую беспомощность.
- Да блин, он точно был здесь. Сказал, что хранитель храма. Рассказал мне местную легенду. Я записал. Вот, послушай, - он отдает Минхо диктофон, но вместо голоса на записи слышен лишь едва различимый треск пламени.