Work Text:
Если бы Куруму попросили описать Аму, она бы сказала радость.
Глупое слово; самый счастливый человек всегда горько плачет внутри, скрывая за множеством масок царапины на душе. А улыбки самая лживая вещь на свете. Куруму повидала их сотни: и болезненных, и насмешливых, и грубых, и радостных, но не могла поверить в их искренность, как бы не старалась. Ей никто никогда не улыбался. Да и разве положенно улыбаться призраку, пустому месту?
Аму…не была из тех излишне жизнерадостных хохотушек, встречающих каждое событие в жизни заразительным громким смехом. Она и вовсе смеялась не так часто, как иные девочки в её возрасте, и обычно украдкой, коротко, словно бы она отчаянно стеснялась своего смеха. Аму была эмоциональной: боялась, кричала, возмущалась, но - подобно первым лучам целебного солнца пробивающегося сквозь тяжелые тучи - за печалью у нее всегда следовала радость. А её глаза всегда оставались чистыми; без тени внутренней тяжести и боли, они всегда смотрели на мир как на величайшую ценности и сокровище, которые нужно сохранять всеми силами. И каждый свой рассказ о всяких глупостях Аму сопровождала широкой улыбкой, от которой на щеках и у глаз у нее появлялись милые морщинки, а Куруму, совсем забыв нить разговора, любовалась ими и ощущала странное тепло в груди, словно кто-то зажег там маленькую свечку.
Если бы Куруму попросили описать Аму, она бы сказала чистота.
И речь была не о внешнем. Куруму внешности не доверяла: незаметная и привыкшая наблюдать за всеми из тени, она часто видела как самые прекрасные люди порой оказываются ужаснее всех, а те, кого клеймили «уродами», заботились о других, ничего не прося взамен. Да и едва ли она - укравшая чужую душу для своих корыстных интересов, и построившая всю свою жизнь на лжи, могла судить их. И оттого для Куруму - пустой внутри и носящей чужую шкуру снаружи, Аму, со всеми своими недостатками и изъянами была чистейшим существом на свете. Конечно, она не была святой и порой совершала поступки, о которых жалела. Но именно эти ошибки и умение понять и принять их делали её лучше всех, кого Куруму встречала в своей жизни. Каждая черточка её характера, каждая грань личности звучали в единой совершенной симфонии, тогда как сама Куруму, собравшая личность из мимолетных отражений других людей на зеркальной глади, была нестройным, фальшивым хором множества голосов. Но лучше так, чем быть безликой тенью. Может какая-то из сворованных масок привлечет внимание Аму, может какая-то из этих масок станет достойна её доверия.
Если бы Куруму попросили описать Аму, она бы сказала свет.
Это был один из вечеров в общежитии. Исполнять обязанности префекта - пусть и не официально - дома Бубн, учась тут совсем ничего и мало зная о порядках Арканы, оказалось довольно сложно, и Аму часто возвращалась практически под ночь. Оттого многие дела по комнате Куруму выполняла сама. Она не возмущалась - ей, давно привыкшей к самостоятельности и одиночеству, так было даже проще. Но в этот раз Аму вернулась раньше, чем обычно, привычно окруженная никогда не замолкающими хранительницами, возмущенная и растрепанная - она кинула сумку в угол и, стянув туфли, рухнула на кровать, подняв в воздух облачко пыли и перьев. Куруму тогда мыла окно, опасливо балансируя на широком, но покрытом трещинами каменном подоконнике. Сквозняк холодил голые лодыжки, отчего по коже бегали мелкие противные мурашки, а грязные капельки воды, от того как крепко Куруму сжимала тряпку, скатывались под рукава спортивной кофты. Начинать разговоры с другими людьми Куруму никогда не умела и благодарила всех ками за то, что Аму часто заговаривала первая, обретя в её лице благодарную слушательницу. Сев на скрещенные ноги, она принялась возмущенно клясть школьные правила, глупые дисциплины, совершенно не помогающие найти понимание со своим я и обязанности префектов. На сокровищах Арканы она всегда смущенно замолкала и Куруму была ей благодарна. Едва ли Аму обрадовалась, узнав, что тот самый воришка, доставляющий им столько проблем, был её приятной соседкой. Аму все сильнее погружалась в свой рассказ, порой сопровождая свои слова жестами и взмахами рук, а Куруму смотрела на неё сверху вниз. Последние закатные лучи солнца, окрасившие небосвод оранжевыми и алыми пятнами, проникали сквозь отмытые участки оконного стекла и окружали девочку на кровати ореолом золотистого сияния. Свет путался в небрежно собранных волосах, целовал щеки и кончик носа золотыми крупинками и пробирался под расстегнутый ворот рубашки к острым ключицам. И Куруму казалось, что это светило не солнце, а сама Аму; тепло и нежно, затапливая все вокруг целительным светом. Теперь Куруму понимала, почему именно её душа могла исцелять другие. Даже многие драгоценные камни на изнанке её любимых зеркал не сверкали так; они излучали лишь холодный, изломанный, мертвый свет, застывающий на гранях. И Куруму казалась себе точно такой же: способной лишь отражать, но неправильно, искаженно, словно разбитое зеркало, приносящее посмотревшему в него семь лет неудач.
Но как бы ей не хотелось окунуться в её свет и раскрыть душу в ответ, в надежде, что это поможет хоть немного исцелится, Куруму не могла. Она зашла уже слишком далеко и путь у нее был только один - идти до самого конца.
Если бы Куруму попросили описать Аму, она бы сказала тепло.
В их комнате были жуткие сквозняки, особенно по ночам: старое дерево оконной рамы противно поскрипывало, а отопление не справлялось и единственным вариантом спрятаться от холода было закутаться в несколько одеял. Однажды Аму, кутаясь в стеганный плед, прижалась к её боку, когда Куруму делала домашнее задание, и разложила свои учебники рядом на столе. Она недовольно ворчала на стремительно остывающую комната и забавно морщила нос, но Куруму не могла разобрать ни слова: её бедро, к которому крепко прижималось чужое, горело огнем, а по лодыжкам, к которым в поисках тепла Аму жала голые стопы, бегали мелкие мурашки. Сосредоточится на домашнем задании от такой близости оказалось совершенно невозможно: мысли так или иначе возвращались к теплу чужого тела, и Куруму, ощущая как от этих мыслей кружится голова и жаром щиплет щеки, думала о том, как они могли бы спать вместе под одним одеялом, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. С тех пор они часто стали заниматься так: прижимаясь друг другу, в гнезде из пледов и подушек. И Куруму казалось, что она совершенно забывала про холод и теперь едва могла сосредоточится без привычного сопения рядом с ухом.
Аму умела согревать: то случайно брошенной фразой, то улыбкой, то чашкой чая и горсткой самодельного печенья. Куруму никогда до того момента не ела не покупное печенье - сама она готовила не особо хорошо, а никто другой для неё никогда ничего не пек. Куруму даже никогда не получала подарков на Белый день. Оттого эти слегка кривоватые покрытые шоколадной глазурью песочные звездочки стали самой вкусной сладостью, которую она когда-либо ела. А огонек в груди, загорающийся рядом с Аму, становился все сильнее и жарче, заставляя её сердце биться быстрей, а кровь бежать по венам, окрашивая кожу незванным румянцем.
Если бы Куруму попросили описать Аму, она бы сказала сладость.
Она практически не пользовалась парфюмом, как все другие. Лишь изредка, вернувшуюся от Мияцуки, её окружало едва ощутимое облако цветочной сладости, морской соли, хвойной смолы и горчинки лимонной цедры - смотря чем из своих запасов тот был готов пожертвовать для одной из своих любимых моделей. Но Куруму любила иной аромат; мягкий, ванильный запах крема её любимых пирожных, на которые Аму в тайне тратила крошки заработанных баллов. Порой ей казалось, что им пропиталось абсолютно все в комнате и, даже если они проветривали, Куруму бы все равно отыскала его ноты, словно впитавшийся в чужие вещи.
Или в её легкие.
Куруму знала, что ей нужны только сокровища Арканы, а все остальные - сор на который не нужно обращать внимания. А весь стыд и страх, разъедающий тело мелкими капельками кислоты, скатывающимися по внутренностям, от столь мерзкого воровства она прятала глубоко в душе, не позволяя себе хоть на мгновение усомниться в правильности своих поступков. Ей нужно было заполучить сокровища любой ценой, ведь Он сказал, что только тогда…Но сомнения, острые, терзающие и без того беспокойную душу, с каждым разом становились все сильнее. Одно дело пользоваться силой хранителя незнакомого человека, и совсем другое - видеться с ним каждый день в школе, слышать, как он переживать об утрате и ощущать, как отпечаток ложной личины тянется к своему хозяину. Куруму думала, что будет испытывать стыд перед этим семпаем, но иное чувство оказалось сильнее.
Она видела, как Аму смотрит на этот облик. Как в её глазах появляется смущение, радость, беспокойство - отблески ярких сильных чувств небезразличия. Так не смотрят на просто знакомых. Так не смотрят на друзей. Лишь на тех, чье присутствие волнует душу сильнее всего на свете. И чем больше Куруму играла эту роль, чем чаще видела этот взгляд, тем сильнее ей хотелось, чтобы Аму так смотрела только на неё. Она понимала, что едва ли это возможно - едва ли кто-то будет с такой любовью смотреть на безликую тень, пустое место, спрятавшееся ото всех под ворохом чужих краденых мечт и стремлений. Но жадность, темная и ядовитая, прорастающая внутри с каждым использованием зеркала для кражи чужой личности, прорастала все сильнее. И она совсем теряла голову, отдаваясь во власть чужих инстинктов - только так Куруму могла объяснить этот поступок.
Аму в её объятьях дрожала, а на щеках горел яркий румянец - то ли от холода, то ли от внезапного похищения. И отчаянно цеплялась пальцами за чужие крепкие предплечья: в попытке оттолкнуть, в попытке ухватится крепче, чтобы не упасть - кажется, не понимал никто из них. Куруму хотелось, чтобы она вырывалась, чтобы она сражалась, а не оставалась в её руках, покорная и порабощенная тяжелой вязью из одолевающих её чувств. От неё пахло еще слаще, чем обычно, и Куруму тяжело вздыхала холодный ночной воздух, неосознанно желая чтобы этот терпкий аромат ванили заполнил собой каждую клеточку легких и заменил собой кислород. А чувство, огоньком свечи тлеющее внутри, теперь напоминало пожар, сжирающий всё до пепелища и оставляя лишь одно-единственное имя, заставляющее сердце биться. Куруму склонилась над ней, выхватывая отражение звездного неба в чужих глазах, а горячее дыхание оседало на губах в немой просьбе.
Но момент был разрушен, а стыд опалил жаркой волной и подстегнул бежать-бежать-бежать, как можно дальше, обратно в комнату. В безопасное укрытие, в котором Куруму могла бы соскрести с себя чужую личину, соскрести с себя всю фальшь, чтобы снова стать привычной безликой тенью. Но сидя на холодной плитке, в темноте ванной комнаты, Куруму рассеянно водила пальцами по губам, все еще горевшим ощущением чужого дыхания. И она нисколько не сомневалась, что губы Аму были бы точно такими же сладкими, как тот самый ванильный крем.
Если бы Куруму попросили описать Аму, она бы не смогла произнести ни слова. Её можно было назвать красивой, прекрасной, доброй, понимающей, громкой, искренней - но все эти слова не могли в полной мере передать все грани её яркой личности. Аму была энергией, бурлящей под кожей и толкающей на подвиги, Аму была симфонией множества слаженных инструментов, Аму была уютом дома в сладости печенья и какао, Аму была светом, очищающим души.
Если бы Куруму попросили описать Аму, она бы произнесла всего одно слово.
Настоящая.