Work Text:
Нет горестнее понимания, что твоя скорбь не уникальна.
Но как же хочется видеть, что именно твою скорбь разделяют.
О, я понимаю это противоречие, выставляя его как щит вокруг своих чувств. Сейчас я понимаю всё и отторгаю всё, и главная причина отторжения — нежелание смириться с тем, что мир лишился будущего, что страна лишились героя… В задницу Неведомого! Слишком патетично.
Однако, что банального я могу сказать, не выкручивая себе язык бессмысленным жалким трёпом? Что сыновья лишились отца, а я брата. Своего любимого старшего брата.
В пекло, мне не с руки бросаться фразами, что я лишился самого себя. Это не первая моя потеря, оставившая во мне тоскливую безнадежность, вгрызающуюся в меня, как голодная псина в дохлую плоть. Словно лишился части тела, души...
Гребаные твари Неведомого, гребаное всё! Говорю как жалкий бард, пытающийся выбить гроши своими трижды траханными песнями о великих страдальцах. Мне не нужно думать об этом, я не умею, не хочу разбирать свою боль, облекая во что-то, я проклинаю все эти возвышенные идеалы. Оставьте их с Бейлором. Это он, мне кажется, мыслил иными категориями, другими ценностями. Он был идеалом, и это ушло вместе с ним.
Проклятый безумец! Из-за своих же идеалов позволил увести себя этому образу настоящего рыцаря, увидел его в жалком простолюдине без рода и истории. В драном сосунке, не имеющего за душой ничего.
Ох, Бейлор, что же ты наделал. Что же мы наделали.
Кажется, я говорил уже слезливую чепуху про лишившихся отца сыновей?
Так вот. Мои сыновья — только из-за уважения к моей драгоценной Дианне не называю их порождёнными пеклом ублюдками — в некоторой мере как раз и лишились отца. Не как Валарр и Матарис, нет.
Как отец я умер вместе с Бейлором, как только нагрянуло осознание, что это трое моих сыновей, плоть от плоти моей, привели его к гибели.
Я, и только я не справился с их отравленными этим миром натурами. Не смог привести их как нечто прекрасное и стоящее. Эти недостойные выродки мои сыновья, порождения всего дурного в этом мире, мои дети.
Убийцы.
Мои мальчики.
Я оплакиваю Бейлора. Оплакиваю себя. Оплакиваю их.
Они — причина моей скорби. Они — результат моего провала. Они — это я.
Сам создал оружие, хах? А чего ждать от наковальни? Чего-то полезного? Доброго?
Я готов в этот момент задушить защитить их собственными руками, живое олицетворение моих грехов.
Дейрон —трусость. Трусость быть собой, кем он должен быть. Всю свою жалкую жизнь бежит от ответственности. Могу ли я его понять принять, если он не хочет принимать меня? Меня, отца?!
Эйрион — высокомерие и жестокость. Раздутое эго на пустом месте. Так стремится красоваться и быть похожим на меня кем-то стоящим.
Эйгон — ненужная жалость, и, ох, эта его тяга любовь к убожествам и доверчивость.
И вот эта ядовитая смесь приговорила моего брата к краху, а моя рука исполнила приговор.
Мои руки. Не могу сейчас смотреть на них, но должен заставить себя. Должен убедиться, что они действительно дрожат, как жалкая псина, просящая немного тепла и еды. Мои руки принесли смерть брату, но они же принимали каждого сына после рождения. Каждого. Я держал их, просто держал, не задумываясь, кем они станут.
Мои руки держали булаву, и этими же руками я поддерживал мальчишек в их первых шагах. Протягивал к ним, чтобы они ухватились за меня.
Я заносил руку для удара на поединке, как заносил её в порыве ярости над своими детьми. Как часто я себя сдерживал, но всё равно гнев на них на себя находил выход.
А после утешал их. Пока они еще хотели этого. В таком же утешении мысленно я тянул руки к телу своего брата, потому что не мог позволить себе сделать это, стоя около него. Не мог позволить из-за того, что моё последнее прикосновение оборвало его жизнь.
И всё же смотрю на свои руки, пытаясь найти в них что-то противоестественное, что-то, что могло бы уверить меня в том, что эти руки несут зло и поражение. Но нет, никаких знаков, гниющих язв, никаких кровавых надписей, обвиняющих меня. Смешно, но я бы смирился даже с чернильным рисунком, изображающим меня в виде летающей ночной твари. Больной и изувеченной. Или же в виде чего-то, что отдаленно напоминает летающего хряка, которого когда-то коряво нарисовало мое маленькое Высокомерие, беззубо улыбаясь и пытаясь сказать, что этот дракон — жирный такой, с выпученными глазами и нелепыми крыльями — это я.
Мое Высокомерие сейчас лежит в кровати, погрузившись в одурманивающий сон после постыдного поражения. Он больше не рисует, выбрав рисоваться и выставлять себя напоказ как символ чего-то могущественного. Эйрион не умрёт, и хоть по нему нанесли столько ударов, но самый болезненный из них — по его самолюбию. Я берегу его сон, как тот кривой дракон из его детских рисунков. Знаю, что он не умрёт, хочу убедиться, что я ещё помню, каково это – переживать у постели сына. Сижу у него, поглощённый сумраком комнаты и своей скорбью — да, да, мерзкая дрянь, я про тебя говорю — и стараюсь осмыслить то, что вижу помимо Эйриона.
Вижу, но еще не совсем осознаю, что именно крадётся мимо моего взора. Крадётся отражением моего горя, насмешливым близнецом моей вины и отчаянным желанием всё исправить, даже если от этого будет ещё хуже. Я смотрю на то, как Жалость, отбрасывая от себя сострадание под грузом самобичевания, проскальзывает в комнату, еле слышно шмыгая носом. Вижу, как крохотная фигурка еле трясётся, пытаясь взвалить на себя такую же вину, как и та, что лежит на моих плечах.
Наконец я замечаю.
Ох, моё дитя.
Кажется, это не стул скрипит от моего движения, а что-то в сломанном механизме в груди трещит. Я уверен, Эйгон видит только мои глаза, горящие и...
Помните, я сказал, что он — отражение меня? Я уверен, он не чувствует своих слёз, которые вот-вот польются из его глаз, но видит мои, чувствует их как свои. Моё дитя, увидевшее старого, неуклюжего дракона. Эйгон боится, будто попал в какую-то страшную сказку, где его герой вот-вот проиграет. Чтобы не смотреть в глаза страху, он отворачивается к брату, понимая, что ещё может успеть...
Тшш, мой маленький мальчик.
Кто сказал, что дракон должен стеречь какое-то одно сокровище?
Я медленно встаю и иду к Эйгону, не желая спугнуть его, не желая уничтожить. Нет, сейчас я не такой дракон.
Стоя около него, я ощущаю все его эмоции, всю его боль, злость, стыд, обиду... Я же говорил, что мои дети — это я. И сейчас разделяю с этой хрупкой детской душой то, что должен пронести один. Рука – самая обычная, не отвратительная лапа чудовища — ложится на плечо Эйгона. Он вздрагивает, и я уверен, что сейчас из его глаз катятся слёзы. Как же мне хочется коснуться его щеки, стереть слёзы, но боюсь спугнуть и его, и свое собственное желание не отпускать из объятий его как можно дольше. Как же мне ненавистна собственная трусость! Трусость дать хоть на крупицу больше ласки, чем они привыкли получать. Отвыкли получать. Возможно, будь я ласков, моя Трусость, где бы она сейчас не была, не топилась бы своём ничтожном существовании вместе с очередным пойлом. И почему я не проведал Дейрона чуть дольше? Испугался сам, когда увидел его лицо с раной, а затем и стыд, который дополнял свежий шрам. Мой позор наследник не хотел, чтобы я это видел, и я оставил его. Такого раскаяния я не замечал у него никогда.
Меня вырывает из секундной задумчивости дрожь моей Жалости.
Ну же, мой юный герой, позволь дракону забрать то, что его по праву.
Я осторожно прижимаю сына к себе, позволяя ему самому дальше решать, нужны ли ему объятия крепче. Эйгон утыкается в меня, а из его рук падает нож. Правильно, дитя, пусть падает. Детские плечи едва подрагивают, и эта легкая дрожь вливает в меня всё то разрушительное, что поселилось в моем мальчике.
Тшш, разреши мне укрыть тебя от этих чувств, они мои.
Мне очень горько видеть это в нём, однако всё сливается в миг болезненного единения. Другой рукой успокаивающе глажу Эйгона, будто легонько оттряхивая его от всей чуждой гадости, что свила в нем гнездо. Мне так многое хочется сказать, и главное из этого, что я не могу винить его.
Да, мне хотелось.
Да, я думал об этом.
Но мне также хотелось, чтобы проклятый Бейлор, мой брат, последний самый близкий после Дианны человек стоял сейчас рядом со мной, живой и невредимый и с ласковой усмешкой рассказывал Эйгону, каким я был в детстве. Что я был маленьким неуклюжим драконом, а Эйгон бы заливисто хохотал.
Но вместо этого рядом с нами тень моего брата, и мне хочется верить — хочется, бездна дери весь этот мир! — что сейчас это печальное присутствие-воспоминание сдерживает нас в наших узах. Эйгон расслабляется, и я закрываю глаза.
Ступай, мой мальчик. Или пойдем вместе, я выведу тебя из мрачного подземелья. Эйгон, понимая без слов, кивает, совершенно по-детски утирая лицо. Мы покидаем Эйриона, выбираясь из тьмы комнаты, оставляя после себя шепот в тенях.
И я хочу верить, что этот мой сын, который ещё не принял решение, кем он будет, сможет ещё долго время избегать власти темноты.
Если только... я вздрагиваю и устало опускаю голову, видя боковым зрением дорогой профиль. Мне нужен отдых, но отдыха не будет ещё долго.
Мы выходим, а я шепчу про себя слова, словно молитву ещё одному божеству.
"Оставайся там, мой брат, охраняй моего сына. Из тебя всегда дракон был лучше, чем я"
Дневной свет не смывает с нас наши грехи, но я веду Эйгона, держа его руку в своей. Ах да, я что-то говорил про уникальность?
Дерьмо овечье.
Нет более щемящего чувства единения, когда ты знаешь, что скорбь принадлежит не только тебе, но ты можешь не только разделить её, но и прогнать от другого.
И спустя несколько дней я по-прежнему бережно сохраняю это ощущение, свыкаюсь с ним, оглушенный тем, что случилось и тем, что не произошло, как дрянная судьба снова выбивает меня на своём отвратительном турнире жизни: мой последний сын, моя надежда паршивец сбегает от меня, моих чаяний, моей боли. Я мечусь, как раненный зверь, абсолютно позабыв, что двое моих старших сыновей всё ещё здесь. Ненадолго, но здесь. А вот младший сбежал жить свою жизнь. Да какую к чёрту жизнь?! У этого молокососа маленького мальчика?! Его жизнь всё ещё моя жизнь, моя!
Довольно скудоумно звучит, не так ли? Эгоистично. По-отцовски.
Я готов разнести всё, что вижу, разорвать всех гонцов, согнать всех лошадей, но лишь бы они нашли Эйгона. Клянусь потрохами всех демонов, я готов вздёрнуть и его, и этого проклятого межевого, траханного во всех грязных ямах, рыцаря. Я готов… И тут замечаю, что маленький засранец любитель приключений внаглую стащил кольцо.
Подумаешь, кольцо, скажете вы. Как будто бы у меня колец нет. В том-то и дело.
Вор украл у вора.
Опускаю голову, начинаю тихо смеяться, как старая ворона.
Щенок мой умный мальчик стащил не просто кольцо, явно желая обезопасить задницу в своих путешествиях, о нет. Он стащил то кольцо, которое я молча взял среди перстней Бейлора. Ну и сорока он был с этими кольцами… Дракон, прошу прощения. Это был секундный порыв, основанный на печали и воспоминании из детства, когда наш тогда ещё будущий прошлый десница рассказывал мне, что в каждой грани драгоценных камней всегда есть отражение того, кто его носил и смотрел на этот камень. Я глядел то на него, то на простенькое кольцо в его руках, искренне восторгаясь тем, какой он умный.
«Пожалуйста, Бейлор, давай посмотрим вместе!»
И мы смотрели, кривя дурацкие рожицы, веря, что так сохраняем память.
Только память нам и остаётся. Поэтому я сдерживаю свою ярость, своё отцовское высокомерие, прекращаю метаться и сдаюсь на милость судьбы.
Мне придётся принять полюбить выбор Эйгона. Это не спасёт меня от бессонных ночей и мучительного ожидания вестей от двух гадёнышей искателей проблем на свои задницы. И я не знаю, кинусь ли обнимать при следующей встрече или выпорю Эйгона. Все небеса, сохраните его, сохраните их обоих.
Небеса и тень брата. Прости, Бейлор, но пригляди и за ними, где бы ты не был
Я ухмыляюсь, на секунду поднимая голову наверх, когда тень пробегает по небу, и будто слышу в ответ насмешливое, но доброе:
«Вы же мне и после смерти покоя не дадите?»
Я знаю, это игры моего разума, тоскующего и опустошённого. Прекрасно отдаю себе в этом отчёт, но сейчас мне остро не хватает этого диалога с братом. И чувствую, таких диалогов будет ещё много.
Да, небеса, сохраните, а уж крепких отцовских объятий и затрещин Эйгон потом обязательно получит. Вздыхаю, понимая, что без шпионов не обойтись, и если надо будет обыскивать каждую канаву, чтобы получить или доставить весточку сыну, что же… Я уверял Дункана, что Дейрон не спал в канавах, но, если будет нужно, я вытрясу из старшего все подробности всех клятых ям и опишу все канавы около нашего замка для Эйгона.
Улыбка касается моих губ, и это настораживает едущего рядом стражника. Я начинаю хрипло смеяться, всё громче и громче, вспугивая ворон и своё окружение, уже зная, что именно сейчас я бы начал писать письмо для него следующими словами:
«Эйгон, после тщательного исследования канав…»
Замолкаю так же резко, принимая обычную угрюмую серьёзность. Обязательно напишу это письмо. Даже если не для Эйгона, а для себя, чтобы помнить, каким отцом я не был, но пытался стать. Мальчик в любом случае вырастет, но я отцом быть не перестану, как бы не доводили меня собственные отпрыски. Как не перестану быть мальчиком, который смотрел на камни в кольцах.
«Смотри, но помни, давай делать так, чтобы отражалось только хорошее, ты же постараешься, Мейкар?»
Громко хлопает ткань знамён под порывом ветра. Процессия движется домой, и у меня впереди долгий путь, чтобы смириться и заново научиться тому, что я позабыл.